Последние два дня вычерпали Тристид до донышка. Под её серо-голубыми глазами — её гордостью и красотой — проступили тёмные пятна, а под кончиками ногтей скопилась грязь. Её лицо осунулось и заострилось, потеряв мягкие женственные очертания, а в горле словно насыпали песка, и при каждой попытке сглотнуть скудную слюну шею разрезало острым ножом.

В суматохе тревожных часов она не успевала толком ни спать, ни есть, ни даже думать. Мысль о тёплой душистой ванне, полной уюта и покоя, казалась наивной, недостижимой мечтой.

И ведь всему виной эта треклятая политика!

— Это уже издевательство! — кричал граф Масильский, потрясая в воздухе пригласительной грамотой. — Это наглость! Это беззаконие! Бардак! Измена!

Тристид до сих пор не понимала, зачем она вообще нужна на всех собраниях и советах южной коалиции. Как единственная носительница королевской фамилии? И что от этой фамилии осталось? Чужая девка и маленький мальчик, обречённый стать куклой на троне ещё в раннем детстве?

Вегадор склонился перед силой Зенгоров, перед мощью войска, возглавляемого обаятельным Мортином и непобедимым Архином. Династия воцарилась на новообразованном престоле всего на двадцать с небольшим лет, и многие пока не успели привыкнуть к её сакральному величию.

Королевский дом сменился бы так же легко, как и возник.

А Тристид… Тристид не было места в этом мужском мире. Она не знала, как управлять сотнями воинов, как подвозить припасы, как контролировать экономику. Она не знала, как убеждать самолюбивых и своевольных аристократов отдавать жизнь за её интересы.

Её этому никогда не учили.

Она всю жизнь была только женщиной, обязанной следить за хозяйством, распоряжаться слугами, вышивать у окна, примерять очаровательные платья и беспрестанно сплетничать с подругами. Она нашла себя в придворной жизни, развлекаясь весёлыми, безвредными интригами и танцами на пышных приёмах. Она нашла себя в радостях материнства, в искренней любви мужа, в роскошном, спокойном и лёгком бытии, изредка мечтая о скором становлении королевой.

Жаль, что её желание сбылось.

А ведь ей действительно надели на голову корону, пусть и регентскую, даже не спросив согласия. Это случилось вчера, на очередном Собрании, моментально и единодушно. Она не сопротивлялась, не говорила ни слова, только молча и подавленно кивнула восторженным воплям.

А ведь совсем недавно Тристид готова была принять эту роль.

Регент, королева-мать, мать монарха… Титулы звучали грозно, властно, по-хозяйски, но ей совсем не подходили. Словно это всё было не с ней, а с какой-то другой Тристид, достойной дочерью дома Тиалес и всемогущей правительницей.

— Это… это… это преступление! — едва выдавил из себя казначей и грузно опустился на стул, промокая вспотевший лоб нагрудным платком.

Ни королева, ни остальные лорды не обращали на его возмущения внимания. Они были слишком подавлены произошедшим.

Тристид бессильно уронила голову на плечо. Она надеялась заснуть, погрузиться в тяжёлое забытье, которое последнее время опутывало её измученное сознание. Тщетно — обросший жиром казначей всё никак не унимал своих визгов.

— Хватит бездействовать! — опять завопил граф Масильский, потрясая в воздухе многочисленными подбородками. — Мы должны выйти в поле и сокрушить этого мерзавца!

Признаться, Тристид ненавидела его теперь больше, чем орду северян за окном. Быть может, кто-нибудь оказался бы достаточно решительным и заткнул бы наконец эту обрюзгшую пасть?

Желательно навсегда.

— Аарон, ты слышишь меня? — толстяк навис над равнодушным герцогом, прижавшемся щекой к столешнице и слепо уставившемся в одну точку. — Поднимай свой зад и веди войска в бой! Мы не можем больше ждать!

Отец… Отца Тристид боялась с самого детства. Он всегда подавлял её своим присутствием, своим величием, своим всезнанием. Он всегда резко указывал на её ошибки, контролировал каждое действие, без тени сомнения управляя и распоряжаясь её жизнью.

Но он всегда оказывался прав. Пусть холодность отца пугала её, пусть у неё не хватало духу сказать слова против, пусть он недрогнувшей рукой использовал её раз за разом, как безвольную пешку, но Тристид его уважала.

Она знала, что он всегда найдёт правильный выход из любого положения, что решит любую проблему, не моргнув и глазом, что властью и авторитетом сокрушить любого, кто посмеет её обидеть.

И потому видеть отца сломленным, безмолвно полулежащим на столе, потерявшим прямоту взгляда и стойкость воли пугало намного, намного сильнее.

— Заткнись, — глухо приказал Тиалес из-под сложенных рук.

Хозяина Масиля такой ответ не устроил, и он стал визжать только громче, словно свинья, которую ведут на убой.

Сравнение оказалось настолько удачным, что Тристид даже невольно улыбнулась, вопреки всеобщему настроению. А услышав следующую фразу отца, она расплылась в чудовищном кровожадном оскале.

— Выбросьте его за ворота, — слова герцога немало обрадовали всех собравшихся, и на колыхающиеся от природной злобы плечи бестолкового казначея легли тяжёлые ладони.

— Вы что творите? Пустите меня! Какое право вы имеете?

Оглушительно громкие причитания идиота прервал сочный звук треснувшей челюсти.

По-видимому, стоит назначить другого казначея. А то этому не помог даже солидный талант производить деньги из воздуха.

Раньше он казался куда приятнее.

*****

Аарон Тиалес думал.

Он всегда предпочитал думать до того, как исполнять задуманное. Обычно это срабатывало. До сего дня.

Он всегда полагал, что может быть сильнее Дарена Архина. Что может быть умнее. Что может быть лучше. Пусть он не был ровней северному герцогу в сражениях, пусть не мог виртуозно вертеть резервами и путями подвоза, пусть не снискал себе славу бесстрашного воина и полководца, но всё-таки лучше. Лучше в политике, лучше в способности находить общий язык, лучше в изощрённых интригах.

