Каждый день Феррон приходил к Хелене, чтобы сопроводить её на прогулку — а потом привести обратно в комнату. Настроение его в это время всегда было мрачным, и он насмешливо указывал ей, где находятся выключатели света. Всем своим видом он показывал, что делает Хелене великое одолжение, раз уже она «слишком тупа», чтобы найти их самостоятельно.

Эта снисходительность выводила Хелену из себя: она серьёзно раздумывала над тем, чтобы швырнуть в Феррона камнем, но во дворе нельзя было найти ничего подходящего. Под ногами шуршал измельчённый белый гравий, которым были усыпаны дорожки.

Двор нагонял тоску. Он был безумно скучным и таким же холодным. Пушистый снег падал на землю, но тут же таял, превращаясь в снежную кашу. Ноги сводило от мороза.

Когда Хелена оставалась одна, она выходила из комнаты и бродила по поместью, надеясь найти хоть какое-нибудь оружие. Ей подошёл бы даже мебельный гвоздь. Если Феррон не выйдет из себя и не убьёт её сам к следующему сеансу переноса, она должна покончить с собой.

Она всегда совершала эти прогулки в те часы, когда зимний свет проникал сквозь восточные окна Спайрфелла. Только тогда она могла передвигаться по тёмным коридорам. Она держалась за стену и внимательно следила за дыханием, сохраняя спокойствие и концентрацию.

Но всякий раз, когда она бродила по дому, приходили некротраллы. Они ничего не делали, не пытались остановить её или загнать обратно в комнату — просто наблюдали за ней, стоя без движения, словно чучела.

Хелена пыталась игнорировать их, как она успешно игнорировала и скрипы и стоны дома, и изменчивые пугающие тени. Но их присутствие сводило на нет все усилия — она не могла найти способ покончить с собой, пока за ней следили. Большинство комнат поместья были наглухо заперты, а в открытых Хелена ни разу не обнаружила ничего, кроме старой мебели и бесполезного хлама.

В одной из комнат она нашла картину, спрятанную за разобранной кроватью. Она была небрежно накрыта тканью. Хелене стало любопытно.

На холсте была изображена семья Ферронов. Не Феррон с Аурелией, а молодой Каин со своими родителями.

Атреус Феррон, бывший глава гильдии, был важным человеком в Паладии. Хелена даже смутно помнила его, пару раз они встречались в коридорах Института. У него были хищные, будто ястребиные черты, резко очерченное лицо. Густые брови бросали тень на бледно-голубые глаза. Он всегда одевался элегантно и утончённо, но телосложение — широкие плечи и огромные руки, унизанные тяжёлыми железными кольцами, выдавало в нём потомка кузнецов и торговцев железом.

Каин Феррон стоял рядом с отцом. На портрете он был точно таким, каким Хелена помнила его со времён учёбы в Институте, совсем непохожим на дистиллированную версию, в которую превратился. Лицо у него было полнее, и хотя он был почти одного роста с отцом, он не отличался такой же внушительным сложением. Долговязый, словно ещё неокрепший, Феррон напоминал жеребёнка. Он явно пытался копировать отца: у него была точно такая же причёска, и выражение лица и позу он тоже повторил за Атреусом. Тёмные брови хмурились над карими глазами.

Между мужем и сыном позировала женщина в тёмно-сером платье. Она была стройной, как ива, и с сердцевидным лицом. У неё были серые глаза, острый подбородок и тёмно-русые волосы. Она носила железное обручальное кольцо, не подходившее её изящным рукам. Будь на портрете она одна, Хелена бы никогда не догадалась, что это мать Феррона, но так как они стояли рядом, можно было увидеть сходство — заметить, как она смягчила грубые черты Феррона, сгладила резкие углы. Мать и сын были похожи формой губ, и что-то одинаковое можно было заметить в том, как блестели их глаза.

Хелена так увлеклась разглядыванием лиц, что не сразу заметила, что портрет был незакончен. Ему недоставало деталей: прорисовки аксессуаров, узоров на одежде, которым всегда уделялось много внимания на таких картинах. Как будто что-то прервало работу художника, и он не успел закончить полотно.

Хелена вернула портрет на место. Теперь её мысли вращались, как подброшенная монета в воздухе — она думала то о темноволосом Ферроне с картины, то о бледно-серебристой его версии, существовавшей теперь.

