Когда Хелена проснулась утром, воспоминание о Люке эхом отдавалось в её сознании. Она снова и снова прокручивала его в голове, не вставая с кровати. Воспоминание вернулось. Должно ли это было её пугать? Это не было чем-то полезным для Феррона, просто их разговор с Люком. И даже если воспоминание было горьким, как морская вода, в нём всё равно был Люк, по которому она отчаянно скучала.

Люк курил опиум. Как это произошло? Видимо, он был сильно ранен, раз ему выписали такой сильный наркотик. Его двоюродная бабушка Ильва, которая выступала заместителем принципата, пока Люк был на фронте, крайне неохотно позволяла давать внуку подобные вещества. Она предпочитала, чтобы его исцеляли способности Хелены — так не было риска возникновения зависимости.

Но Люк не давал Хелене даже прикоснуться к себе.

Вспоминая этот эпизод снова и снова, Хелена обращала внимание на каждую, даже самую небольшую, деталь. Как вечернее освещение, которое окрасило черты его лица, отражалось в его глазах. Какими нервными и резкими были движения его пальцев, когда он вызывал всполохи огня.

Она обожала его пиромантию. Это было куда больше похоже на магию, чем алхимия. Люк словно делал огонь продолжением самого себя, и пламя светило ярко, будто солнце. На протяжении веков Холдфастов изображали объятыми огнём. Холдфасты могли создавать священное пламя и алхимизировать золото — эти два великих дара они получили от Сола.

Алхимизация, то есть превращение одного металла в другой, была одной из наиболее сложных форм алхимии. В ранних алхимических записях, сделанных ещё до того, как Орион основал Институт, выказывались идеи, что это скорее красивая сказка, чем наука.

Первым северным алхимиком молва считала Цетуса — почти мифического персонажа, которому приписывали сотни, если не тысячи ранних алхимических текстов из разных столетий. Некоторые учёные предполагали, что Цетус мог быть не человеком, а школой или алхимической сектой. Позже выяснилось, что путаница была следствием обыкновенного суеверия. Ранние алхимики были вынуждены писать свои труды под чужим именем: так они избегали преследований. Те, кто пришёл за ними, часто использовали имена более известных предшественников, чтобы придать веса своим теориям и открытиям. В результате получилось, что почти каждый сохранившийся алхимический текст был подписан именем Цетуса.

Труды Цетуса были исторически значимыми, но с точки зрения алхимии — неточными. Исследователи всегда сомневались, что алхимик по имени Цетус когда-то вообще существовал, но имена настоящих авторов не сохранились. Так что большинство ранних алхимических теорий, созданных до основания Паладии, приписывали ему.

Так, в одном из старинных трудов Цетус сформулировал принцип, согласно которому преобразование металлов возможно лишь от благородного к  менее благородному — в соответствии с иерархией небесных тел.

Орион Холдфаст опроверг принцип Цетуса, открыв современные методы алхимизации. Он разработал подходы и сформулировал законы превращения неблагородных металлов в более ценные.

Работы Ориона напрямую связывали процесс алхимизации с духовной чистотой: алхимик справлялся с задачей только в том случае, если его душа была так же чиста, как и создаваемый им металл.

Именно свет и чистота самого Сола, которые он даровал Холдфастам в своём благословении, наделили их божественной способностью превращать свинец в золото.

Но Люку всегда больше нравилась пиромантия. Алхимизация золота требовала соблюдения множества строгих правил: нельзя было злоупотреблять небесным металлом и создавать его в корыстных целях. Нужно было уважать валюту соседних стран и Паладии. Правила касались и пиромантии, но они были не такими строгими, как те, что регулировали создание золота.

Хелена помнила, как Люк первый раз показал ей свой огонь. Ей было страшно — она была уверена, что пламя обожжёт его, но огонь лишь танцевал в его пальцах, словно он держал в руке сияющую звезду.

Даже без огня, рядом с Люком ей всегда было тепло. Холодные зимы Паладии совсем не наводили тоску рядом с ним. Теперь Хелена осталась совсем одна — она так сильно скучала по Люку, что казалось, тело физически ноет от желания почувствовать привычное тепло его объятий.