Напрасно.

Былые победы вскружили ему голову. Он упивался осознанием постепенного вытеснения северян из королевского двора, радовался обретённому родству с монархом, тихо посмеивался над попытками врага выдать неизвестно кого за законного наследника Эринов. Он не сомневался в шаткости позиции Дарена, чувствовал, что тот потерял былую хватку, ощущал своё превосходство над ним, добровольно замкнувшимся в своём герцогстве и мало-помалу лишившимся почти всех союзников. Неповоротливый северный медведь оттоптал половину ног в королевстве, и каждый первый из тех, кого Аарон решался переманить на свою сторону, счастливо признавался в своей ненависти к Архину.

Большая ошибка.

Этот зверь заполз в берлогу, но не впал в спячку. Он готовился, денно и нощно, крепил силы, ковал невероятное оружие, собираясь выйти наружу, злым и голодным до крови, как шатун зимой.

И он вышел.

Как только армия северян подошла к Моппету, Аарон лишился половины союзников. Они трусливо попрятались по углам, затаили дыхание, опасливо наблюдая за ходом противостояния. Они боялись мощи Дарена, его полной власти над Собранием, его возможности заставить их принять любое решение.

И после его речи былое единодушие по назначению Тристид регентом рассыпалось в прах. Если бы он потребовал регентства себе, то вполне мог и победить в споре, но он предпочёл отказаться. Но кроме него, королевы и самого Аарона достойных кандидатов не было, и Собрание превратилось в бесконечную и бессмысленную фикцию, неспособную определить хоть что-нибудь. Все эти недели герцог Алленции напряжённо ждал рокового слова своего врага, которое бы раз и навсегда отрезало путь к миру.

Но Дарен молчал. Он бездействовал, безропотно ожидая, пока Тиалес с союзниками подтягивали отряд за отрядом. Он стоял на месте, пока южане накапливали силы, не жалея никаких денег, стремясь превзойти его числом и наконец лишить возможности диктовать свои условия.

И когда Аарон смог снова убедить десятки лордов подняться на войну, когда почти закончил скреплять треснувший было альянс, всё снова рухнуло в пропасть.

У Тиалеса не хватало средств, чтобы в одиночку оплачивать войну, и потому вечно сидеть напротив армии северян он не мог. Но и выйти в поле, поставив всё на одно сражение, было слишком рискованным. Разгром или победа, кровь врагов на клинке или кровь своего разбегающегося войска — это определяла только изменчивая удача.

И что-то подсказывало, что удача повернётся лицом на север.

Тем не менее, неожиданное начало войны — пусть пока и необъявленной — послужило Аарону на пользу. Видя, как отступают северяне, как уносит ноги несгибаемый Дарен Архин, многие из сомневающихся примкнули к роялистам. Нападение на Пайорд — это обвинение, от которого невозможно отмыться, и тем самым северный тиран переиграл в свои игры сам себя. Больше законностью он прикрываться не мог.

Так думал Тиалес, спешно готовясь к началу кампании, рассылая письма и гонцов во все стороны. Пусть под Моппетом ему не хватало сил, но их равно не хватало и северянам. Каким бы гениальным Архин ни был, но одновременно быть в десяти разных местах не входило в список человеческих способностей.

Так думал Тиалес… до сего дня.

А потом пришло это злосчастное приглашение.

И ненадёжные союзники тотчас разбежались, как тараканы при свете свечи.

*****

Тристид полулежала на кровати, оперев усталую спину о гору роскошных подушек, щедро отделанных золотым шитьём и набитых доверху мягчайшем гусиным пухом. У изголовья постели, скрытые за тяжёлой шторой балдахина, неслышно замерли бесчисленные фрейлины, готовые мгновенно утолить любую прихоть королевы. Окно было открыто нараспашку, выпуская наружу застоявшийся, спёртый воздух нагретого солнцем за день замка, и возле него шумно махала большим веером служанка, даруя госпоже и её свите приятную прохладу приближающегося вечера.

Лежать было неудобно, и Тристид постоянно ворочалась, тщетно пытаясь занять идеальное положение. Напрасно — то так, то эдак, но всё равно то сгиб одеяла, то стык подушек, то складки перины раздражающе впивались в поясницу. Королева изнывала от жары, она сняла с себя куда больше, чем позволяли приличия, вещь за вещью, пока не осталась в одном нижнем платье. Она ненавидела всё на свете — погоду, мельтешение опахала, оглушительно громкое сопение безмозглых дур над ухом, приторные и омерзительные сладости, небрежно раскиданные её рукой по подносу, опасно близкому к краю кровати, даже поданную отвратительно тёплую воду, ныне разлитую на дорогой андорский ковёр. Её тошнило, прижимало к простыням безмерной слабостью, а тут же явившийся лекарь уверенно заявил, что у леди Зенгор внезапный жар.

Хотя Тристид, когда она всё-таки закрывала воспалённые глаза, это было и так очевидно.

Ей хотелось встать, выпрямиться во весь рост и грозно рявкнуть на надоедливую свиту, приказав ей убираться к «№; % на всю оставшуюся жизнь. Она больше не могла выносить их фальшивые, гадкие улыбки, их извечную трескотню ни о чём, их бестолковость во всём, что бы она не приказала. Она не могла больше выносить их, лоснящихся и довольных, купающихся в золоте и уплетающих за обе щеки всевозможные яства, лицемерных и нелепых кукол, способных лишь бесконечно льстить ей в глаза и недоумённо хлопать ресницами на любой вопрос за пределами сплетен и нарядных тряпок.

Ей хотелось накричать на них, прогнать их прочь, но приподняться на кровати, спустить на пол ноги, набрать в грудь воздуха и излить наконец на них свои душевные страдания не было никаких сил.

Всё, что могла, она уже высказала.

