Хелена проснулась: сон резко оборвался, и она рывком села в постели.

Синдром отмены препарата словно обрушил на Хелену кирпичную стену. Под весом эмоций было больно даже дышать, но она старалась не обращать на это внимания и сфокусироваться на воспоминании.

Что Лила хотела ей сказать? И что с ней случилось? Повреждение выглядело совсем недавним, и шрам на её лице, как и шрам на груди Хелены, зажил без использования вивимантии.

Хелена не понимала, что это значит. Лила никогда не отказывалась от исцеления. Она была главным паладином Люка и жила под огромным давлением: она должна была не только обеспечивать его безопасность, но и доказывать, что достойна своего звания.

Она часто выходила из себя, если не могла выздороветь так быстро, как ей хотелось. Она не слушала предупреждений Хелены о балансе вещей и о том, что исцеление, в отличие от естественного восстановления, наносит организму ущерб. Её не волновало даже, что слишком активное использование вивимантии может её убить. У исцеления была цена, которую кто-то и как-то должен быть заплатить.

Но Лиле было всё равно. Для неё было важно только защитить Люка.

Через несколько дней поместье занесло снегом, и Спайрфелл оказался отрезан от остального мира. До третьего сеанса переноса жизнь Хелены представляла собой однообразную рутину. 

А потом её сознание снова было сдавлено до грани небытия, до той самой точки сингулярности, в которой Феррон вплетал в её сознание своё собственное. 

На этот раз Хелена почувствовала, как он решил моргнуть, и её собственные глаза закрылись. Она чувствовала, как он управлял ей, словно марионеткой, но не извне, как раньше, а через их мыслительные процессы, которые теперь были общими. Она ощущала, как его разум прощупывает структуру её разума, а его сознание старается склонить её в нужную сторону.

Теперь, благодаря его присутствию, она смогла почувствовать странную форму своих мыслей, и их неестественные изгибы.

Большая часть её сознания была цельной: импульсы шли по гладким и выверенным каналам обхода, которые не отклонялись от своего направления. Но среди них был разлом: один фрагмент был будто сконструирован отдельно и плохо состыкован.

Она почувствовала, что Феррон это заметил, и среагировала быстрее, чем он успел надавить.

Внутри неё распространилась волна саморазрушительного отчаяния — словно бомба взорвалась в голове.

Феррон исчез. И всё исчезло.

Когда она пришла в себя, она едва была способна соображать. Даже дыхание причиняло такую боль, будто по её сознанию хлестал кнут. 

Сильной лихорадки в этот раз не было, но даже спустя несколько дней Хелене не стало лучше.

Во снах её окружали люди. Десятки людей. Каждый раз, когда она засыпала, они тянули её под воду и топили. Обескровленные руки вновь и вновь хватали её. Ледяная вода заполняла лёгкие. Её конечности выворачивали и скручивали. Её кожу царапали обломанные ногти. Пальцы цеплялись за её рот, открывали его, тянули нижнюю челюсть, пока та не отламывалась. Пальцы вонзались в её глазные яблоки.

И она никогда не умирала. Просто продолжала тонуть.

Она просыпалась и задыхалась от кашля, тело пыталось избавиться от фантомной воды в лёгких. Она не могла шевелить языком и губами. Всё вокруг казалось перевёрнутым.

Она узнала голос заикающегося специалиста по сознанию: запинаясь, он бормотал, что разум сложен и не изучен до конца, что состояние организма Хелены беспрецедентно, и что сделать ничего нельзя, нужно только ждать и наблюдать. 

Когда она наконец пошла на поправку, она чувствовала себя так, будто какая-то её часть всё-таки умерла.

Вторжение Феррона шло по плану, он с каждым месяцем погружался всё глубже. Трещины в её сознании расширялись, чтобы приспособиться к его присутствию. У неё не было сил сопротивляться.

Война была проиграна. Её страдания не могли обратить время вспять, так же как страдания Люка никого не могли спасти. 

Когда она наконец поправилась и встала с кровати, она вышла на улицу и, превозмогая холод, отправилась к конюшне. Боковая дверь вновь оказалась незапертой, и Хелена юркнула внутрь раньше, чем некротраллы успели ей помешать.

Но там было пусто. Смерть опять поманила и ускользнула.

