Хелена догадывалась, что её сейчас выволокут из комнаты, и скорее повернулась обратно к матрице, чтобы успеть расшифровать хотя бы фрагмент.

Её жизнь и без этого была одной сплошной нерешённой загадкой.

Но Феррон просто подошёл и остановился рядом с ней. Он внимательно наблюдал за тем, как Хелена пытается понять символы на полу. Она не справилась с одним и перешла ко второму, затем к следующему… Ей понадобилось время для того, чтобы понять, что символы были тщательно стёрты. Их изначальное значение невозможно было расшифровать.

Кажется, она обречена получать лишь загадки без ответа.

Хелена перестала пытаться понять шифр, и подняла глаза на Феррона. Он всё ещё смотрел на неё:

— То, с каким упорством ты создаешь себе проблемы, впечатляет.

— А ты чего ждал? — она пожала плечами.

Феррон не ответил, но Хелена видела, что он сдерживает злость. Таблетки сделали её спокойной и она смогла рассмотреть, что скрывалось за маской равнодушия на его лице. Это была ярость. Казалось, что-то в этой комнате выводило его из себя. Если повезёт, может, он, наконец, свернёт ей шею.

Хелена оглянулась на клетку.

— Много людей ты держишь в клетках, Феррон?

Мышцы его нижней челюсти напряглись, словно от судороги.

— Только тебя, — он кивнул на замысловатые железные узоры на стенах своего родового дома. — Ты не заметила?

Хелена поджала губы и встала на ноги. Видимо, он понял, что она старается его спровоцировать. Тогда стоит вести себя как подобает, чтобы он скорее отстал. 

Она вышла в коридор. Сопровождающая её служанка была не спокойной и безэмоциональной, как обычно, а донельзя перепуганной. Её мёртвые затуманенные глаза были широко распахнуты, как будто она увидела что-то ужасное. Она смотрела на Феррона и шевелила губами, снова и снова произнося какое-то слово — без единого звука.

«Каин», — поняла Хелена. Женщина снова и снова повторяла имя Феррона.

Тот взмахнул рукой, и служанка торопливо убежала. 

Хелена посмотрела ей вслед. Она испытывала странное чувство вины.

— Не наказывай её, — попросила она Феррона.

— Она уже мертва, — холодно ответил Феррон, закрывая дверь.

Хелена услышала, как с внутренней стороны щёлкнул замок, а потом железо заскрежетало, тяжело деформируясь. Теперь дверь можно было открыть только при помощи резонанса. — Что может быть хуже?

Он произнёс это спокойно, но Хелена подозревала, что он совсем не так безразличен, как старается показать. Она повернулась к Феррону:

— Зачем ты их держишь?

Он пожал плечами:

— Хорошую прислугу сейчас не так-то просто найти.

Хелена прищурилась:

— Они давно у тебя?

— Хочешь завести себе парочку? — усмехнулся Феррон. — Сомневаюсь, что тебе даётся некромантия.

— Не уходи от ответа. 

Глаза Феррона блеснули, но он покачал головой. 

— Я воскресил очень многих, сбился со счёта. Скажи, с этим крылом ты уже закончила, или всё ещё надеешься, что у меня здесь где-то валяется оружие в свободном доступе?

Хелена не повелась на это — она всё ещё была под воздействием препарата и соображала кристально ясно. Феррон, обычно всегда прямолинейный, сейчас уклонялся от ответов и пытался сменить тему. Это было интересно. 

— Я полагала, что мне можно заходить во все комнаты. Аурелия не говорила, что мне куда-то нельзя, только сказала не попадаться на глаза.

— Ну, — протянул Феррон, положив руку на поясницу Хелены и решительно уводя её подальше от теперь запечатанной резонансом двери. — Не думаю, что Аурелия очень расстроится, если с тобой произойдёт несчастный случай. А если ещё и я погибну, то для неё всё сложится как нельзя лучше: станет богатой вдовой и будет спать со всеми подряд ещё более открыто, чем сейчас.

Хелена оценивающе взглянула не него:

— Тебя это совсем не волнует?

Феррон избегал её взгляда, не поворачивал головы.

— Мне сказали на ней жениться, и я женился. Я не обещал ещё и волноваться.

— Значит, — остановилась Хелена, — ты такой же пленник, как и я?

Феррон тоже остановился и медленно повернулся к ней.