Именно она, слабая, хрупкая женщина, беспомощная в командовании войсками и премудростях высокой политике, ударила кулаком по столу. Именно она, словно живущая во сне, обругала всех собравшихся лордов, всех графов, герцогов, баронов, влиятельных камергеров, сиятельных канцлеров и всемогущих коннетаблей, всех этих трусоватых мужчин, не готовых ни к одному решительному действию. Она припомнила все бранные слова, которые когда-либо слышала, все оскорбления, которые могла придумать, все нелестные эпитеты, которые всегда ходят в тени человека и никогда не показываются наружу.

Это не была красочная, почти поэтичная, зажигательная речь, что обычно произносятся перед благородным сражением достойных людей, отнюдь нет. Это не был печальный и тихий упрёк, полный слёз, обид и затаённой грусти, что заставляет мужчин покорно каяться и с суровой решимостью раздвигать плечи.

Нет-нет-нет.

Это была чудовищная матерная тирада, которой позавидовали бы вдрызг пьяные сционские матросы, от мощи которой дребезжали и звенели стёкла, трещали оконные рамы и улетали испуганные птицы. Это был неудержимый поток ругательств, изощрённых, грубых и запредельно возмутительных, таких, которых никак невозможно представить на мягких, обаятельно пухлых женских губах.

Ослепшая от своей ярости, Тристид прошлась по всем и каждому, по всем больным и запретным местам, без тени сомнений вывалив на их головы всё грязное бельё, про которое знала, слышала и догадывалась.

Она ничего не сказала отцу. Ей ничего не пришлось говорить.

Она схватила его за затылок и со всей силы приложила лицом об стол, разворотив до крови нос.

После этого она вышла за дверь и тут же пала без чувств, очнувшись только к вечеру.

А ведь всему виной то злосчастное приглашение.

*****

Письмо сиротливо и одиноко лежало на покинутом столе, заляпанном липкими остатками некогда великолепного ужина, залитом выдержанным вином и герцогской кровью.

В письме не было ничего особенного. Собственно, это было далеко не единственное такое письмо. Сегодня каждый приличный аристократ в городе обзавёлся ровно одним из них. Цели быстро нашли адресатов: некоторые залетели со стрелами через окна, некоторые сами возникли рядом с кипами ценных документов, а некоторые даже продали их слугам в лавках вместо дичи.

Письмо не отличалось ни размерами, ни материалом. Оно было написано изящным, аккуратным почерком, почти всегда неизменным, на самой обычной бумаге, с указанием имени и всех титулов адресата.

В общем, в нём не было ничего особенного.

Кроме всего двух вещей.

Во-первых, на нём стояла красивая, чёткая печать, жёлтым воском предостерегающее содержимое от случайного прочтения. Это была не привычная за последние годы элегантная синяя звезда, распростёршая двенадцать узких лучей по сомкнутым краям свитка. Нет, это было пылающее солнце, беспощадно пожирающее волю людей, посмевших взглянуть на его ореол.

Полузабытый знак. Давно не встречавшийся символ.

Фамильный герб дома Архин.

Но даже не это подняло было со дна улёгшуюся было илистую муть в рядах Моппетского Собрания. Вовсе нет.

Единственным, что навсегда превознесло это письмо в истории над его бесследно сгинувшими собратьями о налогах и жалобах, было его содержание.

Ведь в нём объявлялось новое Собрание, лишённое бесплодных склок и споров прошлого, Собрание, что наконец решит затянувшееся безвластие в королевстве, что положит конец неопределённости и беспорядкам в стране.

Собрание в Дирации, среди спокойствия скал и мелких бурных ручьёв, несущих свои холодные воды к берегам Малой Матушки, вдали от интриг погрязшего в грехах королевского двора, под бдительной охраной стойких и неподкупных северных войск.

Второе Собрание.

Письмо было скромным, лаконичным и невзрачным, но легко обрушило весь мир.

И начало войну.

*****

Даан молча пялился на кольцо.

Оно как-то странно, неестественно сидело на пальце, сдавливая плоть своим невыносимо узким ободом. По верху перстня струился переливающийся на свету поток мелких бриллиантов, а снизу мрачно чернел выгравированный девиз.

Его девиз.

Даан был талантливым рыцарем, неплохо разбирался в тактике и командовании, отлично владел мечом, копьём и бердышом. Он грамотно руководил охраной своего герцога, до того бдительно относясь к своему долгу, что регулярно подменял собой гвардейцев в караулах. Пусть он заслужил своё место, заслужил трудом, потом и кровью, но никогда не забывал о своём невзрачном происхождении.

Но теперь у него был девиз.

Он никогда не знал настоящую, подлинную жизнь аристократии, не знал тяжести лордской доли, не знал повсеместного воровства, бесчисленной лжи и притворных союзов. Он никогда не видел себя в роли строгого, ответственного, серьёзного дворянина, владеющего и распоряжающегося землями от горизонта до горизонта, по мановению руки вершащего судьбы бесправной и безмолвной толпы, с лёгким сердцем отправляющего десятки людей на смерть, скрупулёзно подсчитывающего выгоды и риски своих решений.

Нет. Он никогда не хотел таким стать.

Потому что это было невозможно.

Его девиз.

Верный, исполнительный слуга всегда будет в почёте и благости у своего хозяина. У него всегда будет роскошный стол, уютный кров и звонкая монета в кошеле. Он будет преданно служить до конца жизни, передавая свой долг детям и внукам. Он будет обеспечен, сыт и уважаем — и что ещё может желать человек?

Но никто и никогда не мечтает о том, что повелитель ухватит его за воротник и, едва поднатужившись, одним росчерком пера поставит рядом с собой.

А теперь у него есть девиз.

Даан знал, на ком женится. Знал, почему женится. Знал, ради чего сражается в войне, которую не способен выиграть, ежечасно подвергаясь опасности заполучить ядовитую приправу в собственную тарелку. Но никак не мог этого целиком осознать.