— Воспаление почти прошло, — констатировала Страуд две недели спустя. Она снова приехала в поместье в сопровождении Мандл.

У Хелены перед глазами всё покраснело от того, как долго Страуд сканировала её мозг резонансом.

— Думаю, ты выдержишь сеансы переноса раз в месяц, — заключила она. — Хотя, — Страуд подняла запястье Хелены, чтобы проверить тонус мышц, и недовольно поджала губы, — ты поправляешься не так быстро, как я рассчитывала. Ты каждый день выходишь на прогулки?

— Да. Главный Надзиратель это контролирует.

— А зарядку делаешь? Чем сильнее твоё тело, тем больше вероятность, что перенос пройдёт нормально, и фебрильных судорог больше не будет.

Хелена в изумлении уставилась на Страуд: никто до этого ей не говорил, что у неё были судороги.

Страуд с нетерпением смотрела на неё, и Хелене потребовалось время, чтобы вспомнить, что Страуд спросила про зарядку.

— Да, — выдавила она сквозь зубы.

— Хорошо. Ещё мне сказали, что у тебя нервное расстройство.

Хелена сжала челюсти. Ну конечно, Феррон рассказал Страуд.

— Да. Мне… не нравятся незнакомые тёмные места.

Мандл коротко хохотнула. Страуд не обратила на это внимания.

— Что ж, с этим ничего не сделать, — она продолжила осмотр. — Знаешь, очень жаль, что я не могу взять тебя объектом исследования в свою программу. Я перечитала твои вступительные документы, у тебя редкий резонансный репертуар.

Горло Хелены сдавило.

— Холдфасты любили коллекционировать редких алхимиков, — сказала Мандл.

Хелена закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови.

Страуд кивнула:

— Но когда Главный Надзиратель с тобой закончит, я запрошу разрешение, чтобы взять тебя в программу.

Хелена вздёрнула подбородок.

— Ну, со мной вам не повезёт. Я стерилизована.

Резонанс Страуд внезапно пронзил низ её живота с такой силой, что Хелена поморщилась. Страуд выглядела разочарованной и злой, как будто её лишили ценной игрушки.

— Когда это случилось?

Хелена заставила себя сконцентрироваться на обстановке комнаты и не смотреть на Страуд. Она так тщательно вглядывалась в мебель, что зрение затуманилось.

— Это было одним из условий Фалькона, чтобы позволить мне работать в городе. Вивимантия — осквернение души, происходящее ещё в утробе, и она может передаваться по наследству. Как целительница, я и так дала клятву, что не вступлю в брак и не буду иметь детей, но он… — Хелена сглотнула. — Он хотел быть в этом уверен.

— А ты, конечно же, согласилась, — хмыкнула Страуд, убрав руку. — Думала, что если ты отрежешь всё лишнее, они позволят тебе быть собой.

Хелену обдало жаром.

— Какой был смысл отказываться? — спросила она. — Я же сказала, я уже принесла клятву.

Страуд покачала головой:

— На эту сказку обычно только дети ведутся.

Хелена с непониманием посмотрела на неё. Страуд переглянулась с Мандл.

— А ты не знала? Твоё любимое Вечное Пламя весьма искусно выявляло вивимантов, которые ещё даже не родились. Это когда было, лет тридцать назад? Принципат Гелиос приказал, чтобы все беременности велись больницами Веры. Врачи там знали, на что обращать внимание и какие решения следует предлагать. Какие родители, узнав об опасности, захотят оставить чудовище?

У Хелены в животе что-то сжалось, словно завязалось в узел.

— Мандл росла в одном из приютов. Родители отказались от неё при рождении, она никогда их не знала. Всем сиротам говорили, что осквернение их душ должно быть очищено, и если они будут делать, что велено, они могут оказаться хоть кому-то нужны, — Страуд пожала плечами. — Разумеется, Вера и Паладия нуждалась только в их принудительном труде. И с тобой провернули то же самое.

— Нет, — сказала Хелена. Она тряхнула головой, словно прогоняя наваждение. — Люк был не такой! Он не знал, на каких условиях я стала целительницей, и как работало исцеление. Если бы знал, он бы никогда не позволил мне… У таких людей как Фалькон Матиас всегда были жёсткие взгляды, но Люк… Он хотел закончить войну, а потом…

— Если он не знал, это значит, что он был ведомым и безмозглым, — сказала Мандл. Её мёртвое лицо исказила ненависть. — А ты до сих пор такой остаёшься.