— Ты меня пытаешься спровоцировать? Или склонить на свою сторону? — он мрачно хмыкнул. — Ты сегодня потрясающе нахальна.

— Но ты уже думал об этом, — сказала Хелена, радуясь тому, как быстро она может думать, когда не пугается каждой тени. — Если бы ты не чувствовал этого, тебя бы обидело такое предположение.

На мгновение ей показалось, что его впечатлила её бравада, вызванная препаратом, но затем он пренебрежительно отвёл взгляд.

— Жаль, что ты так себя растратила.

Она не была уверена, что он имел в виду, но всё равно ответила:

— Люк стоил того.

— Почему?

Вопрос сбил её с толку. Она тряхнула головой.

— Просто есть такие люди. На них смотришь и всё понимаешь.

— А, — хмыкнул он. — Слепое обожание.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Я не была слепа, — возразила Хелена. — Я выбрала его. 

Он сделал шаг назад. Что-то в выражении его лица изменилось, оно словно стало более резким.

— Выбрала? А напомни, какой другой выбор у тебя был?

Она сжала руку в кулак и коснулась кончиками пальцев шрама на ладони.

— Небольшой, признаю, — сказала она. — Но я знала, чья это вина.

Он двинулся вокруг неё по кругу, обходя её, словно хищный зверь.

— Ты думаешь, это гильдии создали раскол между нами и Вечным Пламенем? Холдфасты всегда утверждали, что их предпочтения — это божественная норма морали. Любые уступки они воспринимали как посягательство на святое. А что в таком случае было делать с желаниями и потребностями остальных? Всё, чего мы хотели, объявлялось грехом или пороком только потому, что им было неудобно позволить нам это. Мы всего лишь стали такими, какими Вечное Пламя нас рисовало — подлыми и продажными.

Феррон остановился, заложив руки за спину:

— Думаешь, мы просто так ненавидели спонсируемых Холдфастами учеников вроде тебя? Если бы вы не чувствовали себя одинокими — была бы гарантия, что вы будете так отчаянно благодарны Холдфастам?

Хелена покачала головой. Он ей врал. Гильдии начали всё это. Люк всегда старался в каждом видеть лучшее. Ответственность его семьи была тяжёлым бременем, которое он вынужден был принять ради всех остальных. Он пытался решить проблемы, которые отравляли город, но что бы он не делал — ничто не устраивало гильдии. 

Теперь же Феррон, словно змея, пытался выставить всё в другом свете. Заставить её сомневаться. Словно её мораль определялась тем, кто лучше к ней относится. 

Хелена потрясённо смотрела на него, но смогла совладать с эмоциями. Нужно было сосредоточиться на новых вопросах. Глядя на него сейчас, она в очередной раз задумалась, что же он такое.

Ему было шестнадцать лет, когда он убил принципата Аполлона. Подобного должно было быть вполне достаточно, чтобы стать Негибнущим, но Феррон не выглядел шестнадцатилетним.

Если не брать в расчёт цвет его волос, он выглядел примерно на двадцать с небольшим. Он должен был бы выглядеть старше — ведь если вознесение произошло недавно, война успела бы наложить на него свой отпечаток. Но он был почти девственно чист, словно все смерти и разрушения, которые он причинил, совсем не трогали его. Единственным свидетельством того, что он пережил войну, были его глаза — в них светилась та тупая ярость, которую Хелена видела только у тех, кто долгое время провёл на передовой.

Как будто у Феррона была какая-то причина для подобной ярости.

Даже будучи отрезанной от своих эмоций, Хелена всё равно понимала, что ненавидит его: эта ненависть словно была неотъемлемой частью её сознания.

Зачем он всё это делал? Не было похоже, что это приносило ему много удовольствия. Среди Негибнущих было много настоящих садистов: Хелене доводилось исцелять их жертв. Феррон же, похоже, был сторонником грубой эффективности, не получая от этого ни особенного удовольствия, ни пользы. 

Будучи Главным Надзирателем, он был всего лишь оружием, и это лишало его возможности продемонстрировать свои способности. В Новой Паладии он был единственным анонимом: никого больше не прятали за титулом.

Должно быть, это сильно его задевало, особенно на фоне того, что остальные Негибнущие упивались победой и предавались беспробудным утехам. А Феррон по-прежнему служил Верховному Надзирателю, готовый бежать к нему по первому вызову, послушный как собака.

