Вся правая сторона тела саднила, язык казался слишком чувствительным. Его словно обожгли, и ожог только-только начал заживать. Хелена пыталась проснуться.

Она потерянно смотрела на полог своей кровати, пытаясь вспомнить, что произошло.

Феррон… она говорила с Ферроном. 

Хелена посмотрела по сторонам, но Феррона в комнате не было.

Она сказала ему, что Моррог умирает, и что это убийства Негибнущих вредят ему. Она наконец сложила всё это вместе, и потом…

Потом не было ничего.

Хелена медленно села. Должно быть, у неё опять были судороги. Она повела плечами и осторожно приоткрыла рот, ожидая почувствовать остаточное мышечное напряжение, но всё было в порядке.

Она осмотрела себя. Её лечили.

В военном госпитале ей нечасто доводилось иметь дело с судорогами, но Титус Байард после травмы головы часто с ними сталкивался, и ей пришлось стать специалистом. 

Мышечное напряжение нельзя было убрать лишь вивимантией. Резонанс помогал расслабить мышцы, но напряжение снимали вручную — массажем, только так к ним возвращалась гибкость.

Значит, кто-то как минимум касался правой половины тела. Хелену передёрнуло. Хотелось верить, что это были не некротраллы, но альтернатива была ещё хуже; и она предпочла не думать об этом вовсе. 

Хелена долго стояла под душем, ждала, когда горячая вода смоет с тела ноющую боль. Затем откинулась назад и позволила воде струиться по волосам, а сама вернулась к воспоминанию.

Шисо. Выходит, она его знала. Ей не хотелось верить в это, но теперь она об этом помнила.

Вряд ли это было близкое знакомство. Должно быть, он тестировал резонанс множества алхимиков. Может, так он следил за Сопротивлением.

Но почему воспоминание было скрыто? 

То насколько большой отрезок своей жизни она не помнила, сбивало с толку.

Если Шисо работал с Сопротивлением всю войну, то почему ему доверяли Негибнущие? Бессчетное число жителей Паладии попали в тюрьмы или умерли за меньшее. А Шисо доверили роль дипломата, позволили ему уехать.

В этом не было никакого смысла.

Паладия со времён основания была открыта для иностранцев. Холдфасты хотели, чтобы Институт стал алхимической столицей мира, где все алхимики могли учиться, обмениваться знаниями, техниками и опытом. 

Впрочем, Паладия быстро переросла эту мечту.

В Институте не хватало мест, и былые дружелюбие и открытость быстро сменяло раздражение.

После смерти принципата Апполона, когда разговоры о войне заговорили буквально все вокруг, отец Хелены решил вернуться на юг. Он говорил, что должен уберечь её, и что это не их война. Но Хелена уже пообещала Люку остаться, и её отец остался из-за неё.

И погиб из-за неё.

Она резко выдохнула, коснулась шрама, тянувшегося поперёк горла, и вышла из душа.
Она вытиралась полотенцем, когда случайно заметила своё отражение, и замерла.

С тех пор как её стали лучше кормить, она стала избегать зеркал. Ей не нравились перемены, которые она видела: в отражении исчезала Хелена, к которой она привыкла.

В воспоминаниях она всегда выглядела осунувшейся от стресса. С пожелтевшей из-за нехватки солнца кожей. С волосами, тщательно собранными в тугие косы, закрученные на затылке. Она была худой, даже костлявой, и только в глазах — больших тёмных, горел огонь.

Когда её привезли в Спайрфелл, она видела в зеркале ту самую девушку.

Теперь же её щёки больше не западали, а из-под глаз исчезли мешки. Улучшился цвет лица. Отросшие волосы доходили до пояса. А кости больше не выпирали.

Она выглядела здоровой.

Она бы могла считаться даже симпатичной.

Это была Хелена из другой жизни.

Но её глаза… Глаза были мёртвыми. В них больше не было огня.

Погасла искра, которую она считала неотъемлемой частью себя.

Она была всего лишь живым трупом, практически ничем не отличалась от некротраллов Спайрфелла

Феррон пришёл на следующий день, когда Хелена обедала.

Он был одет в «охотничий костюм». Чистой — потому Хелена предположила, что Феррон не вернулся в поместье, а наоборот, только собрался уходить. Она настороженно посмотрела на него. Без пальто и многослойных одежд он казался более хрупким, чем она привыкла. 

Феррон подошёл ближе, и Хелена прищурилась. Его одежда была тёмно-серой — так легче смешаться с тенями города. Но в некоторых местах Хелена заметила металлический блеск. Ярче всего он проглядывал на предплечьях, груди и ногах.

Феррон носил тонкий кольчужный доспех. Именно поэтому она не смогла вонзить нож ему в сердце.

Феррон остановился перед ней, сложив руки за спиной. Прочесть что-либо по его лицу было невозможно. 

— Как ты догадалась?

Она опусила вилку на край тарелки — та легко звякнула. 

— О чём именно? О том, что Моррог умирает, или о том, что Негибнущие нужны ему как источник энергии?

Он недовольно поджал губы:

— Начнём с последнего.

Хелена посмотрела в окно. 

— Когда война началась, все вели себя так, словно она неизбежна, словно это была только часть цикла вечного сражения добра со злом, но я просто… я никогда не могла понять. Зачем Моррогу Паладия? Совет считал, что тут не обошлось без Хевгосса, что там создали предлог для военного вмешательства. Чтобы потом захватить Паладию и включить в состав страны. Но зачем это Моррогу? Этот вопрос как будто никого не занимал. Моррог просто появился — очередной злой некромант, которого должно уничтожить Вечное Пламя. Никто не говорит о том, почему это происходит… Как человек приходит к тому, чтобы… — она покачала головой. — Просто бессмертие никогда не казалось мне таким уж завидным даром. А Моррог стал раздавать его направо и налево. Логично предположить, что он сам получает от этого больше выгоды, чем те, кто стали бессмертными. Все, что кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, обычно имеет цену, о которой узнаёшь слишком поздно. 

Феррон промолчал.

— Я права? — наконец спросила Хелена.

Его лицо и поза по-прежнему не выражали решительно ничего. Он приподнял одну бровь:

— А это имеет значение?

Она посмотрела в сторону. 

— А знаешь, я могу тебе ответить, — сказал Феррон. — Но ты должна мне сказать, что для тебя в итоге было слишком хорошим, чтобы оказаться правдой.

Хелена посмотрела через окно на горы и с трудом выговорила:

— Паладия.

Феррон вновь замолчал. Она глубоко вздохнула и посмотрела на него:

— Ну?

Он встретил её взгляд. Теперь в его глазах читалось странное удовлетворение.

— Да, он умирает.