Не найдя на втором этаже этого крыла дома ничего интересного, Хелена решила расширить область своих исследований и спуститься на первый этаж.

Она стояла на первой ступеньке лестницы и смотрела вниз, на её тёмный поворот. Ветер завывал в коридоре: стёкла в окнах дребезжали, словно стучащие от холода зубы.

Она положила руку на перила, гладкие как отполированная кость. Она стискивала их в пальцах, пока запястье не заболело там, где был надет браслет. Боль помогала отвлечься от ужаса.

Она шагнула вперёд, не позволяя взгляду провалиться в темноту.

Спускаясь, она думала о скалах Этраса, о том, как шумят, разбиваясь об них, морские волны. Она вернулась в воспоминания своего детства: ребёнком она копошилась в тёплых лужах во время летнего угасания. Люмиция убывала, а море отступало, обнажая дно, полное сокровищ. Свет яркого летнего солнца золотом разливался по её коже.

Хелена бы отправилась на юг. Если бы удалось сбежать, она бы пробралась вдоль реки и гор прямо к морю, и уплыла бы домой.

Она спустилась на первый этаж. Здесь её поджидал некротралл. Все янтарные светильники уже горели. Это было молчаливой усмешкой Феррона — таким образом он напоминал ей, что она никуда не может пойти без его ведома.

Это осознание резко выдернуло её из бессмысленных фантазий. Она никуда не сбежит. Она умрёт в Спайрфелле.

Комнаты на первом этаже плавно переходили одна в другую. Их было так много, что казалось, Ферроны сами не знали, что с ними делать.

— Вернись, я с тобой ещё не закончил, — Хелена сначала остановилась, повинуясь резкому голосу, и только потом поняла, что слова были обращены не к ней.

— Тут не о чем больше говорить, — отозвался голос Феррона. — Мне это не интересно.

— Не смей уходить! Я от тебя отрекусь, понял? Если ты меня ослушаешься, я выкину тебя из гильдии!

Хелена осторожно выглянула в коридор. Феррон разговаривал с личем, которого она встречала в Центре — с тем, кто носил тело Кроутера.

— Возможно, ты забыл, отец, но ты мёртв. Этот труп не имеет никаких прав ни на моё имущество, ни на моё наследство. К тому же, — голос Феррона стал резким, — в этом теле у тебя нет резонанса железа. Гильдия может осыпать тебя титулами, но у тебя нет никакой настоящей власти. Они почти год о тебе не вспоминали, прежде чем захотели твоего возвращения. Я позволяю тебе оставаться гильдмастером только потому, что у меня есть дела поважнее, чем разбираться в том, как управлять заводом.

Лицо лича потемнело, от ярости он стал почти фиолетовым. Хелена бы никогда не догадалась, что это был Атреус Феррон. Кроутер был совсем не похож на него: тонкий, как игла, он был почти на голову ниже Феррона.

— Нужно было не слушать твою мать и убить тебя в утробе, — сказал Атреус. Лицо его исказилось от гнева. — Ты принёс нам только страдания.

Феррон оставался невозмутимым. Кажется, ему было даже немного скучно.

— Жаль, что не убил. Избавил бы меня от необходимости с собой разговаривать, — он отвернулся, его серые глаза светились презрением. — Уйди из моего дома, отец, пока я не приказал тебя вышвырнуть.

Хелена быстро спряталась обратно за угол, боясь оказаться замеченной. Некротралл, который стоял у неё за спиной, безмятежно моргнул.

— Ты пожалеешь. Верховный Некромант запомнит, что ты не стал добровольцем!

— Верховный Некромант прекрасно знает, где я и что делаю. Если я ему понадоблюсь, он не будет передавать это через тебя. Между прочим, он так и не позволил тебе получить труп с резонансом железа. Сколько раз ты не оправдал его ожиданий? Дважды? Трижды?