Но он же что-то получал от этого взамен? Разумеется, он был слишком умён, он не мог быть просто лишённым амбиций. Он явно затеял какую-то долгую игру. И если бы Хелена догадалась, в чём суть этой игры, она получила бы отличное средство для манипуляций.

Или это тщеславие Хелены искажало её оценку? Ведь если её тюремщик не будет умным, то она, его пленница, окажется совсем жалкой?

Хелена открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Феррон ухмыльнулся:

— Снова анализируешь меня?

Она не успела ответить. В соседнем коридоре раздался резкий стук каблуков. Хелена дёрнулась, чтобы уйти, но Аурелия уже появилась из-за угла. Её лицо выражало нетерпение, но лишь до тех пор, пока она не увидела Феррона.

Аурелия прищурилась и поджала губы. Она посмотрела на Феррона и Хелену так, словно они делали что-то предосудительное. Локоны, обрамляющие её лицо, задрожали.

— О, теперь мы будем общаться вместе? — спросила она ядовито-сладким тоном.

— Я просто провожу экскурсию по дому, — ответил Феррон, обведя ленивым жестом коридор, полный пыльных бюстов и мужских портретов. Видимо, всё это были важные члены его семьи.

Аурелия сжала губы так сильно, что они побелели.

— А я думала, у тебя сегодня дела. Ты ведь именно так сказал, когда я попросила тебя зайти на благотворительную акцию, — она дёрнула головой, и её идеальные локоны запрыгали, словно пружины. — Тем не менее, — она говорила сквозь сжатые зубы, — ты здесь и проводишь «экскурсию по дому». Мне казалось, мы больше не обязаны служить Вечному Пламени.

Хелена стояла не шевелясь и старалась даже не дышать.

Феррон на мгновение поднял взгляд:

— Верховный Некромант ясно дал мне понять, что это задание важнее всего остального. Я выполняю его приказ.

Аурелия резко и звонко рассмеялась:

— Но ты же уже убил всех прочих из Вечного Пламени! Какое тебе дело до неё?

— Я буду делать всё, чего пожелает Верховный Некромант, — нетерпеливо ответил Феррон: по его тону было понятно, что они спорят об этом далеко не в первый раз. — Если бы ему понадобились скрепки ручной работы, я бы был занят, потому что делал бы скрепки. 

Он даже не смотрел на жену, его взгляд скользил выше головы Аурелии. Он смотрел в зеркало, в котором отражались он сам и Хелена. 

— И это должно объяснить, почему ты проводишь с ней столько времени. Почему за ней всё время ходят траллы, — Аурелия усмехнулась. — Словно ты боишься, что она исчезнет, — она бросила на Хелену полный ненависти взгляд. — Нет причин вести себя так, словно она какая-то важная персона. Я спрашивала Страуд, и та мне всё рассказала: она была никем. Никто за ней не придёт, а ты продолжаешь виться вокруг неё так, словно охраняешь.

Феррон мрачно усмехнулся. Его глаза холодно засветились, когда он перевёл взгляд на Аурелию. На её лице мелькнула тень растерянности, будто она не ожидала его внимания.

— Мне казалось, ты не хочешь её видеть, Аурелия, — то, как он произнёс имя жены, звучало чересчур интимно.

Аурелия покраснела, кровь прилила к её шее и щекам. 

Феррон шагнул к ней.

— Если тебе кажется, что я её прячу и наслаждаюсь общением с ней наедине, может, нужно сделать её частью нашей жизни? Она может поужинать с нами. Или давай я переселю её в наше крыло дома? Можем брать её с собой, когда будем выбираться в город. Возможно, нам стоило запечатлеть её на той фотографии с солнцестояния, за которую ты так щедро заплатила фотографам?

Аурелия становилась всё бледнее и бледнее.

— Весь мир и так в курсе, что она принадлежит мне, — сказал Феррон с нажимом. — Но если ты хочешь, я могу им напомнить. Не хочу, чтобы ты, дорогая, считала, будто я что-то скрываю.

Аурелия дрожала, готовая вот-вот взорваться.

— Мне плевать, что ты с ней делаешь, просто держи её от меня подальше! — она развернулась на каблуках и унеслась прочь.

Феррон с раздражением посмотрел ей вслед, а затем перевёл хмурый взгляд на Хелену:

— Ты бесишь мою жену.

