Несколько дней спустя на подносе с обедом Хелена обнаружила записку.

«‎Перенос этим вечером», — было написано в ней угловатым почерком.

Феррон пришёл в её комнату в восемь. Он молча подошёл к её креслу и встал за ним в ожидании. 

Она уже знала, что сопротивляться бессмысленно, и подошла. Её мутило от страха: пугали воспоминания о лихорадке и кошмарах, преследовавших её в прошлый раз.

Когда она села, Феррон снял перчатки и встал за её спиной.

Она смотрела прямо перед собой, а потом он запрокинул её голову.

Теперь он действовал намного аккуратнее, не так, как в первый раз. Видимо, фебрильные судороги стали достаточной причиной для того, чтобы действовать осторожно.

Давление резонанса нарастало медленнее. Хелена чувствовала себя так, будто нырнула слишком глубоко под воду, и когда вес начал ощущаться, стало уже слишком поздно. Резонанс всё больше захватывал её сознание, и все мысли сначала сплющились, а потом раздробились, рассыпались на мелкие осколки. Всё покраснело, а по вискам из уголков глаз стекало что-то тёплое.

Давление загудело, нарастая, казалось, она не сможет больше этого выносить, но тут Феррон проник в её сознание, и они словно слились воедино.

На этот раз ей повезло — или наоборот, не повезло, — но она не выключилась. Она была в сознании и всё понимала.

— Я ненавижу тебя, — прохрипела Хелена, надеясь, что Феррон почувствует, насколько велико её отвращение.

Это был лучший момент для того, чтобы спровоцировать его. Именно сейчас, во время опасной процедуры, когда у него нет права на ошибку. Но Хелена не могла пошевелиться.

«‎Ненавижу тебя. Предатель. Ты трус. Я ненавижу тебя».

Феррон не обращал на это никакого внимания. Он был странно неподвижен, как будто случайно загнал себя в её сознание. На этот раз он даже не осматривался по сторонам. Он вообще ничего не делал.

Спустя бесконечно долгое время он отступил. Он выбирался из её сознания медленно и осторожно, и это было хуже. Это была мучительная процедура, с неё словно долго сдирали кожу изнутри.

Комната вытянулась в тоннель. Всё вокруг было красным, словно свежая рана, а сознание ощущалось освежёванным.

Хелена упала вперёд.

Перед ней появилось лицо. Красное, потом белое. Хелена моргнула, и краснота ушла. Взгляд не фокусировался, руки и ноги онемели. Правую сторону тела свело.

Лицо перед ней было странно бледным. На нём на секунду появилось какое-то выражение, какая-то эмоция, но когда Хелене-таки удалось сфокусировать на нём взгляд, лицо было пустым.

Это был мужчина.

— Всё в порядке. У тебя был судорожный припадок, но теперь всё прошло.

Он дотронулся до её нижней челюсти, где мышцы были напряжены настолько, что казалось, вот-вот порвутся. Она почувствовала тепло, и стало легче. 

— Ты можешь говорить? Ты долго кричала.

Она попыталась сглотнуть. В голове пульсировала боль, словно там сокращалась какая-то влажная перепонка. Во рту был вкус меди. 

Она попробовала что-то сказать, но мышцы с правой стороны всё ещё были напряжены и не слушались. Она прижалась лицом к тёплой руке. 

Хотелось плакать.

Было очень холодно, и холод нарастал. Словно по её телу расползался некий яд, который её замораживал. Она снова попыталась заговорить, но издала лишь тихий звук.

Она ничего не понимала. Она не помнила…

— Кто ты? — наконец выдавила она сквозь зубы.

Множество эмоций отразилось на лице мужчины. Он открыл было рот, но тут же закрыл его снова.

— Я занимаюсь твоим лечением, — наконец произнёс он медленно, тщательно подбирая слова.

Его рука скользнула по её шее, и Хелена испуганно вздрогнула. Кончиками пальцев он коснулся впадины у основания её черепа.

— Спи. Когда проснёшься, ты вспомнишь.

Хелена не хотела спать, она хотела знать, что происходит, но тепло полилось под кожу, будто вода. Комната расплылась перед глазами, всё размывалось, и лицо тоже постепенно исчезало.

— Я тебя знаю? — спросила она перед тем, как закрыть глаза.

— Думаю, да.

Когда она проснулась в следующий раз, она действительно всё помнила. И кричала. Сознание горело лихорадочным огнём. Хелена то приходила в себя, то вновь проваливалась в забытьё. Иногда она помнила про перенос, а иногда чувствовала только растерянность и непонимание.