Раздался рык, а затем — внезапный скрежет металла и глухой стук. Хелена снова выглянула. Атреус распластался на полу, а одна из железных полос обвилась вокруг его ноги и тянула к главному крылу дома.

Он цеплялся за пол, царапал его, пытаясь освободиться, но едва не оторвал себе пальцы. Он кричал, изо рта шла пена, и в звуках, которые он издавал, было совсем мало человеческого.

Феррон лениво шагнул за ним:

— Ты должен бережно обращаться с этим трупом. Пиромантия — редкая способность. Думаю, через несколько месяцев ты сможешь добыть искру.

Как только они ушли, Хелена поспешила обратно в свою комнату. Теперь, когда она пусть мимолётно, но всё же увидела дом в действии, она стала относиться к нему куда подозрительнее. Она понимала, что в теории, весь металл в доме может быть изменён и использован, но тогда теперь, увидев это, она почувствовала, что каждая кованая завитушка из железа на самом деле была оружием.

Это не было игрой её воображения: дом действительно был почти живым.

Как и Атреус. Точнее, тот был оживлённым. Хелена могла поклясться, что его казнили ещё до того, как появились Негибнущие.

Она снова попыталась собрать вместе осколки своих стёртых воспоминаний, но было сложно разобраться, что она забыла, а чего вообще никогда не знала. В конце концов, вряд ли кто-то дал обычной целительнице доступ к секретной информации. Всё, что она знала о сражениях и военной стратегии, это то, как попытаться остановить море крови, которое обязательно прольётся после.

Она не могла удержаться от того, чтобы хотя бы попытаться вспомнить то, что забыла — хотя и знала, что это может быть опасно. Её разум не хотел обходиться обрывками воспоминаний, он отчаянно требовал контекста. Но она всё ещё пыталась играть в кошки-мышки с Ферроном, и её собственная неосведомлённость была её единственным козырем. Но это преимущество не ощущалось безопасным: она словно брела вслепую с содранной кожей.

Мысли Хелены ходили кругами, и каждый новый полученный элемент информации она воспринимала как возможную зацепку, пытаясь с его помощью заполнить хоть какие-то пустоты. Что такого она знала, что потребовалось скрыть таким образом?

«‎Хватит думать». Она засунула ноги под шкаф и принялась качать пресс до тех пор, пока мышцы живота не свело от усталости. Этот способ успокоиться она узнала, когда жила в одной комнате с Лилой — та делала так, когда была встревожена.

Нужно было сосредоточиться на Ферроне. На том, чтобы спровоцировать его. Чтобы он её убил.

У него должна быть хоть какая-то слабость, которую можно использовать.

«‎Каин Феррон, где же изъян в твоей безупречной броне?»

Она только подумала об этом, и дверь открылась, словно отозвавшись на её мысли. Феррон вошёл в комнату. Он посмотрел на Хелену — она всё ещё лежала на полу, с ногами под шкафом, и тяжело дышала от зарядки.

— Вижу, ты нашла чем заняться.

Хелена заставила себя подняться на ноги. Она смогла сдержаться и не поморщиться от боли в мышцах.

Для ежедневной прогулки было слишком рано. С чего это Феррону понадобилось нарушать устоявшуюся рутину?

— Иди сюда, — сказал он.

Когда Хелена подошла, он протянул ей флакон с несколькими белыми таблетками. Он внимательно смотрел на её лицо, словно ему было интересно увидеть её реакцию.

— Это ещё что? — она открутила крышку и достала одну таблетку.

Он поднял бровь:

— Расскажу, если будешь хорошей девочкой и проглотишь это.

Хелена плотно сжала губы.

Целителям не было необходимо медицинское образование, но какие-то медицинские знания у Хелены имелись. Она хорошо знала, какая сила и опасность может скрываться в маленькой белой таблетке.

— Ты же знаешь, что я тебя не убью, — сказал Феррон, явно наслаждаясь её растерянностью. — Даже если бы собирался, тебе же только этого и надо.

Хелена хмуро на него смотрела. Яд был только одним из многих вариантов.