— Похоже на то, — вежливо сказала она. — Если хочешь это исправить, можешь меня убить.

Он фыркнул и на мгновение на его лице словно промелькнуло что-то живое.

— Да тебя прямо накрывает от этих таблеток.

— Я будто снова могу дышать, — призналась она. Приятно было чувствовать такое спокойствие, но не быть при этом замороженной. — Ощущение, будто я долго тонула и забыла, что такое кислород, — потом она поморщилась. — Правда синдром отмены — та ещё дрянь.

— Ну, в этом я не виноват, — Феррон повернулся и пошёл по коридору. — К тому же, если бы я не оставил тебя валяться на полу и блевать, ты бы могла решить, что мне не всё равно, как ты себя чувствуешь.

Хелена наклонила голову.

— А тебе прямо удивительно важно, чтобы я так не подумала.

Феррон на мгновение замер, а затем обернулся — и на его лице расплылась жестокая улыбка.

— Да твои друзья, похоже, вообще не беспокоились о тебе — раз для тебя это похоже на заботу.

Хелена была настолько ошеломлена его словами, что почувствовала, как её сердце попыталось забиться чаще. 

— Они беспокоились, — быстро сказала она. — И заботились.

— Кто? — спросил Феррон.

Она сглотнула.

— Люк, и Лила, и… — у неё на языке вертелось ещё какое-то имя, но мысли, казалось, упорно огибали его, пока она не сосредоточилась. — И С-сорен. Брат-близнец Лилы. Он… мы с ним тоже дружили.

Как она могла забыть Сорена? Она едва успела подумать об этом — Феррон, похоже, ждал ещё имён. 

— Ильва Холдфаст, двоюродная бабушка Люка. Она меня защищала, когда стало известно о том, что я способна к вивимантии. И... ещё сестра Пейс. Она руководила больницей.

Феррон всё ещё ждал продолжения. Хелену это так задело, что её злость прорвалась наружу:

— Не всем нравилось, что вивимантка была частью Вечного Пламени, особенно учитывая, что я… из другой страны. Некоторые считали, что это слишком. И у меня не было связей, как у других. Если бы что-то пошло не так, это могло… это пошатнуло бы авторитет Люка.

Он поднял бровь:

— Что ж, похоже ты очень постаралась, чтобы всё рационализировать. Поздравляю. Это ж явно стоило того.

Он неискренне улыбнулся и ушёл. 

Хелена хотела швырнуть ему вслед мраморный бюст и спросить, а кто же заботится о нём. Его собственный отец грозил от него отказаться, жена не могла его терпеть, и он не мог даже завести живую прислугу, чтобы управлять домом.

Если бы не действие таблетки, она бы, скорее всего, так и сделала. Но сейчас она ясно понимала, что это бессмысленно, а ей нельзя зря терять время.

Некротраллы появлялись и исчезали, словно призраки, пока она продолжала осмотр дома. Закончив с восточным крылом, она решила перейти к постройкам на улице, и надела плащ и перчатки.

Небо было необычайно ясным, по-зимнему резко голубым. Возрождённое солнце казалось бледным золотистым диском. Слишком слабым, чтобы согревать, зато комфортным для глаз.

Садовый сарай был заперт. Следующее здание оказалось небольшой железной кузницей, и она тоже была заперта. Неудивительно. Смежные склады тоже были закрыты. Хелена потянула дверь конюшни, чувствуя на себе внимательные взгляды некротраллов. Она попыталась открыть большие раздвижные двери несколько раз, в надежде, что они поддадутся.

Ей всегда нравились лошади. Они напоминали ей осликов Этраса, которые любили лазать своими бархатными носами в карманы людям, ища что-нибудь вкусное. 

На островах Паладии животные были редкостью. Город был настолько плотным и многоуровневым, что для них просто не хватало места. Жители держали домашних животных, но в Институте животные не разрешались. Дороги Паладии были предназначены исключительно для автомобилей, и лошади появлялись в городе только во время парадов или других торжественных мероприятий. 

У Люка был очаровательный белый конь. Его звали Кобальт, он обожал морковку и ненавидел город, поэтому как только парад летнего солнцестояния заканчивался, его тут же увозили. 

Люк обещал, что если она когда-нибудь посетит их загородный дом, они отправятся на прогулку верхом. 