И понял только тогда, когда впервые взглянул на своё кольцо и прочёл выгравированный на нём девиз.

Девиз его дома.

Все люди одинаковы. У них у всех есть голова, есть две руки и две ноги, и они умеют желать, мечтать и действовать. Люди бывают хрупкими, бывают невероятно стойкими, смелыми, трусливыми, решительными, слабовольными, злыми и добрыми, мужчинами и женщинами, но они всё равно остаются людьми, сколько бы богатств и знатности у них не было.

И по цвету благородная кровь ничуть не отличается от обычной.

Но некоторые из них всемогущие божества, лишь заключённые в неказистую сметную оболочку, а другие — не более чем жалкие насекомые, случайно гибнущие под каблуком великанов.

Есть только одно отличие между ними.

Земля.

Его земля, его титул, его герб.

Его девиз.

Такой короткий, такой банальный, такой простой и нелепый. Совсем не то пафосное, звучное, яркое восклицание, что оседает в веках, совсем не та великолепная фраза, что несёт в себе десятки смыслов, ловко сбивая собеседников с мысли, совсем не тот яростный боевой клич, вдохновляющий стальные ряды на поле боя.

Нет.

Но это был его девиз.

*****

Даан знал, что приказы лорда Архина — особенно переданные ему и только ему — никогда ничем хорошим не заканчиваются. Старый герцог тревожил его редко, исключительно по серьёзным причинам, но каждый подобный вызов на аудиенцию обходился рыцарю недёшево.

В прошлый раз вообще пришлось жениться.

Поэтому Даан чувствовал приближение беды. Последние недели изрядно облегчили его бремя, и он даже ненадолго поверил, что жизнь в кои-то веки снова встала на спокойный, правильный путь. Он больше не был вынужденным командиром баронского сборища — против Архина они высказываться боялись — а Сейлан, неугомонная сумасшедшая Сейлан после свадьбы поразительно присмирела, перестав ежечасно клевать его в затылок.

Впрочем, насчёт Сейлан он не обманывался — это было лишь затишье перед бурей.

Жизнь наладилась, и снова впереди были простые и понятные враги, а сзади — верные союзники. Под ним гарцевал ретивый конь, а в руках развевалось красочное, ослепительно яркое знамя. Знамя его нового дома.

Так думал Даан, пока лорд Архин не попросил его явиться. Ослушаться приказа Бердыш не смог, и теперь он стоял возле герцогского шатра, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Он боялся быть наедине с Медведем Севера, без надёжной дружеской поддержки Реленора.

Но выбора нет и никогда не было. И Даан решился.

— Ты пришёл, — сухо констатировал герцог, откладывая в сторону очередной отчёт. — Это хорошо. Не придётся ловить тебя по всей Ренниции.

Это же шутка была? Шутка же? Ох, лишь бы это была шутка!

— Да, ваша светлость, — Бердыш глубоко поклонился, надеясь до конца своих дней не поднимать взгляда и не видеть стали в единственном глазу Архина. — Сэр Даан Бродсский явился по вашему приказанию.

Даан разогнулся, с неверием заметив спрятанную в герцогской бороде улыбку.

— Привыкай, сэр Даан, к своему новому положению. Ты теперь не простой безземельный рыцарь, каким был три дня назад. Ты теперь один из нас. Не гни спины больше. Не лепечи титул. Гордо называй всех по имени — ты этого отныне достоин.

Архин процедил свою бороду через пальцы. Он сидел далеко, у другого края шатра, и с позиции Бердыша казался куда меньше, чем был на самом деле. Но Даан по-прежнему смотрел на него снизу вверх, не осмеливаясь подойти ближе и присесть на свободный стул.

— Наверное, ты хочешь узнать, зачем я попросил тебя прийти, — негромко спросил герцог, не отнимая цепкого взора от него, нелепо стоящего у выхода. — Дело в том, что сегодня нам пришло одно занимательное требование.

Лёгким, почти незаметным движением Архин бросил ему свиток, и край скрученной бумаги едва не оставил на рыцарском лбу солидный отпечаток. Развернув письмо, Даан осторожно вчитался в текст. Буквы путались между собой, и слова, вроде бы понятные поодиночке, никак не складывались в единую картину, заставляя его начинать заново и заново.

Холодный пот прошиб Даана, когда он наконец осознал содержимое письма. И что-то хуже. Что-то ещё гораздо, гораздо хуже.

Он же говорил, что приказы Архина ничем хорошим не заканчиваются?

Он солгал. Всё, что было до этого, было очень-очень хорошим. А плохое началось сейчас.

— Нет-нет-нет, — прошептал побелевшими губами Бердыш, чувствуя, как по спине, по бокам, по шее заструился ледяной водопад. — Нет, я не буду… Я не буду…

— За любой наградой, сэр Даан, всегда стоит и надлежащая плата. Это — твоя.

*****

Он не должен был тут быть. Здесь ему было совсем не место. Он — честный воин, исполнительный рубака, готовый в любое время дня и ночи идти в бой, стоять на страже и чистить выгребные ямы. Он — ничтожный дворянин, без кола и двора, и меч, конь и доспех — единственное его имущество. Он никто, всего лишь выскочка без рода за спиной, щедро обласканный покровительством друга. Он даже не один из тех, кто способен вершить судьбу королевства, не один из тех, чей голос имеет вес, не один из тех, чьё мнение покупают и к чьему желанию прислушиваются.

Он вообще не виноват.

Но он обязан сыграть свою роль в этом фальшивом спектакле.

В зал суда делегация северян зашла достойно, с гордо поднятыми головами. У них не отнимали оружия — они положили его сами, стойко и безмолвно, как лишаются шанса на жизнь бесстрашные герои или обречённые, сломленные жертвы.

В Моппет вошло шестьдесят восемь человек. Все те же люди, с которыми он приходил сюда впервые. Вся свита его супруги, все воины, пажи и служанки, сама Сейлан Илим. И, разумеется, он. Сэр Даан из Бродса по прозвищу Бердыш.