«‎Беги».

Она должна была куда-то бежать. Но не могла. Ей было что-то нужно. Что-то, без чего она не могла никуда уйти.

Посреди ночи она вышла во двор, чтобы найти это. Ноги не слушались, она с трудом передвигала их. С неба лил ледяной дождь. Она легла на землю, чтобы остыть, унять огонь внутри собственной головы. Если сознание перестанет гореть, она сможет вспомнить, что ей нужно найти.

— Что ты творишь? Ты замёрзнешь насмерть, идиотка! — Феррон на руках занёс её в дом.

Её кожа была холодной. Даже пальцы мёртвых слуг, снимавших с неё мокрую одежду, казались Хелене обжигающе горячими. 

Потом все ушли, и она снова попробовала выйти, но теперь дверь и окна были заперты. Она пыталась выбраться, разодрала о дверь все пальцы, и тогда её привязали к кровати.

Её оставили связанной, и она сгорала, переживая жуткие, пропитанные кровью кошмары.

Стоило закрыть глаза, и она вновь оказывалась в Институте, бело-золотом и сверкающем, каким он был когда-то. Она торопилась на занятия по ступенькам Башни и крепко прижимала к груди учебники. С ней рядом всегда был Люк… и кто-то ещё третий, но даже во сне она не могла увидеть его лица.

Обычные школьные будни. Но потом Хелена моргала или отводила взгляд, чтобы что-то записать, а через мгновение, когда она вновь осматривалась вокруг, мир лежал в руинах. Ученики, израненные, сползали из-за парт, и комната была забрызгана их кровью. Хелена была единственной выжившей после жуткой бойни.

В одном из снов она увидела Пенни. Та лежала привязанной на операционном столе. Пенни кричала, пока фигуры без лиц производили её вскрытие. Группа мёртвых студентов внимательно и равнодушно наблюдала за этим.

В другом сне Феррон стоял посреди комнаты. Его словно специально сюда поставили, чтобы указать на что-то. Из темноволосого юноши, каким его помнила Хелена, он постепенно превращался в бледного серебристого монстра, а весь цвет, который в нём был, кровью стекал с его рук.

Когда лихорадка, наконец, спала, конечности Хелены снова не повиновались ей. Она не знала, сколько прошло времени, но теперь она не могла даже ходить — всё время спотыкалась и дрожала как котёнок. Казалось, её мозг забыл даже такие простые вещи.

Она была благодарна за то, что Феррон не приходил к ней и не требовал соблюдения режима прогулок. Она не хотела видеть его больше: её коробило от воспоминания, в котором она прижалась щекой к его ладони, не помня, кто он такой.

«‎Занимается её лечением»? Это так он назвал то, что делает? 

Она замерла, воспроизводя в голове их разговор. Его медленную речь и то, как он отвечал на её вопрос. Он тогда говорил с ней по-этрасски. 

Она проводила время в постели, и ей постоянно снился Люк. Она вспоминала о нём всё время — но новых воспоминаний не появлялось, только знакомые моменты из её прошлого, от которых сердце сжималось.

Люк никогда не уходил, как бы она его ни просила — и чем бы ни угрожала. Он хандрил и дулся, а потом начинал шуметь всё больше, пока библиотекари сами не просили Хелену вывести его на улицу, словно следующий принципат был невоспитанным домашним животным.

Люк никогда не уходил, как бы она его ни просила — и чем бы ни угрожала. Он хандрил и дулся, а потом начинал шуметь всё больше, пока библиотекари сами не просили Хелену вывести его на улицу, словно следующий принципат был невоспитанным домашним животным.

Когда она стала старше и все дни проводила в лаборатории, он уже не мог просто шуметь, чтобы вытащить её оттуда. Поэтому он угрожал пойти и ввязаться от скуки в какие-нибудь неприятности. Хелена ведь обещала его отцу не позволять ему наживать проблемы?

Она сдавалась, они отправлялись в город, и Люк показывал ей все лучшие места. Красивейшие огненные часовни, огромные соборы, скрытые водные сады, маленькие книжные магазины и уютные кафе.

Все её любимые башни, сады и виды Паладии ей когда-то показал Люк. Она любила этот город его глазами, и теперь жалела о том, что не поддавалась на его провокации чаще. 

Когда Хелена наконец смогла выйти из комнаты, она поняла, что с её сознанием что-то не так. Казалось, дом изменился. Что-то в нём было не таким, как она помнила. Свет падал не под тем углом, окна и двери оказывались не там, где она ожидала их найти.