Мандл посмотрела на Страуд.

— Скажешь ей, что Его Превосходительство сделал с Холдфастом после того, как убил?

У Хелены внутри всё оборвалось. Она перевела взгляд с Мандл на Страуд, но та покачала головой.

— Помни своё место, Мандл.

Они ушли, а Хелена осталась сидеть без движения. Она гадала, что случилось с Люком. Конечно, не было ничего удивительного в том, что его не кремировали по всем правилам, но, видимо, они сделали что-то ужасное, раз Мандл решила пытать Хелену этой информацией.

Люк не заслужил той ненависти, которой подвергся.

Хелена была вынуждена признать, что он многого не знал. Но это было не от того, что он был ведомым. Он был принципатом, и это была очень ответственная роль. Он должен был быть религиозным главой и правителем во время войны. Он должен был руководить и сражаться. Нельзя было его отягощать своими личными решениями.

Некоторые выборы нужно было делать без него. Приносить жертвы, не позволяя ему даже узнать о них. Он бы никогда не смирился, его бы это просто разбило. Эта слабость не делала его ведомой марионеткой. Он был человеком. Хелена любила его за то, что он был человеком. Ему не нужно было быть принципатом или любимцем богов. Он был достаточно хорош таким, какой он есть.

Феррон, как обычно, пришёл после обеда, такого же несъедобного, как и всегда. Хелена привычно отправилась взять свой плащ.

— Сегодня не нужно, — сказал Феррон. Хелена замерла, настороженно глядя на него.

Дверь за его спиной закрылась с тихим щелчком.

Он чуть заметно пошевелил пальцами, и Хелену охватил резонанс. Феррон потянул её вперёд. Когда Хелена оказалась возле кровати, он резко взмахнул рукой, и она упала на матрац.

Феррон подошёл. Выражение его лица оставалось скучающим, и только блеск глаз выдавал хоть какие эмоции.

Хелена сжала губы, чтобы молчать. Она старалась выровнять дыхание и побороть его резонанс.

Феррон смотрел на неё сверху вниз.

Она даже никогда не рассматривала такой возможности… А надо было. Она знала, что Феррон не считает её за человека, но он никогда не выказывал ни малейшей заинтересованности.

Как будто бы для этого нужна заинтересованность. Мысли метались в голове, словно птицы в тесной клетке. Почему сейчас? Почему именно сегодня? Страуд сказала, что она стерильна, и он увидел в этом… возможность? Что-то, чем можно воспользоваться без последствий?

Она невольно издала какой-то жалкий звук. Если бы было можно провалиться сквозь поверхность матраца и задохнуться внутри, она бы тут же этого сделала. Она хотела закричать, но быстро поняла, что в поместье это бесполезно.

Хелена согнула пальцы, но не почувствовала резонанса — только болезненную пустоту.

Феррон опёрся правой рукой о матрац возле её головы и повернул её подбородок так, чтобы она смотрела прямо на него.

Её сердце пропустило удар.

Его зрачки были размером с булавочную головку, а всегда серебристые глаза потемнели и были серыми, словно небо перед бурей.

Он коснулся холодными пальцами её кожи. Провёл по изгибу челюсти к виску. Она ощущала тень его веса, готового придавить её. И тут его резонанс пронзил её разум.

Сознание Хелены сейчас напоминало перевёрнутый снежный шар: мысли беспорядочно кружились в голове.

Это не был перенос, но она всё равно могла ощущать Феррона через эту связь. Ему было весело, когда он просматривал идеи Хелены о том, как его убить — этих идей у неё накопилось уже очень много. Он просмотрел их все, ни капли не переживая, и погрузился глубже в её воспоминания, стал свидетелем её осторожных исследований дома, увидел двор, некротраллов, газету, которую она украла, Страуд.

Единственную реакцию, которую смогла почувствовать Хелена, у него вызвали лишь её постоянные мысли о Люке, глубина её горя.

Затем он увидел, как он сам вошёл в комнату, закрыл дверь, Хелена потянулась за плащом. Он закрыл дверь, и Хелена поняла, что сейчас произойдёт.

Воспоминания испарились словно туман. Она по-прежнему лежала на кровати. Феррон с презрением посмотрел на неё и убрал руку.