А ведь он только начал жить.

Во главе столов сидела Тристид Зенгор, королева-регент, по праву сюзерена, по праву высшей власти, высшего закона. По праву судейства.

По правую руку от неё, вдоль стены, лицом к окнам, расположились влиятельнейшие лорды юга.

Аарон Тиалес, герцог Алленции, новый коннетабль. Высокий, статный аристократ, с проницательным взглядом умных серо-голубых глаз и благородным профилем носа с лёгкой горбинкой. Несмотря на то, что он был довольно молод, его некогда иссиня-чёрные волосы уже разбавила серебристая седина.

Ренен Саннер, граф Хойссы, назначенный канцлером. Он был в первую очередь воин, брат по ремеслу, но сейчас стал суровым, беспощадным обвинителем.

Коэль Кеньар, граф Ренниции, королевский камергер. Пусть его лучшие годы остались позади, пусть он обменял клинок на перо и изрядно раздался вширь, но на поле политических дрязг он дрался так яростно и упорно, что посрамлял любого рыцаря в бою реальном.

Андер Кирре, герцог Восточного Края, пострадавшая сторона. Под внешностью постаревшего, несколько обрюзгшего мужчины Даан чуял голодную гончую, наконец напавшую на след раненого оленя.

Наконец, сразу по правую руку от королевы восседал Фенас Мейр, брат герцога Лонкана, жгучий брюнет. Он прибыл пару дней назад, опоздав даже к концу Собрания, но теперь временно исполнял обязанности прокурора. За делом такой важности не мог следить меньший человек.

Среди этих титанов были и другие лорды, но все они были их многочисленными вассалами, а Даану всегда трудно давалась геральдика. Или это генеалогия?

Северяне сели спиной к окну, слева от судьи. Не все — только Даан, Сейлан, трое её рыцарей и фрейлина, оказавшаяся младшей дочерью виконта Северной Ренниции.

Силы, конечно, были не равны. Словно котята против разъярённого медведя, словно муравьи против огненной стихии — вот кем была делегация северян. Но за ними, за их спинами, находились не только видимые сквозь стекло кусочки синего неба, но и вся мощь несокрушимой армады, созданной, вымуштрованной и закованной в сталь непобедимым Дареном Архином.

Даан чуть улыбнулся, нервно и истерически, невольно припомнив, как много раз являлся в этот самый зал величаво, чувствуя за собой правоту, силу и авторитет его стороны. Не сказать, что этого не было сегодня.

— Тишина! — объявил глашатай. — Королевский суд идёт!

В зале, и без того тихом, окончательно воцарилось абсолютное безмолвие. Все они — богатые, властные, достойные — затаили дыхание перед эпохальным моментом.

— Хрррк! — грубо высморкалась Сейлан в носовой платок, мгновенно приковав к себе все взгляды.

Извиняться она, конечно, не стала.

А ведь Даану так хотелось жить.

*****

— Вы, сэр Даан Бродсский из дома Илим, уполномочены представлять в данном суде интересы Дарена Архина, герцога-эмерита Северного Приграничья, графа-эмерита Фарнесса, Маника и Кустодиана. Это правда?

— Нет, — громко ответил Бердыш, молясь про себя, чтобы его не подвёл голос. — Во-первых, согласно королевскому указу «Об упрощении делопроизводства» от двадцать второго апреля восемьдесят шестого года Эпохи Новых Королевств или сто тридцать четвёртого года Третьей Эры все титулы учтивости в устной речи упрощаются до стандартных наименований. Поэтому, титулы лорда Архина не должны иметь приставки «эмерит».

У него пересохло в горле, пока он зачитывал намертво вызубренный текст, и эта краткая передышка, видимо, смутила королеву.

— Вы сказали «во-первых», — сказала регент, вопросительно наклонив голову. — Следовательно, будет ещё и «во-вторых»?

— Да, — кивнул Даан, незаметно до боли скрестив пальцы ног. — Во-вторых, я уполномочен представлять интересы не только лорда Архина лично, но и всех остальных членов Дирацийского Собрания.

— Хорошо, — леди Зенгор недобро сощурилась и сосредоточенно сложила пальцы перед собой, начав речь, больше присущую обвинителю. — Итак, как мать действующего короля и законно избранный большинством голосов регент Вегадора, я объявляю Собрание в Дирации вне закона, а его организацию — частью плана по узурпации престола. Герцог Дарен Архин, его воспитанник Реленор Эрин, а также их союзник граф Кевен Ноулан обвиняются в: незаконном сборе войск без разрешения сюзерена, саботаже работы Моппетского Собрания, нарушении королевского мира, самовольном покидании Собрания и заговоре против королевской династии. Лорд-обвинитель?

Её отец, решивший избрать сегодня стезю обличителя, не спешил вставать с места. Он повторил всё то же самое, что сказала королева, повторил медленно, подробно, беспощадно, недвижно сидя на своём месте и сокрушая негромким, обманчиво беззлобным голосом веру в непогрешимость людей севера.

Когда он закончил, обвинение было поддержано одобрительным гулом в зале, но Тиалес одним взглядом заставил импульсивных идиотов заткнуться. Его фракция до поры молчала, выжидая подходящего момента, чтобы вцепиться в загривок жертвы и разорвать уязвимую шею своими когтями, словно орёл, охотящийся за зайцем.

— Обвиняемая сторона, что вы можете сказать в свою защиту?

— Первое, — снова начал Даан. Он чувствовал, как каждое слово подбрасывает поленья в его погребальный костёр, но остановиться не мог — это действительно гарантировало смерть. — В соответствии со традиционными законами Старых Королевств, которые унаследовали и мы, любой Великий дом имеет право на созыв Собрания, на определение места, времени и цели его созыва, если возникшую проблему невозможно решить обычными способами. Также, любой нейтральный Великий дом, имеющий титул не ниже герцогского, может быть привлечён в качестве третейского судьи, если Собрание не способно достичь заявленной цели, и определить, должно ли оно закончиться или нет. Как вы все знаете, дом Архин имеет нейтральный статус и герцогский титул, так что он и провозгласил о завершении Собрания в Моппете и начале нового.