— Что ж, на этот раз мозг не так сильно воспалён, — сказала Страуд, которая вновь приехала, чтобы осмотреть Хелену. Её резонанс червём двигался под черепом. — Мне не нравится, что у тебя снова были судороги, но с другой стороны, всего один припадок — это уже можно считать улучшением. Думаю, переноса раз в месяц будет достаточно.

Как только Страуд ушла, в комнату вошёл Феррон. Он встал у изножья кровати и устало разглядывал Хелену, заложив руки за спину. Потом спросил:

— Ты знаешь, что уже почти солнцестояние?

Хелена не знала. Она давно потеряла счёт дням. Она знала, что между сеансами переноса прошёл месяц, но не была уверена, когда её сюда привезли.

Здесь, на севере, зимнее солнцестояние означало конец года. Это был один из главных праздников. Южные прибрежные страны, где световой день не менялся столь явно, считали года по лунным приливам, вызванным Люмицией.

— Ты должна была уже уехать отсюда, — Феррон перевёл взгляд за окно. — Но похоже, мне придётся держать тебя здесь всю зиму.

Он произнёс это без малейших эмоций, с полным равнодушием как в голосе, так и на лице. Это была одна из самых странных его черт, к которой Хелена никак не могла привыкнуть — то, как мало порой выражала его мимика, жесты и голос. 

Язык Этраса, как и вся южная культура, был очень живым, с активным выражением эмоций и жестикуляцией. Это сразу выделяло Хелену в Паладии как чужую. В первый же год обучения она научилась крепко сжимать пальцы под партой, отвечая на уроке, чтобы весь класс не покатывался от хохота, наблюдая, как она размахивает руками.

Здесь, в Паладии, ценилось спокойствие и неподвижность. Умелые алхимики лишь слегка шевелили пальцами для точного и контролируемого использования резонанса. Это было заложено в их культуре. Так же они выражали и отношение — максимально тонко. Оскорбления здесь часто принимали форму саркастической лести, и новичку было нелегко это понять. 

Хелена привыкла меньше двигаться и улавливать едва заметные знаки. Она научилась понимать, что улыбка и приятные слова вовсе не значат, что она человеку нравится и что его радует её присутствие. Теперь она замечала за этим то, как сужаются зрачки, как скользит взгляд по лицу, и как ноги повёрнуты в сторону. Всё это было важно.

А считывать настроение Феррона было ещё сложнее. У прочих жителей Паладии язык говорил одно, а тело — другое. У Феррона же тело не выражало ничего.

Он стоял, застыв с пустым выражением лица, заложив руки за спину, и Хелена ничего не могла сказать о том, что он сейчас думает.

— Завтра должны доставить некоторые вещи для тебя, чтобы избавить меня от неудобств. Пожалуйста, — это слово он выделил голосом. — Не воспринимай это как знак привязанности.

Следующим утром ей принесли поднос с завтраком и бумажный свёрток. Внутри оказалась пара ботинок.

Хелена долго разглядывала их. Они были очень красивыми — блестящая кожа, прочная подошва, ровные ряды застёжек. Мастерство исполнения было заметно в каждой мелочи, и Хелена касалась пальцами деталей отделки так, как ребёнок касается хрупкой игрушки.

Когда Феррон сказал, что что-то должно избавить его от неудобств, она и подумать не могла, что речь идёт об обуви для неё — хотя танцевальные туфли давно развалились из-за мокрого гравия.

Она надела ботинки, предвкушая, как отправится на прогулку и пройдёт по коридору, не ощущая стопами ледяное железо в полу. 

Потом она увидела, что в свёртке было что-то ещё, и достала оттуда пару перчаток из овчины странной формы. Они были очень длинными, но не той длины, которая была принята в Паладии для официальных мероприятий. Пропорции делали их больше похожими на перчатки для соколиной охоты. 

Она примерила одну из перчаток и поняла, что странная длина нужна для того, чтобы закрывать браслеты. Так холодный металл не будет обжигать её кожу.

Когда она вышла на прогулку, впервые её руки и ноги не принялись тут же болеть от холода. Ей было комфортно.

Она не чувствовала благодарности в отношении Феррона: его поведение было разумно. После солнцестояния здесь будет только холоднее. Если бы она гуляла раздетой и босой всю зиму, она могла бы заработать повреждение нервов и обморожение. В интересах Феррона было сохранять ей здоровой.

И она не была настолько глупа, чтобы принимать его рациональность за доброту.