Зима приближалась к середине, мороз на улице усиливался с каждым днём. Пронизывающий холод пробирался и в дом: железные полосы разносили мороз по всем комнатам и коридорам, словно кровеносные сосуды. Сколько бы не шипели радиаторы, дом всё равно оставался холодным.
Ферроны уехали в город, оставив Хелену в Спайрфелле в одиночестве. В их отсутствие её стали заметно лучше кормить: теперь ей приносили нормальную еду, а не объедки, и стали класть свежий хлеб вместо чёрствого. Но количество мяса в порциях сильно сократилось.

Она читала много газет — это было её единственное окно в мир за пределами Спайрфелла. Программа восстановления населения, которая сначала рассматривалась правительством как экономическая необходимость, постепенно превращалась в новое научное направление. Новой Паладии следовало самостоятельно строить своё будущее и не пускать алхимические репертуары на самотёк. Пары в программе подбирались на основе силы и разнообразия резонанса. Сейчас вовсю шли испытания для того, чтобы определить идеальные комбинации.

Редакторская статья уверяла, что привычка гильдийских семей «жениться на резонансе» всегда была оправдана. Теперь, без вмешательств, отсталых представлений и суеверий наставал новый мировой порядок. Способности, зависящие от резонанса, должны были достигнуть неведомых ранее высот. 

В статье было множество научных терминов, а также постоянно использовались слова «гениальный» и «новаторский». Авторы пытались преподнести программу так, как будто это был очевидный шаг на пути к счастливому будущему. Однако нигде не было ни слова о том, что станет с будущими «активами», кто будет их растить. В статье вообще не говорилось о том, что это люди. Упоминалось лишь, что они будут ценными экономическими и промышленными ресурсами. 

Новая Паладия была больше похожа на завод, чем на город: гильдии заказали столько-то алхимиков — и Новая Паладия обязана была их произвести.

Теперь Хелене были особенно интересны страницы светской хроники, которые она раньше просматривала лишь мельком. А всё потому, что она заметила, что некоторые имена за несколько недель вдруг совершенно перестали упоминаться. А ведь высшее общество гильдий Паладии состояло из довольно небольшого числа публичных персон, и резкое исчезновение было заметным. Газеты, обычно полные сплетен, воздерживались от упоминаний и не делали предположений о местонахождении пропавших из хроники людей. 

Хелена надеялась, что это может быть признаком грядущего переворота. Возможно, в Новой Паладии наконец стали появляться трещины.

Хелене начали сниться сны, в которых она сидела напротив Ильвы Холдфаст, рядом с которой был Кроутер. Ильва смотрела на Хелену напряжённо, а Кроутер — оценивающе, Хелена же переводила взгляд с одного на другого.

Она чувствовала, что они ждут от неё каких-то слов, но всегда просыпалась раньше того, как что-то произносила.

Поскольку Хелена была предоставлена сама себе, весь Спайрфелл превратился в её владения. В отсутствие Аурелии Хелена почти не проводила время в своей комнате, привыкнув игнорировать кружащих вокруг неё некротраллов. Она избегала самых больших комнат и других помещений, в которых было много теней. В привычку вошло открывать двери и брать предметы осторожно, таким образом, чтобы не задевать браслеты на руках.

Тщательно изучение дома пошло Хелене на пользу: когда Аурелия вернулась из города, Хелена уже знала о каждой потайной нише и каждом скрытом проходе для слуг, где можно было спрятаться.

Аурелия приехала не одна. Её сопровождал тот же широкоплечий мужчина, с которым Хелена видела её во время празднования солнцестояния. Когда Хелена впервые на наткнулась на них, нагая Аурелия, раскинувшись на медвежьей шкуре, хихикала и тянула к себе любовника, тоже полностью обнаженного.

Феррон по-прежнему был в городе, и судя по всему, они собирались вовсю пользоваться его отсутствием.

Лишь неделю спустя Хелена увидела эту парочку одетыми.

Позади дома раскинулся огромный лабиринт из живой изгороди. Хелена привыкла иногда коротать время, пытаясь взглядом пройти его. Она уже почти добралась до центра, когда увидела, что из лабиринта вышла Аурелия со своим спутником.

Она активно жестикулировала, что-то увлечённо рассказывала, и это был первый раз, когда Хелена видела её такой счастливой. А её компаньон, кажется, был поглощён разглядыванием дома. Он обернулся, и Хелена впервые ясно увидела его лицо.

Это был Ланкастер.

Хелена моментально пригнулась и скрываясь из виду.

Так это Ланкастер был любовником Аурелии? Тот самый человек, который якобы случайно забрёл в комнату Хелены во время вечеринки?
Всряд ли это совпадение.