— Постойте, — прервал его Фенас Мейр, видимо, резко осознавший масштаб планов врага. — Но дом Архин, во-первых, не может считаться нейтральным, так как Дарен Архин и является обвиняемым, а во-вторых, не может вмешиваться в политику другого государства.

 — Вы не правы, — с улыбкой ответил Даан. Пусть его до сих пор страшно знобило, но он постепенно входил во вкус. — Дарен Архин не член дома Архин, и уже давно. Он отрёкся от рода двадцать лет назад и перешёл в дом Эрин, так что дом Архин может считаться нейтральным. К тому же, как дом, владеющий землями в Вегадоре, он может вмешиваться в политику своей страны.

— Землями? — недоумённо спросила королева, растерявшись от удивления и начисто забыв про свой статус судьи.

— Да, им принадлежат три деревни на окончании Дальнего Мыса, пожалованные короной за присланную военную помощь.

— Суд услышал ваш довод, — Тристид Зенгор смогла всё-таки собраться и снова принять суровый вид поборника справедливости. — Продолжайте.

— Второе, — если бы краем глаза не нужно было следить за Сейлан, Даан наверняка бы уже искусал себе все щёки, но жена как-то умудрялась держать его в большем напряжении, чем алчно жаждущая крови толпа южных аристократов. — Незаконный сбор войск без разрешения сюзерена. Это обвинение не имеет смысла. Если нет дееспособного сюзерена, как заполучить разрешение? К тому же, почему сбор войск? Созыва вассалов не было, арьербан не был объявлен, а личная охрана лордов Лефеции и Северного Приграничья была увеличена после событий в Мегрейте. Обеспечение личной охраны происходило исключительно за личные средства лорда, и никакому другому имуществу не было нанесено вреда. Что касается обвинения в саботаже работы Собрания, то оно совершенно безосновательно. Наконец, вы обвинили Дарена Архина, Реленора Эрина и Кевена Ноулана в нарушении королевского мира. Однако, у нас есть информация, что агрессивные действия лорда Эрина обусловлены случившимся в тех краях крестьянском восстании. Восставшие уже захватили Хойссу и, вероятно, Пайорд.

Его речь прервал грозный, панический рык графа Ренена Саннера, едва не расколовший стёкла во всём замке.

— Захватили ХОЙССУ?!

*****

Следующие несколько часов Даан предпочёл бы навечно забыть. Запас уловок, вбитых глубоко в мозг дотошным и настырным писцом лорда Архина по имени Гедрик, постепенно истощался, а вот меньше желания найти уязвимое место у обвинителей не становилось.

Сейлан быстро заскучала и нагло изображала, что её тянет ко сну. Хоть действительно заснуть не додумалась, и на том спасибо.

Ренен Саннер выбыл из рядов южной коалиции, пускай и ненадолго — известие о мятеже в его личном владении моментально сбило его с ног, и теперь он пытался оправиться после обморока.

Когда наконец королева, бледная как мел, вынесла приговор, сбиваясь и запинаясь на каждом слове, Даан был готов к любому исходу. Даже к собственной казни.

Но когда он свободно покинул зал суда, когда вышел за ворота города вместе со всеми, с кем заходил, когда добрался до своей палатки, то только тогда понял, что действительно остался жив.

А на следующий день началась война.

*****

После памятной ночи Реленор наконец перестал пить.

Не то чтобы Мейве его осуждал за пьянство — и сам ведь был из таких! — но стратегическую военную карту на дне бутылки рисовать пока не научились.

Он проверял.

Осада — дело непростое, особенно для командира. Что простому вояке? Он спокойно и размеренно копает от частокола до темноты, изредка прерываясь на остывшую миску питательной походной каши и безудержную болтовню с товарищами по несчастью, полную придурковатого гогота и похабных шутеек.

А командиру действительно нужно работать. До Мейве это неожиданно дошло, когда Реленор, как следует приголубленный им по голове, щедро одаривал мир оглушительным храпом. Потому что среди лефецийских рыцарей опять вспыхнула свара, и, пока никто не схватился за нож, трое особо умных миротворцев доложили наверх. То есть ему.

А Мейве любил в жизни только четыре занятия: мериться рыцарской удалью, периодически опрокидывать кружку-другую, очаровывать миловидных девиц и читать маленькой кузине сказки на ночь.

Необходимость разбираться с чужими проблемами и объяснять взрослым людям, что тыкать острым железом в живот союзника нехорошо, в этот короткий список, очевидно, не входила.

Поэтому рыжий Ноулан очень обрадовался, когда Реленор наконец преодолел свою тягу к выпивке и снова стал самим собой. Молодой герцог Северного Приграничья с лёгкостью распоряжался сотнями людей, даже не обязанных его слушаться, организовывал рытьё траншей и возведение застав. Словно ни капли не утруждаясь, он воздвиг за жалкий месяц воздвиг вокруг Пайорда новую крепость, из дерева и земли, обхватившую двойным кольцом западный берег буйной Кифлим и взявшую под полный контроль все окрестные земли. Он перекинул через неугомонный поток, коварно струящийся по дну ущелья, ещё один мост, пусть хлипкий, пусть ненадёжный, пусть временный, но позволивший войску переправиться и окончательно отрезать осаждаемых от внешнего мира.

Сейчас Пайорд осаждало около четырёхсот человек — остальные были заняты методичным убеждением местной малоземельной знати. Грозная сила, учитывая то, что в крепости, скорее всего, сидело не больше половины от этого количества. Но всё равно недостаточная для штурма.

Если бы Пайорд вообще можно было взять числом.

Если честно, Мейве предпочитал не задумываться насчёт хитростей по скорейшему овладению этими стенами. От таких размышлений у него начинала болеть голова, портился аппетит и ужасно тянуло на сладкое. А с последним вдалеке от купален Мейдии было сложно.