Хелена зашла за угол и дёрнула маленькую, почти неприметную дверь в конюшню. К её удивлению, та легко поддалась, и Хелена проскользнула внутрь.

Воздух наполнял сладкий запах сена и чего-то ещё, что Хелена не могла разобрать. Она прищурилась, вглядываясь в темноту. Все стойла выглядели пустыми, не было слышно ни топота, ни фырканья. 

Она поцокала языком и услышала шорох в дальнем конце конюшни. Звук был такой, словно кто-то очень большой поднимался на ноги.

Она поцокала снова и услышала глубокий прерывистый вздох. Но по-прежнему никого не было видно. 

Она осторожно прошла чуть дальше и сказала:

— Привет.

Дверь за её спиной распахнулась, и внутрь хлынул яркий свет.

Хелена ожидала увидеть Феррона, но это оказались два некротралла из Центра. 

Во тьме раздалось рычание — почти рёв. Кожа Хелены покрылась мурашками. 

Раздался металлический звук, словно потянули тяжёлую цепь, и снова рык, ещё более яростный, чем в первый раз. И тогда Хелена увидела, что скрывалось во тьме. Огромное создание, чёрное, как ночь, бросилось к ним.

Это был волк.

Нет. Больше чем волк. Он был даже больше, чем лошадь. Он был настолько огромный, что казалось, заполнял собой всю конюшню. 

Грейс говорила, что у Главного Надзирателя есть чудовище, но Хелена не восприняла это настолько буквально.

Создание было ужасно. На свету блеснули клыки — они были длиннее её пальцев. Ветер пронёсся по помещению, ударил в лицо, и Хелена почувствовала запах крови. Из тени рванулась пенящаяся пасть, щёлкнули челюсти. 

Клацнула закончившаяся цепь. Чудовище заскребло когтями по деревянному полу и снова рванулось вперёд, натягивая её.

Некротраллы схватили Хелену за волосы и выволокли во двор. Она упала на гравий и тут же вскочила на ноги. Сердце хотело отчаянно колотиться от страха, но не могло — таблетки заглушали чувства. Но Хелена была ошеломлена. Она привыкла, что её тщательно контролируют, и столкновение с настоящей опасностью совершенно выбило её из колеи. Она не могла не подумать о том, что это Аурелия могла оставить дверь конюшни незапертой.

Чудовище ещё рычало. Затем оно издало низкий, порывистый вой, похожий на стон ветра. 

Хелена перевела дыхание и посмотрела на некротраллов. Оба стояли перед конюшней и преграждали ей путь. Чудовище внутри успокаивалось. 

Хелена пошла прочь. Следующее здание было небольшим. Хелена проверила дверь, и та распахнулась с мягким щелчком. Как только она увидела пять стен внутри, она поняла, что это.

Часовня. 

Она шагнула внутрь и позволила двери захлопнуться за спиной. Хелене всегда было трудно мириться с жёсткими правилами северной религии, но теперь, когда Паладия, какой она её помнила, закончилась, в таких местах она чувствовала горько-сладкую ностальгию. 

Паладия во многом шокировала Хелену. В Этрасе боги не требовали большей веры, чем горы или небеса. Они просто существовали. Люди относились к ним с уважением, иногда приносили небольшие подношения и молились о благосклонности, но религия была лишь частью жизни, а не её предназначением.

В Паладии же всё было иначе. Если древние боги, согласно преданиями, требовали кровавых жертвоприношений, то Солу нужна была сама жизнь, положенная на алтарь служения ему. От жителей севера ожидалось, что каждое мгновение своей жизни они будут посвящать Солу и ритуалам, чтобы после смерти их души могли вознестись на небеса. Вся жизнь строилась вокруг того, что дозволял или не дозволял Сол.

Люк лез из кожи вон, чтобы заслужить благосклонность Сола, дарованную его предкам. Он, благословлённый Солнцем, как и все в его семье, обладал должными алхимическими способностями, но так и не смог творить чудеса, приписываемые его предкам. Именно благодаря этим чудесам Холдфасты на протяжении веков побеждали в битвах и благополучно правили Паладией. 

Люк отдал бы всё ради одного единственного чуда, он был готов на что угодно, лишь бы положить конец войне, но его молитвы остались без ответа, а преданность — без признания. 

Он всегда винил себя за это. 

Если бы он был жив, он бы непременно сейчас молился, но у Хелены слова ритуала словно застряли в горле.