Но Феррон не дал ей думать дольше: его резонанс пронзил Хелене кости и заставил открыть рот. Движением пальца Феррон приподнял её подбородок, закинул таблетку на корень языка и заставил проглотить.

Хелена почувствовала, как таблетка камешком скользнула по пищеводу.

Она ожидала, что Феррон тут же отпустит её, но он снял перчатки, взял её лицо в свои руки и пальцами надавил ей на челюсть.

По шее пробежали мурашки, и Хелена с силой пнула его в голень. Его лицо дрогнуло, но он её не отпустил: просто обездвижил ей ноги.

—Я тебя ненавижу, — выдохнула Хелена сквозь сжатые зубы.

Он не обратил внимания на её слова, он смотрел сквозь неё расфокусированным взглядом. Хелена понимала, что он проводил с ней какую-то сложную трансмутацию. Что-то происходило, изменялось. Она должна была паниковать, защищаться и пытаться мешать резонансу Феррона, который проникал во внутренние процессы её организма. Но вместо этого Хелена совершенно успокоилась.

Она чувствовала, как Феррон что-то меняет: он настраивал её, словно музыкальный инструмент. Вмешивался, регулировал, что-то поправлял, пока она не почувствовала полное опустошение.

Тогда он её отпустил.

Она отшатнулась, ожидая, что теперь чувства хлынут обратно. Подобная вивимантия была фактически бесполезна в жизни: для поддержания изменённого состояния она требовала постоянного контакта.

Но ничего не вернулось.

Её эмоции были где-то ещё. Они будто были убраны куда-то далеко, хотя всё ещё существовали.

Феррон внимательно наблюдал за ней, пока она прислушивалась к себе, пытаясь осмыслить происходящее.

Между ней и Ферроном словно установили стеклянную стену. Она всё ещё знала, что ненавидит его, и это информация была важной, но она всё равно этого не чувствовала. Ненависть сохраняла смысл, но перестала быть эмоцией.

— Что ты чувствуешь? — он внимательно смотрел на неё, словно фиксируя каждую деталь.

Её кожа покрылась мурашками от ощущения его пристального взгляда, по телу пробежала дрожь, но она не почувствовала страха. Только настороженность. Руки больше не сжимались в кулаки.

— Холод, — сказала она. — Оцепенение. Что это за таблетки?

— Их разработали во время войны. Они оказывают своего рода поддерживающий эффект для физиологических трансмутаций, которые иначе были бы временными.

Хелена моргнула, раздумывая, как это может работать. Препарат, должно быть, был разработан с использованием химиатрии в сочетании с вивимантией, поэтапно, с воздействием на все участвующие гормоны, и…

Феррон щёлкнул пальцами перед её лицом.

— Это нужно для того, чтобы ты привыкла к дому. Не хочу тратить своё время и сопровождать тебя везде. Разбираться в этом тебе совсем не стоит. На выход.

Хелену это нисколько не задело. Она чувствовала себя странно пустой. Почти не человеком. У всего на свете теперь как будто не было ни значения, ни последствий. Вместе с негативными эмоциями таблетки выключили и позитивные. Она была выпотрошенной и опустошённой. Бездна вместо человека.

— Значит, так ты себя чувствуешь?

Он сухо усмехнулся:

— Нравится?

Хелена задумалась. Ей было теперь намного проще находится рядом с Ферроном, не чувствуя захлёстывающей ненависти и липкого страха. Всё ещё было мучительно понимать, насколько он опасен, но тошнотворной физической реакции на это больше не было.

— Я как будто мёртвая, — сказала она.

Феррон хмыкнул.

— Это временный эффект, — сказал он. — Оживёшь через несколько часов.

Он махнул рукой в сторону двери, но Хелена осталась на месте.

— Ты теперь иначе себя ведёшь со мной, — прищурилась она. — Не так грубо.

Замешательство она всё ещё была способна испытывать.

Феррон шагнул к ней так близко, что она почувствовала его дыхание на своей шее.