Могло ли быть так, что…

Хелена не хотела даже позволять подобному предположению существовать в её сознании — ведь Феррон мог в любой момент вернуться и просмотреть её мысли. Но и не думать об этом она не могла.

Мог ли Ланкастер быть двойным агентом? Что, если он из Сопротивления, и именно поэтому он искал её и так на неё смотрел? Что он пытался ей сказать?

Он — часть её заблокированных воспоминаний? Должно быть так, и именно потому он так удивился, когда она его не узнала.

Хелена снова подошла к окну, но Ланкастер и Аурелия уже ушли.

Теперь Хелена с удвоенным энтузиазмом следила за Ланкастером. И чем дольше она за ним наблюдала, тем больше убеждалась, что у его визита есть скрытые мотивы. Его внимание никогда надолго не задерживалось на Аурелии, слишком часто он старался ускользнуть от неё. 

Хелена мучительно размышляла, стоит ли ей попытаться заговорить с ним. Взвешивала риски. Если её подозрения окажутся верны, то ей нужно будет бежать до возвращения Феррона. Но если она начнет действовать слишком рано, это навредит им обоим. 

Она пришла ко мнению, что смутные подозрения будут лучше какой-то конкретики; её Феррон точно обнаружит. И порадовалась своёму решению, когда однажды Феррон вернулся в Спайрфелл без предупреждения.  

Он выглядел усталым и измотанным, но, увидев Хелену, тут же собрался.

— Завтра приедет Страуд, — сказал он. — Её беспокоит твоё физическое состояние.

Хелена напряглась:

— Но ничего не изменилось. Я много гуляла.

— Она будет здесь после обеда, — сказал он, не ответив на её реплику. — Ожидай её в своей комнате.

В этот раз Страуд приехала без Мандл. Она заставила Хелену раздеться до белья. В комнате было ужасно холодно, и Хелена дрожала, стоя перед Страуд. Та задумчиво обошла её кругом, внимательно разглядывая, скользнула пальцами по её плечам, и её резонанс проник под кожу Хелены.

— Они тебя что, не кормят? — спросила наконец Страуд, цокнув языком. Она сжала руку Хелены, покачала головой и надавила пальцами её на живот. — У тебя симптомы истощения. Или ты не ешь?

Кожа Хелены болела от холода, ледяной воздух пробирал до костей.

— Е-ем, — ответила она, дрожа. —Объедки с кухни.

— Что? — Страуд отшатнулась и окинула Хелену взглядом. — В каком смысле? Опиши, чем тебя кормят?

Хелена сглотнула, стараясь сосредоточиться.

— Эм… Ну, оно всё сварено вместе, немного крупы, очистки овощей, кочерыжки. Бывают обрезки мяса. Когда Ферроны здесь, думаю, в еду добавляют остатки с их тарелок. Но они были в отъезде, поэтому в последнее время мяса вовсе не было.

— Это еда для некротраллов. Почему ты это ешь?

Хелена моргнула, услышав это откровение. Было слишком холодно, чтобы испытывать какие-то эмоции по этому поводу.

— Потому что я заключённая? Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы мне было вкусно.

— Ты… — Страуд осеклась, раздумывая, как лучше назвать Хелену, — ты ценный актив. Ферроны должны хорошо тебя кормить. Ты ешь всякую дрянь, совсем не удивительно, что ты плохо себя чувствуешь.

На лице Страуд читалось негодование. Она распахнула дверь, за которой её ждала одна из служанок-некротраллов.

— Мне нужен Главный Надзиратель. Здесь. Лично. Немедленно.

Через несколько минут в комнату ворвался хмурый Феррон. Он едва скользнул взглядом по Хелене, которая всё ещё дрожала посреди комнаты в нижнем белье, и тут же повернулся к Страуд:

— Вы звали меня?

— У вас есть причины морить её голодом? — спросила Страуд, подняв и повернув руку Хелены. — Посмотрите на неё! Вы жалуетесь, что у неё лихорадка, а сами кормите её объедками!

Феррон, наконец, посмотрел на Хелену прямо.

— Извините?

— Она не некротралл, — жёстко сказала Страуд. — Ей нужна нормальная еда. Конечно, если держать её впроголодь, она не сможет пережить перенос!

Феррон ничего не сказал, но Хелена могла поклясться, что его белое лицо каким-то образом побледнело ещё сильнее.