Хотя в Тонисе купальни тоже ничего.

Так или иначе, Ноулан-весёлый уже привык к мысли о медленной, скучной осаде, без больших рисков и потерь. Более того, он считал, что такое бездействие неизбежно — ведь возникает вопрос: как заставить сотни знатных, свободолюбивых и отчаянно желающих жить мужчин слепо отдать свои жизни в безрассудном штурме?

Реленору, конечно, пока удавалось. Личной силой, волей, природной властностью и, главное, бездонным кошелём. Но никакие деньги не способны принудить воинов умереть просто так.

Мейве, впрочем, об этом думал совсем недолго. У него хватало других чрезвычайно важных дел. Например, поорать перед воротами Пайорда сквернословные частушки. Или уговорить Ниала искупаться в ледяной воде Кифлим. Или пропить все свои скромные рыцарские сбережения на очередной пирушке.

В общем, ему было чем заняться.

Вот только он ошибся в своих измышлениях.

И в осадный лагерь пришло письмо.

*****

Ниал осторожно брёл по шаткому мосту в предрассветных потёмках.

В его понимании и видении мира такая конструкция вообще не имела права носить подобное гордое имя. Ей бы лучше подошло название «бревно обыкновенное, через речку переброшенное» или «ужасная переправа, на которой уже пятеро утонули».

Он очень скептично относился к мысли воздвигнуть между берегами ненасытной Кифлим скороспелое нечто и с его помощью перекрыть осаждённым восточную дорогу. Однако нет — Реленору каким-то чудом удалось это провернуть, и на той стороне уже которую неделю околачивалось с полсотни отчаянных недоумков, рискнувших всё же ступить на скользкое, хлипкое дерево.

И Ниал вдохновенно молился, впечатлённый отсутствием всяческого рассудка у этих людей, чтобы он сам ни в коем случае, никогда и ни за что не повторил их подвиг.

Вот только мрачный Ноулан позабыл, что небожители всегда были безнадёжно глухи к его просьбам.

«Я, Тристид из дома Зенгор, милостью Ушедших королева-регент Вегадора…»

Он справился, он перешёл и остался жив! Ниал на полминуты повернулся назад, глупо уставившись стеклянным, невидящим взглядом на стремнину под ногами.

В этой стремнине уже сгинуло десять человек. Пятеро при строительстве, пятеро при переправе.

«По праву высшего суда… По праву сюзерена… По свидетельствам лордов наших…»

Сегодня должна была пролиться кровь.

Ниал не верил в саму возможность штурма, штурма без долгой, планомерной подготовки, штурма без монструозных катапульт и требюшетов, без проломов в крепких стенах или хотя бы подкопов.

Но меньше чем за два месяца построить осадные орудия, пристрелять их, наловчиться попадать из них точно в цель и нанести Пайорду солидный ущерб было попросту невозможно. Особенно учитывая то, что толковых инженеров в войске не было. Они существа редкие, нежные, к походным и лагерным тяготам непривычные. К тому же, обитать они предпочитали в Северном Приграничье, поближе к новым изобретениям, обширным мастерским и колоссальным деньгам.

Так что в лефецийском войске отличал шестерню от вала один только Реленор, и даже он в метательных машинах ничего не понимал.

«Слушали дело о тяжком преступлении против Короны, Королевства и установленного Ушедшими порядка, учинённом… Дареном Архином… Реленором из дома Эрин… Кевеном из дома Ноулан…»

А что подкоп? Об эти вездесущие камни можно запросто затупить все лопаты, даже стальные. Хотя, кому вообще понадобится стальная лопата?

А ведь Ноулан-младший в душе тайно мечтал увидеть чудодейственный и элегантный эффект мины. Мечтал увидеть, как запросто рушится под собственным весом высокая башня, лишённая фундамента. Мечтал увидеть, как на теле несокрушимой твердыни появляется уродливый, безобразный шрам, мгновенно обрекающий её.

Обрекающий на падение.

«Самочинный и противозаконный сбор воинств… Созыв незаконного и мятежного сборища… Посягательство на права и владения… Нарушение королевского мира…»

Но необходимость зачастую сильнее реальности.

И Реленор отдал приказ. Отдал приказ о начале атаки. Отдал приказ о назначении Ниала командиром восточного отряда.

Его первом боевом крещении.

Ниал не знал, что может сделать. Как пройти по узкому мосту, под градом стрел и камней? Как выломать могучие ворота без приличного — свежесрубленный жердь не в счёт ¬– тарана? Как остаться в живых?

На это он получил всего один ответ.

Ждать.

«Являя милость… к прочим участникам мятежа… введённых в заблуждение… оставить ряды мятежников в течение месяца…»

Сегодня как раз вышел срок амнистии. И никто не рискнул самовольно вернуться домой.

Ждать несложно. Сложно принимать последствия своего ожидания.

*****

Мейве не любил ждать. Он любил, чтобы у него всё было сразу, без усилий и денежных трат.

К сожалению, окружающие люди его точку зрения разделяли только по отношению к себе.

Слишком уж они жадные.

Но, чтобы не погрешить против истины, нужно добавить, что рыжий и весёлый Ноулан всегда знал о своём долге и старательно его исполнял. При, конечно, необходимости.

— Сэр Мейве, — обратился к нему шёпотом один из воинов, прильнувший спиной к поверхности выступающей скалы. — Долго нам ещё ждать? Когда наше время?

— Терпение, друзья, терпение, — едва слышно отозвался он, опасаясь выдать их присутствие противнику. — Наше время ещё придёт.

— И когда оно придёт? — спросил другой рыцарь, лежащий на земле и притаившийся за ссохшимся старым пнём.

— Реленор сказал, что не услышать это будет невозможно.