— А какой смысл тебя пытать? — произнёс он её на ухо. Выпрямился и приподнял одну бровь. — Видишь? Ты не реагируешь. Ни вскрика, ни колотящегося сердца. Я могу привести сюда кого-то из твоих друзей и освежевать прямо на твоих глазах, но ты не будешь реагировать, — он покачал головой. — Ну и смысл мне тебе грубить?

Хелена кивнула, размышляя о своём. Это состояние было идеальным, чтобы себя убить. Никакой инстинкт самосохранения не сможет ей помешать.

— На выход, — повторил Феррон, и на его лице мелькнуло раздражение, словно он каким-то образом понял, о чём она сейчас размышляет.

Вздохнув, Хелена достала плащ. Светильники в коридоре были выключены, сквозь окна проникал только слабый дневной свет, но темнота теперь не пугала её. Теперь она знала, что это просто тени.

Хелена спустилась по лестнице и прошла к веранде. На мгновение она остановилась в дверях, но во дворе не было ничего интересного. Можно было внимательнее изучить дом.

Удивительно было, что Феррон решил дать ей эти таблетки. Ведь для него было бы намного удобнее, если бы она боялась.

Он не может просто так опустить её, лишённую страха, бродить по дому. Наверное, у него есть ещё какой-то метод страховки, что-то, что позволяет следить за ней, о чём она не догадывается.

Внезапно её осенило, и она застыла на месте. Эта мысль никогда не приходила ей в голову раньше, когда сознание было погружено в страх темноты.

Хелена развернулась и прошла обратно к западному крылу. Феррон читал книгу на веранде — он мельком глянул на неё через открытую дверь, но она проигнорировала его.

Хелена поднялась по лестнице, оглядывая каждый угол на пути к своей комнате.

Она редко смотрела вверх. Потолок терялся в тенях, и темнота всегда давила на неё, если она поднимала глаза дольше, чем на мгновение. Она всегда была сосредоточена на том, что окружало её, на стенах, на том, куда сделать следующий шаг. Вверх смотреть не было смысла.

В её комнате перестилали кровать две мёртвые служанки. Окна были распахнуты. Когда Хелена вошла, служанки тут же положили одеяло и закрыли окна.

Хелена не обратила на них внимания: она схватила кресло и потащила его в дальний угол комнаты, чувствуя, как элементы браслетов, установленных в её руки, врезаются в кости. Она поставила кресло на две ножки, прислонила к стене и взобралась на его спинку, чтобы лучше осмотреть ближайший к двери верхний угол комнаты.

Там, в тени, скрывался глаз, помещённый в стеклянную банку. Он вращался, зрачок сужался и расширялся, словно он был ещё живой. Глаз смотрел прямо на Хелену. Радужка была красивого глубокого синего цвета.

«‎Они хорошо платят за глаза», — говорила Грейс.

Хелена соскользнула, оступившись, и кресло с грохотом упало на четыре ножки. Тут же в комнату вошёл Феррон.

— Долго же ты догадывалась, — сказал он.

— Ты всё время смотришь за мной? — спросила она наконец, всё ещё изучая взглядом угол. Глаз был так искусно спрятан, что она не сразу смогла его разглядеть. Сколько ещё таких было раскидано по дому? Судя по скорости, с которой Хелену находили некротраллы, он явно был не единственным.

Феррон усмехнулся.

– Зачем мне это? Ты ужасно скучная.

Хелена понимала, что должна прийти в ужас, но сейчас она чувствовала лишь любопытство. Ужас, видимо, придёт потом, когда таблетки перестанут действовать. Она посмотрела на Феррона. В руках тот держал книгу о ядовитых растениях. Нужную страницу он придерживал пальцем.

— Как это работает? Я ничего не знаю о воскрешении органов.

— Вообще-то это проще, чем воскресить тралла, — ответил он, подойдя к ней. — Воскрешение подобно электричеству. Нужно просто правильно направить нужный тип энергии и поддерживать её. Если это маленький орган, помещённый в правильные консерванты, это почти не требует усилий.

Хелена думала, что всё окажется куда более интересно. Она повернулась и посмотрела на служанок, которые закачивали с уборкой.