— Я полагал, она ест то же самое, что и мы с Аурелией, — он сжал пальцы в кулаки. — Аурелия всегда занималась кухней. Я внесу изменения.

— Она должна питаться полноценно. В нормальных объёмах. Мясо и овощи, а между основными приёмами пищи — каши и бульоны. До тех пор, пока не наберёт нормальный вес.

Феррон сдержанно кивнул.

— Я прослежу, чтобы её кормили как следует.

— Благодарю, Главный Надзиратель.

Страуд повернулась обратно к Хелене. Феррон не пошевелился — он всё ещё смотрел на Хелену. Страуд оглянулась на него через плечо.

— Возможно, вы могли бы лично проконтролировать, чтобы сегодня вечером ей подали нормальный ужин?

Он моргнул, коротко кивнул и ушёл.

— Ложись, — сказала Страуд, как только за ним закрылась дверь. — Мне нужно внимательнее тебя осмотреть.

Хелене было так холодно, что она с радостью легла в постель. Даже вечно холодные пальцы Страуд теперь показались ей тёплыми. Она осматривала конечности Хелены, пальпировала её живот, прощупывая внутренние органы.

Хелена не думала, что она голодает. Во время войны еды часто не хватало, и в первую очередь она распределялась между теми, кто сражался. Им нужнее было хорошо питаться. Остальные получали то, что оставалось.

А после того, как Сопротивление лишилось портов, не осталось почти ничего.

Резонанс Страуд заставил желудок Хелены сжаться. Она закашлялась и попыталась сесть.

— Нет. Лежи смирно.

Прежде чем Хелена успела возразить, Страуд коснулась пальцами основания её черепа. Глаза Хелены закатились: она провалилась в беспамятство.

Когда она пришла в себя, Страуд уже уехала. Хелена чувствовала себя очень плохо: тело почти не слушалось, перед глазами всё плыло, а на бедре она обнаружила крайне болезненный синяк — похоже, это был след от укола. Хелена растирала его, пытаясь понять, какие инъекции могут использоваться для лечения истощения, но мысли путались.

Вечером служанка принесла Хелене поднос с настоящим ужином. На подносе было мясо в соусе из красного вина, два овощных блюда — одно из них с сыром, толстые ломти мягкого свежего хлеба, щедро намазанные маслом и даже запечённая груша на десерт.

Хелена понимала, что потом ей будет плохо, но не смогла устоять и набросилась на еду. Она действительно долго голодала.

Хелена всё ещё ела, когда в комнату вошёл Феррон. Он внимательно посмотрел на её тарелку.

— Похоже, мне придётся всё контролировать самому, — мрачно сказал он. — Могла бы и сказать, что тебя плохо кормят.

— Если бы я решила жаловаться, то начала бы не с еды, — сказала Хелена, проводя ложкой по запечённому, медово-коричневому боку груши. Она была очень вкусной, и Хелена с удовольствием ела её, не позволяя себе торопиться из-за того, что в комнату пришёл Феррон.

Он склонил голову набок и отошёл к ближайшему окну. Кажется, его что-то раздражало.

Хелена специально ела грушу совсем маленькими кусочками, тщательно пережёвывая каждый.

Когда она закончила ужинать, ей показалось, что она вот-вот лопнет. Хотелось упасть и уснуть, но Феррон кивнул на её голову. Вздохнув, Хелена опустилась на край кровати. Она ненавидела то, что теперь считала эти проверки чем-то обычным, нормальным. Она привыкла даже к кошмарам.

Ей продолжали сниться Ильва и Кроутер. И плачущая Лила. Эти воспоминания преследовали её, повторяясь снова и снова.

Феррон тоже ими заинтересовался. Он просмотрел их несколько раз, прежде чем двинулся дальше — к тому, как она следила за Ланкастером и размышляла, не собирается ли он её спасти.

Феррон убрал руку от её головы.

Способность видеть вернулась к Хелене не сразу, а потом она обнаружила себя лежащей навзничь на кровати. Лицо Феррона было прямо над ней.

— Ланкастер скоро станет Негибнущим, — сказал он. — Запоздалое, но всё же признание его исключительных заслуг во время войны.

Его тон был насмешливым. Но если он думал, что это информация повергнет Хелену в отчаяние, он ошибался. Наоборот, раз Ланкастер до сих пор не был Негибнущим, это лишь делало его ещё более вероятным шпионом Сопротивления. А если он хотел подобраться ближе к Хелене – ему нужно было казаться максимально лояльным действующей власти.