Мейве и сам гадал, что такого выдумал неугомонный герцог, но дельные мысли в голову не приходили. Он как-то прежде был озабочен вопросами нахождения приемлемого женского общества в округе — и даже безуспешно пытался посвататься к местным дворянкам — и потому неожиданный приказ о штурме застал его врасплох.

Очень жаль, что не вышло. Та вдовушка ему едва не запала в душу.

Хоть дали ему в распоряжение три десятка нормальных, обычных, своевольных рыцарей, почти таких же, как он сам, и на том спасибо. Мейве не имел ни малейшего понятия, как грамотно управлять вымуштрованной сотней или лучниками. А тут какое командование? Жди сигнала и распоряжайся: воевать туда.

Но ждать было тяжело. Рыжий Ноулан сидел в засаде, словно на пригоршне иголок, согнувшись в три погибели между скал у северной стены Пайорда, и молясь изо всех сил, чтобы грядущий штурм прошёл успешно. Обратно спускаться отсюда по обрывистому склону холма ему чрезвычайно не хотелось.

Чего они вообще ждали?

Троекратного уханья совы? Соловьиного пения? Щелчка пальцев?

Эта неизведанность пугала Мейве куда сильнее вражеских клинков. Он любил подчиняться, безалаберно пить и наслаждаться жизнью, но никак не командовать.

А вдруг он не услышит сигнал? Вдруг примет что-то не то за призыв к атаке? Вдруг отдаст не тот приказ, промедлит, что-то забудет, и закономерно провалится? Он не только умрёт сам — что привычно и ожидаемо — но и погубит весь свой отряд. Хуже того, он не сможет выполнить свою задачу. И сорвёт весь план штурма.

— Не нервничай так, сэр Мейве, — прошептал кто-то ему в затылок. — А то руки вспотеют. А там и меч выскользнет. Мы все здесь заодно, и если не справимся, то не справимся все вместе.

Утешило ли это рыжего балагура? Нет, не утешило. Но волноваться он действительно стал немного меньше. Потому что дело уже началось.

Прозвучал ультиматум, последний, однозначный.

Только сейчас до Мейве дошло, что настолько мокрым он не бывал даже в купальне.

Сидя по горло в воде.

*****

Человеческий интеллект способен на многое. Он может двигать горы, поворачивать реки, уничтожать без шанса на сопротивление существ в два, в три, в десять раз больше себя.

Он может воздвигать величественные города, воплощать в камне стойкость, вечность, силу. Власть.

Он может ковать ткань реальности, меняя вид, цвет, запах, чувства окружающего мира, мягко разделяя время на до и после.

Но он ограничен. Ему мешают собственные тревоги, заботы, переживания. Ему некогда повелевать силами всемогущих стихий — он занят мелочными, рутинными делами, не желая отвлечься и посмотреть наверх.

И потому его потенциал становится абсолютным, если ему удаётся отвергнуть всё земное и наконец устремиться ввысь, собравшись целиком в одной-единственной точке.

И такой точкой для Реленора стал Пайорд.

Весь мир, сложный, огромный, живой, превратился в чёткую, строгую, сухую задачу. Он сжался до каменных стен, до парапетов башен и острой стали в руках защитников. Не осталось ничего, кроме тайно вынимаемой из своей гробницы и тут же перепрятываемой земли, ничего, кроме натруженных крестьянских мозолей, стёртых до крови осточертевшими кирками, ничего, кроме линий обороны, патрулей, наступлений, быстро расползшихся от осаждаемой крепости почти до самой Хойссы. Даже самостоятельное, но слабое графство, встреченное на пути, было безжалостно подмято под себя северной коалицией.

«Легитимистами», как метко подметил Мейве, прочитав официальное мнение северян о сложившейся в стране ситуации.

Реленор не пил больше. Последнее время он даже толком не ел и не спал, но пока молодость и здоровье позволяли ему выглядеть бодро и уверенно.

Потому он сейчас твёрдо стоял на ногах перед западными воротами Пайорда, оглушительным, могучим, железным голосом провозглашая последний ультиматум.

Разумеется, ему отказали. Разумеется, в него полетели стрелы. Разумеется, он не отступил.

Нет, он бросился вперёд, во главе отборного отряда, предоставляя остальным разбираться с наружными башнями.

Сегодня не было смысла в быстром выбивании ворот. Это не гнилые доски крохотного замка, взятого прежде, это дерево и сталь, надёжно перекрывшие проход в сердце крепости.

Нет, он полагался на лестницы. Очень опасное занятие, почти наверняка закончившееся бы неудачей. Но под прикрытием метких лучников, в прочных доспехах, скоординированными совместными силами…

Даже так невозможное становится лишь невероятным.

Лестницы падали, трещали, ломались под весом падающих людей и камней, сбрасывали воинов на далёкую и жёсткую землю. Но Реленор упрямо лез и лез наверх, поднимаясь раз за разом. Пока что ему везло — он не успевал добраться до значительной высоты, а броня защищала от ран.

В хрупком, недолговечном равновесии, полном напрасных смертей, тяжёлых травм и вездесущей боли, прошло несколько минут. Штурм не продвинулся ни на шаг, но осаждающие не сбавляли напора. Потери были со всех сторон — кого-то из врагов находил удачный выстрел, кто-то тоже падал вниз, а кто-то погибал в схватке на стене, если лефецийцам удавалось прорваться.

А затем раздались радостные крики позади — одна из башен была взята. Успех малый, купленный большой кровью и не несущий никакой серьёзной выгоды, но успех. Он удвоил ярость и стремление штурмующих, надёжно приковавших внимание защитников к себе.

Треск. Хруст. Грохот.

Отчаяние.

Обе привратные башни рухнули, почти одновременно, когда огонь наконец ослабил деревянные подпорки в заботливо подведённых минах.

И секундой позже в игру вступило ещё четыре штурмовые колонны, скрытые до поры и обрушившиеся на крепость сразу со всех сторон.

Пайорд пал спустя полчаса.

Его падение ознаменовало начало войны.

И ничего больше не было как прежде.