Эти некротраллы были прекрасно воскрешены. Даже не сразу было заметно, что они мёртвые. Они быстро и слаженно делали свою работу, и на них не было заметно никаких следов разложения. Несомненно, у Феррона был ужасающий талант в области некромантии. Чтобы поддерживать состояние некротраллов и контролировать их, требовались огромные ментальные ресурсы. Именно поэтому чаще всего их использовали для повторяющихся задач. Умственные способности их были крайне ограничены.

Как это было возможно?

Хелена внимательно посмотрела на Феррона, изучая его.

— Но ты ведь не гомункул, правда?

Она чувствовала себя глупо, задавая этот вопрос. Искусственные люди считались выдумкой, так же как химеры и философские камни — эта была одна из идей, приписываемых Цетусу в донаучную эпоху.

Миф о гомункулах оказался наиболее устойчивой концепцией. Считалось, что если поместить мужское семя в тыкву с подходящей средой и постоянно поддерживать тепло, то семя может ожить само по себе. И если его кормить очищенной кровью, то семя разовьётся в человека с исключительными алхимическими способностями и без всяких изъянов — ведь такой человек не будет испорчен низшим влиянием и средой женской утробы, источником всех бед.

Феррон моргнул:

— Что?

— Забудь, — быстро сказала она. Конечно, он не мог быть гомункулом, она знала его с детства, он был обычным ребёнком. И вряд ли человек без изъянов смог ли стать массовым убийцей. — Просто пытаюсь понять, что ты такое.

Он засмеялся.

— О, так я должен был польщён твоей теорией? Нет, я не гомункул, — он помолчал. — Хотя Беннет годами пытался его создать, но получил лишь множество тыкв с тухлой спермой внутри.

Она поморщилась, но взгляда не отвела.

С Ферроном определённо что-то сделали. Моррог был больше похож на монстра, чем на человека, так что его необыкновенные способности не удивляли Хелену: было очевидно, что он подверг себя огромному количеству трансмутаций. Но Феррон выглядел как человек.

Откуда же бралась его сила?

Хелена продолжала внимательно его рассматривать.

Считалось, что некоторые кристаллы и драгоценные камни могут усиливать резонанс. В ранних мифах об Орионе Холдфасте само благословение Сола описывалось как огромный небесный камень, поэтому амулеты с кристаллами в Паладии пользовались популярностью. На этом хорошо зарабатывали торговцы: сувенирные лавки были полны брошей и ожерелий для туристов, которые считали Паладию особенно священной для Веры. Торговцы не скупились на обещания, что правильно подобранные камни способны усиливать резонанс или расширять резонансный репертуар алхимика. Их часто покупали, чтобы повысить шансы на приём в Институт. Многие студенты носили фамильные украшения, и даже официальные представители Веры часто украшали себя изделиями, инструктированными солнечными камнями.

На Ферроне Хелена не видела ни украшений, ни амулетов. Семьи гильдий обычно носили кольца с печатками, также ценились различные значки и броши — всё, что могло обозначить принадлежность к орденам и эксклюзивным клубам. Но, в отличие от жены и отца, Феррон не носил даже обручального кольца. Единственным видимым ювелирным изделием было тонкое кольцо из тёмного металла на его правой руке.

Хелена прищурилась, стараясь разглядеть его получше.

— Что это за кольцо? — спросила она.

Феррон посмотрел вниз.

— Это? — спросил он, как будто на нём были какие-то другие кольца. — Да так, старьё.

Он снял кольцо и бросил его ей. Хелена поймала его и с разочарованием убедилась, что это не какой-то необычный чёрный металл, а обычное сильно потускневшее серебро. Видимо, Феррон никогда не чистил его. Кольцо не создали трансмутационно, его выковали вручную — видны были следы молотка, оставившего на кольце чешуйчатый, почти геометрический узор.

Странное украшение для железного алхимика.

Хелена чувствовала на себе взгляд Феррона. Интересно, что он будет делать, если она сейчас проглотит это кольцо?

— Не смей его глотать.