— А ты Негибнущий? — спросила Хелена. Она давно это предполагала, но в последнее время стала задумываться о том, что, возможно, Феррон представляет собой нечто принципиально иное.

Он ухмыльнулся:

— А ты как думаешь?

Она неуверенно пожала плечами.

Его ухмылка исчезла, но он продолжал смотреть на неё, и его глаза потемнели так, как никогда прежде. 

В этот момент она поняла, что всё ещё лежит на кровати, а он склонился над ней. Жар разлился по её коже. Она быстро села и скрестила руки на груди.

Феррон выпрямился и отступил на шаг.

— Если в тебе теплятся надежды на Ланкастера, позволь им погаснуть, — сказал он.

Хелена думала об этом разговоре несколько дней, постоянно прокручивая его в голове. Ей очень не хватало возможности поговорить хоть с кем-то, кому было бы не наплевать на её мысли.

У неё что, были стажёры?

Она помнила, что Страуд говорила о других целителях, в том числе о Элейн Бойл, но Хелена полагала, что они работали где-то ещё.

Она представить не могла, как Фалькон Матиас мог одобрить увеличение количества целителей.

Ильва Холдфаст проделала титаническую работу для того, чтобы Сопротивление смирилось со способностями Хелены к вивимантии. Она заявила, что в этом есть божественный замысел, что сам Сол хочет, чтобы у Вечного пламени был вивимант на службе. Что Хелена была рождена, найдена и привезена в Паладию с одним лишь предназначением — стать целительницей; чтобы, если Люка поразят в бою, вивимантия могла спасти его. Таким образом, порочный резонанс очищался волей Сола. 

Хелене пришлось покинуть город и отправиться в горы. Там её обучением занимался у монах-аскет. Матиас в то время был Шрайком и жил в хижине неподалёку от загородных владений Холдфастов. И служил кем-то вроде духовного наставника семьи.

Матиас в принципе никогда не любил целителей, а Хелену и вовсе возненавидел с первого взгляда. Она не была той, кого он счел бы хотя бы приемлемой. А потому больше мешал, чем обучал. Но Хелена была упряма и, к тому же, хорошо знакома с медициной. Она училась самостоятельно. Хелена была желала стать целителем, и ей было плевать, хочет Матиас того же или нет. 

Когда Ильва потребовала, чтобы Хелену вернусться в город, из-за отправившегося на передовую Люка, Матиас сопротивлялся. Он считал Хелену непригодной. Тогда Ильва пошла на подкуп: сказала, что Люк назначит Матиаса Фальконом. Этот религиозный титул был достаточно высоким, чтобы Матиас стал членом Совета. Но даже тогда Матиас согласился лишь при условии, что, став целительницей Вечного Пламени, Хелена будет исцелять всех, кто служит священному делу Сола. 

Принципат, в конце концов, был не важнее других, а только первым среди равных. 

Почему же Матиас согласился принять стажёров?

Хелена не могла думать о Лиле, не чувствуя щемящей тоски.

Когда она вернулась в город в роли целительницы, ей советовали не проводить много времени с Люком. Детская дружба — это, конечно, мило, но нельзя допускать кривотолков. Если бы кто-то подумал, что такая, как Хелена, имеет влияние на принципата, проблемы не заставили бы себя ждать.

Само существование Паладии зависело от того, насколько непоколебимо Сопротивление верило в Люка. Если бы в его решениях усомнились, пострадала бы вся страна. Пришлось пойти на определённые жертвы.

Так что Лила, как главный паладин, была существенно ближе к Люку, чем Хелена. Лила была главным…

Хелена моргнула.

Но ведь был же и второй паладин. Сорен. Брат-близнец Лилы. Куда он делся?

В голове запульсировала боль. 

Почему Хелена всё время забывала о Сорене? Он…

Его лицо на одно мгновение мелькнуло в памяти Хелены, и её мысли тут же сменили курс, словно её сознание попыталось отшатнуться. Нет. Не пройдёт.

Она постаралась сосредоточиться.

«Сорен. Помни про Сорена. Что с ним произошло?»

По её коже пробежали мурашки, всё тело пронзила мучительная боль. Лёгкие сжало спазмом, словно в них попала вода, а перед глазами всё окрасилось в ярко-красный. 

Вскоре в голове немного прояснилось, но в висках еще пульсировала боль.

Она о чём-то думала.

Что это было?

Что-то о… Лиле?