Каждая из стен в часовне была посвящена одному из пяти богов Квинтэссенции. Сияющий, непобедимый Сол, который даровал жизнь, был в центре, а остальные окружали его.

Алтарная жаровня, которая должна была непрестанно гореть огнём Вечного Пламени, остыла, а её амиантовый фитиль высох и запылился. 

Часовня Ферронов была построена для частных богослужений и погребений — в высшем обществе Паладии считалось нормой иметь такую. А судя по количеству шпилей на доме, семья Ферронов когда-то была религиозной. Жители Паладии питали особую любовь к числу пять, несмотря на то, что из всех богов почитали прежде всего Сола и Люмицию. 

Вдоль стен располагались десятки камней с табличками, на которых стояли имена и даты. Из-за нехватки земель в Паладии поколениями сохраняли прах усопших, а не хоронили их на кладбище. 

Часовня была довольно запущена, но не выглядела полностью заброшенной: одна из табличек была ярче других, её явно тщательно чистили и полировали. Она находилась неподалёку от алтаря Луны, богини меньшей из лун.

«Энид Феррон. Всегда любима. Жена и мать».

Судя по датам, она умерла уже во время войны, в 1785 году. Через три года после начала правления Люка. Должно быть, это была мать Феррона.

Хелена несколько раз перечитала надпись. Она показалась ей ироничной. Как бы ни была Энид Феррон «любима» мужем и сыном, этого оказалось недостаточно, чтобы она, так же как и они, стала бессмертной.

Впрочем, гильдии всегда были крайне патриархальны.

Отношение к женщинам — это было чуть ли не единственное, из-за чего гильдии могли обвинять Холдфастов в неуважении к традициям. Девочек десятилетиями принимали на обучение в Институт, среди преподавателей, инструкторов и членов совета были женщины. С благословения Принципата Аполлона Лилу Байярд с детства обучали и тренировали специально, чтобы она могла стать главным паладином.

Гильдии же, несмотря на разговоры о прогрессе, равенстве, свободе от косного традиционализма, имели весьма чёткие представления о том, кто именно заслуживает равенства и свобод.

Пренебрежительное отношение к женщинам было весьма распространено на севере, особенно среди верующих. До давления со стороны принципата Вера рассматривала женщин как низших созданий. Даже после того, как Вера формально дистанцировалась от подобных взглядов, в обществе это убеждение было распространено очень широко.

Это считалось законом природы. Мужчины происходили от Сола, они считались активными, горячими и сухими, полными жизненной энергии. Они были источником жизнетворного семени. Женщины же — низшая форма человека — были влажными и холодными, пассивно привязанными к месячному циклу Луны, меньшей из лун. Тела женщин были сосудами, необходимыми для деторождения, а их кровь называли источником всех пороков. Вивимантия и некромантия считались нарушениями резонанса, вызванными «тлетворной утробой».

Из этих убеждений и проистекали многовековые попытки создать гомункула. Даже последователи Веры пытались это сделать — чтобы искоренить порочное влияние женщин на человечество. 

Но не все женщины были обречены считаться холодными и пассивными. Девочка могла посвятить себя культу Люмиции, богини войны и алхимии, рождённой в сердце Сола. Женщинам, связанным с Люмицией, не требовалось следовать традициям, они могли становиться алхимиками, хирургами, паладинами — кем угодно.

Правда, у этого была цена. Если женщины хотели выйти замуж и завести детей, от всего прочего им приходилось отказаться. Люмиция была девственной богиней: жёнам и матерям не было места у её алтаря.

Закончив осмотр построек во дворе, Хелена осталась на улице. Несмотря на холод, она наблюдала, как зимнее солнце садится за горы. Вскоре на вечернем небе появились звёзды — они ненадолго засияли перед восходом лун.

Первой появилась Луна: ровная половина диска взошла на горизонте и озарил своим мягким светом нежные сумерки.

Затем появилась Люмиция: несмотря на то, что её убывающий серп был совсем тонким, он всё равно был в два раза крупнее Луны. Люмиция светила настолько ярко, что на неё было больно смотреть. Подобно белому солнцу, она поднялась в небо, и созвездия растаяли в её сиянии. Вскоре в чёрной бездне неба остались видны лишь планеты и несколько звёзд: их свет был похож на мелкую алмазную крошку.