Она подняла глаза. Феррон смотрел насмешливо.

— Тебе повезло, что на национальном экзамене не оценивали способность врать. У тебя все мысли буквально на лице написаны.

Он протянул руку за кольцом. Хелена боролась с искушением сунуть кольцо в рот просто для того, что позлить Феррона.

В его взгляде мелькнуло раздражение.

— Попробуешь — и я верну его обратно. Только зря глотку поцарапаешь.

Хелена положила кольцо ему в ладонь, и Феррон снова надел его.

— Почему это я стал тебе так интересен?

Хелена пожала плечами:

— Ты… нелогичен.

Он удивлённо поднял бровь:

— И это всё? А я думал, ты собралась меня соблазнить.

Хелена с непониманием на него посмотрела. Он насмешливо улыбнулся.

— Ну знаешь, украсть моё сердце. Использовать свой ум и обаяние.

Хелена хмыкнула.

— Кто знает, вдруг у меня есть влечение к… — он остановился, разглядывая Хелену, пытаясь найти что-нибудь.

Хелена развернулась и ушла:

— Может быть, завтра.

В одиночестве было особенно хорошо. Хелена наконец-то снова чувствовала себя полноценным человеком. Она и забыла, как легко жить, когда сознание не парализовано страхом и ненавистью.

Она помнила, что действие препарата временное, и не хотела, чтобы эффект прошёл зря, поэтому торопливо осматривала дом, а на ходу размышляла о возможном составе этих таблеток.

Её родители оба были связаны с медициной: мама работала в аптеке, а отец был хирургом, получившим образование в Хеме. Хелена росла в окружении целебных трав, настроек и разговоров о медицинских процедурах. Несмотря на отсутствие специального образования, её знаний о медицине было достаточно для того, чтобы она быстро освоилась в роли целителя, что сильно не понравилось Фалькону Матиасу, её религиозному наставнику.

Когда-то она попыталась сказать ему, что принципы исцеления работают так же, как любой раздел медицины, ссылаясь на работу своих родителей. Медицина и целительство были как обычная и алхимическая металлургия: использование резонанса не меняло фундаментальных принципов и подходов.

Он был очень разгневан и заставил Хелену провести два дня в часовне, где она должна была каяться в том, что посмела сравнить свой осквернённый резонанс с Благородной Наукой.

Матиас толковал Веру очень строго. Согласно его мыслям, некромантия, помимо надругательства над мёртвыми, нарушала естественное течение жизни и законы мироздания. Вивимантия же использовала тот же осквернённый тип резонанса.

Исцеление было допустимо лишь в определённых пределах: оно считалось духовным посредничеством, чем-то бескорыстным и дарованным свыше.

Хелена никогда не понимала, почему в Институте, который всегда трактовал науку и Веру как две области, дополняющие друг друга, изучение вивимантии было строго запрещено даже для целителей. Большинство из них появлялись в отдалённых местах, типа гор Новис, и обучаться вынуждены были самостоятельно и интуитивно. Их успех или неудачи зависели от воли Сола. В этом не было ничего «‎научного».

Хелена научилась молчать и делать вид, что её целительские таланты — это дар божий. Что они никак не связаны с её пониманием, как устроено и как функционирует человеческое тело.

Таблетка, которую её заставил проглотить Феррон, хорошо демонстрировала, на что была способна вивимантия, если допустить к ней научный подход. Возможно, в препарате было что-то сосудосуживающее. Гликозид… возможно, синтезированный из наперстянки. Она попыталась вспомнить, не заметила ли она чего-то, что могло свидетельствовать о наличии минеральных кислот, и может быть…

— Они просто ужасны, да? — голос Аурелии разносился по коридору. — Они воняют, сколько их не обрабатывай! Сначала они были внутри, но я сказала Каину, что я сожгу их, если они ещё хотя бы один день пробудут в доме!

— Почему ему просто не достать новых? — спросил мужской голос.

— Потому! — Аурелия звучала раздражённой. — Я постоянно его прошу, но эти из Центра, и они должны остаться у нас. У всех кругом постоянно появляются новые траллы, и только Каин не хочет их менять! А когда он привёл новых — они оказались этими отвратительными созданиями!