— У меня нет никакого желания к тебе прикасаться, — усмехнулся он. — То, что ты вообще живёшь в моём доме, уже достаточно оскорбительно.

— Ну спасибо, — отозвалась Хелена. Она могла бы придумать и более язвительный ответ, но голова снова болела, как будто со старой раны содрали засохшую корку.

Феррон выпрямился, и она подумала, что он сейчас уйдёт, поэтому поспешила задать вопрос, который всё это время преследовал её:

— Это ты убил принципата Апполона?

Он замер. Прислонился к столбику кровати, на который крепился балдахин, скрестил руки на груди и наклонил голову.

— Обвинения с меня были сняты.

— Но это был ты. Да? — чем больше Хелена думала об этом, тем сильнее в этом убеждалась.

— А ты не помнишь? — он покачал головой. — Ты вообще что делала во время войны? Учитывая, как с тобой носились Холдфасты, ты могла бы хотя бы постараться сделать что-то полезное, но твоё личное дело самое скучное из всех, которые я читал, — он усмехнулся. — Сколько лет ты просидела в этой больнице? Зачем? Чтобы спасать людей, которым было бы куда лучше, если бы им позволили умереть? Собирала их по частям, чтобы они страдали дальше? — он медленно улыбнулся. — Возможно, Страуд ошибается, и на самом деле ты была на нашей стороне.

Лучше бы он её ударил, тогда не было бы так больно.

Она старалась не думать об этом. Люди, которых она исцеляла — она делала это для того, чтобы они могли сражаться дальше, и ради чего? В итоге их либо запытали до смерти, либо взяли в плен, либо придумали что-то ещё хуже.

Работа целительницей в больнице была тем, за что она держалась. Единственным, за что она не чувствовала вины. Она не смогла спасти Люка, но она спасала других и всё же сделала немало хорошего. Теперь Феррон лишил её этого утешения, показав ей её действия как протянувшуюся во времени пытку.

Она зажала ладонями рот и попыталась отвернуться.

Феррон засмеялся:

— Вас, сторонников Сопротивления, всегда так легко сломать.

Он повернулся, чтобы уйти.

Она всё же проговорила сквозь сжатые зубы:

— Ты не ответил на вопрос.

Он остановился.

— Ну что ж, если ты так настаиваешь, могу и рассказать. Верховный Некромант лично приказал мне убить принципата. Он уже был в Паладии какое-то время и скрытно собирал сторонников, но пока Апполон был у власти, Ассамблея Гильдий не могла рассчитывать на достаточную общественную поддержку. Нужно было дестабилизировать страну, чтобы будущее казалось неопределённым. Принципата невозможно было убить кому-то со стороны: он всегда был окружён паладинами, охраной и кучей народу, поклоняющейся его сиянию. Но к Институту Холдфасты всегда относились довольно небрежно: они были уверены, что любой, вошедший в двери Башни, будет слишком ослеплён их великолепием и не посмеет даже пальцем их тронуть.

Краем глаза она видела, как Феррон поднял левую руку, внимательно её рассматривая.

— Я уверен, ты знаешь, какой занимательный резонанс дарует вивимантия. Запустить руку в его грудную клетку было не сложнее, чем опустить её в воду. Я это сделал, — он сжал пальцы, — и вырвал его бьющееся сердце. Жаль, ты не видела удивления на его лице. Я не думал, что он останется жив в этот момент, но он всё-таки узнал меня. Такого он не ожидал.

Принципат Апполон был добросердечным щедрым человеком, простым и улыбчивым. Он никогда не отказывал в разговоре любому студенту, который подходил к нему. Над нервными первокурсниками он шутил, а к старшекурсникам относился с уважением. Люк был очень на него похож. У них были одинаковые улыбки. Когда Хелена находилась рядом с Люком или с его отцом, она чувствовала себя спокойно, как под летним солнцем.

— Полагаю, твой хозяин остался тобой доволен, — спокойно сказала она, чтобы не доставлять ему удовольствия видеть свою реакцию.

— Весьма. Они все ожидали моего возвращения. У нас был праздничный ужин с ним и моей матерью. Меня называли вундеркиндом…

Хелена взглянула на него. Он задумчиво смотрел в окно, поглощённый своими воспоминаниями.

— Ещё вопросы? — спросил он, подняв одну бровь, словно подначивая её.

— Нет, — быстро ответила она. — Вполне достаточно.