— Полагаю, они нужны для пленницы.

— Конечно, — недовольно сказала Аурелия. — Из-за неё весь дом пришлось перевернуть. Глянь на эти перила! Вестибюль похож на огромную птичью клетку, но Каин настаивает, что они теперь должно быть так. Он готов меня убить за оставленную незапертой дверь, и траллов теперь никогда нет на месте, если они мне нужны… Это так унизительно. Я на днях болтала с Лоттой Дюрант — её муж сразу же достаёт для неё новых траллов, когда старые начинают плохо выглядеть. Она сама их выбирает, и всё такое. Они делают для неё всё, что она скажет, иногда даже ужасные вещи — это так смешно. Одна из девочек как-то спалила шелка Лотты, и ты бы видел, что она заставила остальных с ней сделать. У меня мурашки по коже от одних воспоминаний! А когда я хотела наказать нашего тралла, Каин сказал, что они принадлежат ему, и если я хочу кого-то пытать, то мне следует создать своих собственных… А я бы создала, если бы могла!

Хелена пошла на голос Аурелии и увидела, что вестибюль изменился. Перила были превращены в железные прутья, которые тянулись до самого потолка — теперь нельзя было спрыгнуть с лестничной площадки. Феррон явно не собирался рисковать.

Аурелия и её спутник прошли в одну из комнат, продолжая рассуждать, насколько несправедливым и бессердечным мужем был Феррон.

Отсюда, с высоты третьего этажа были лучше видны детали Уробороса на полу в вестибюле. Хелена долго смотрела вниз, разглядывая крылья, клыки, шипы и гладкое тело, которое, свернувшись в круг, поглощало само себя.

Следующее утро было тяжёлым. Хелена не смогла подняться с кровати — она чувствовала себя так, словно ей на грудь положили огромный валун. Все те чувства, которые она не могла испытывать накануне — отчаяние, горе, гнев — после прекращения действия таблетки не только вернулись, но и удвоились. Было сложно даже дышать.

Теперь, после кратковременной передышки, боль ощущалась ещё сильнее. Недолгое избавление от чувств только подчеркнуло их силу. Хелене казалось, что она разваливается на части.

Спине и шее было очень жарко, а всё остальное тело наоборот было ледяным и липким от пота, у которого был ярко выраженный минеральный запах.

Они точно использовали минеральные соли в этом препарате.

Хелена повернулась на бок. Её вырвало.

Она скрючилась, стараясь унять дрожь. Конечности словно были налиты свинцом. Ей хотелось придушить Феррона, а потом умереть самой, где-нибудь в тихом и тёмном месте. Было одновременно холодно и жарко, её мучила жажда и отчаянное, детское желание, чтобы кто-нибудь её утешил.

Она бы, наверное, расплакалась, даже если бы кто-то из некротраллов пришёл и погладил её по голове.

Волна одиночества нахлынула так резко, что Хелена громко всхлипнула и чуть не разрыдалась.

Дверь открылась. Это действительно пришёл некротралл — но только затем, чтобы убрать рвоту.

Она до вечера лежала в постели: она чувствовала себя больной, её бросало то в жар, то в холод. Вечером же она просто выключилась от изнеможения.

Когда Феррон пришёл на следующий день, Хелена посмотрела на него убийственным взглядом: он не мог не знать о синдроме отмены.

Он подождал, пока она достанет плащ, но не повёл её во двор — остался на месте, позволяя ей пройти мимо него самой.

В коридоре было темно. Она чувствовала нависающие тени и давление темноты, но вела пальцами по панелям и старалась сосредоточиться на каждом следующем шаге. Она знала, куда идти. Теперь даже в темноте она могла найти дорогу.

Когда она вышла во двор, на веранде появился Феррон: он смотрел на неё с исследовательским интересом, как учёный на подопытного.

Она вздохнула и начала унылую прогулку по двору. Когда она обошла двор по кругу, Феррон уже ушёл.