В подвальном клубе «Вавилон», упрятанном за глухой железной дверью в переулках Даймонд-Дистрикт, царил тот сорт тяжелого полумрака, в котором приличные люди теряют остатки совести уже ко второму коктейлю. Низкие своды из темного кирпича дрожали от гулких, вязких басов зарождающегося эйсид-хауса, неоновые трубки под потолком полосовали клубы сигаретного дыма ядовитым ультрамарином, а в воздухе стояла душная смесь пота, дорогого бурбона и сладковатых духов девиц, искавших спонсоров на грядущий уикенд.

Брюс сидел в полукруглой кожаной ложе, откинув голову на мягкую спинку дивана и лениво катая в пальцах стакан с неразбавленным джином. Рукава сорочки были закатаны по локоть, обнажая крепкие предплечья с тонкими белесыми шрамами, а верхние пуговицы расстегнуты настолько, чтобы случайный взгляд мог без труда оценить рельеф широкой груди. Наследник огромной империи выглядел ровно так, как требовал его публичный образ: расслабленный, сытый и наглый хищник, которому наскучили любые запреты.

Она вынырнула из толпы у барной стойки не случайно — профессиональную охотничью походку Брюс выкупил еще за тридцать ярдов.

Вики Вэйл в этом сезоне гремела по всему Готэму. Ее острые, язвительные репортажи в «Газетт» вскрывали мафиозные схемы в порту и доводили городских чиновников до тихой истерики, а внешность фотомодели с копной медно-рыжих волос и хищным разлетом скул превращала эту акулу пера в самое опасное явление на светских вечеринках. Сегодня на репортерше было облегающее темно-вишневое платье с узкими бретельками и вырезом на бедре, открывавшим при каждом шаге длинную, загорелую ногу на тонкой шпильке.

Она подошла к столику, грациозно скользнула бедром по кожаному краю дивана и села прямо напротив, даже не спросив разрешения. В больших зеленых глазах плясали наглые, насмешливые искры.

— Опять прячешься по злачным норам, Брюси? — ее голос легко перекрывал монотонный грохот колонок, вибрируя грудным, бархатным смешком. — Редактор уверял меня, что ты сегодня должен был блистать на благотворительном вечере в пользу приюта святого Иуды. Старушки из попечительского совета рыдали в платочки, пока твой стул на сцене сиротливо пустовал.

— Старушкам полезно поплакать, Вики, слезы выводят токсины и очищают цвет лица, — Уэйн даже не шелохнулся, скользя по ней тяжелым, маслянистым взглядом, от которого у менее опытной дамы пересохло бы в горле. — А приют получит чек на полмиллиона уже завтра утром, так что детишки не останутся без своих рождественских индеек. Ты пришла читать мне мораль или решила проверить, правда ли то, что пишут в утренних таблоидах про мою выносливость?

Вики закинула ногу на ногу, коснувшись носком туфли его щиколотки, и наклонилась вперед через стеклянный столик. Тонкая ткань платья опасно натянулась на высокой груди, дразня глаз глубокой ложбинкой.

— Таблоиды врут, милый. Они называют тебя безмозглым мажором с тягой к самоубийству на спортивных тачках. Но я подняла таможенные накладные за прошлый месяц. Кто-то очень ловко перенаправил семьдесят тонн легированной стали и промышленную электронику на законсервированные склады у залива. И подписи на доверенностях ведут прямиком в твой кабинет. Хочешь шепнуть мне на ушко пару ласковых для первой полосы, пока я не пустила этот материал в печать?

— О, ты хочешь шепота на ушко? — Брюс медленно подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до считанных дюймов, так что их дыхание смешалось. От нее пахло горьким миндалем, хорошим табаком и той специфической женской дерзостью, которая жаждет нарваться на грубую силу. — Жаль тебя разочаровывать, детка, но для первой полосы это слишком скучно. Свинец, арматура, перекрытия... Читатели уснут на втором абзаце. Им подавай жареное. Например, о том, как лучшая журналистка штата прижимается коленкой к штанам парня, который моложе ее на пару лет, и пытается торговать сенсацией в обмен на мое внимание.

— Твое внимание стоит слишком дешево, Уэйн, — огрызнулась Вики, но зрачки ее расширились, а кончик языка на мгновение мазнул по нижней губе. — Ты просто избалованный щенок, которому достались ключи от папиного сейфа. Думаешь, если прикрутил к лицу наглую ухмылку, любая баба в этом зале должна упасть перед тобой на спину и раздвинуть колени?

— Не любая, — тихо, почти с угрозой усмехнулся Брюс, и его рука внезапно легла ей на затылок, пальцы жестко запутались в медных волосах, слегка оттягивая пряди назад и заставляя репортершу запрокинуть голову. — Только те, у кого хватает мозгов понять, с кем они связались. Ты ведь не за интервью сюда притащилась, Вики. Ты крутишься вокруг меня третью неделю не потому, что тебе интересны мои склады. У тебя зудит в одном месте от мысли, что за этим фасадом прячется не сопливый мальчик, а кто-то, способный согнуть тебя пополам и выбить всю эту спесь прямо здесь, под этими чертовыми стробоскопами.

Вэйл шумно втянула воздух сквозь зубы. Боль от натянутых волос отозвалась в ее теле предательской, обжигающей волной, ударившей в самый низ живота. Она попыталась вырваться, но хватка на затылке была железной, неодолимой, словно капкан.

— Ты охренел, Брюс... — прошипела она, глядя прямо в его серые, ледяные глаза, в которых не осталось ни капли светской мягкости. — Думаешь, я испугаюсь?

— Ты уже мокрая от страха, прелесть моя, — прошептал он ей прямо в приоткрытые губы, обжигая дыханием. — И тебе это безумно нравится. Хочешь сенсацию? Пойдем, я покажу тебе, как закрываются настоящие эксклюзивы.

Уэйн резко поднялся, увлекая ее за собой за руку. Пальцы сжали ее тонкое запястье так, что браслет из белого золота больно впился в кожу, но Вики даже не подумала позвать охрану или поднять шум. Напротив, в ее движениях появилась жадная, лихорадочная податливость загнанной в угол кошки, готовой вцепиться когтями в своего ловца.

Они миновали грохочущий зал, протискиваясь сквозь танцующую толпу, и свернули в служебный коридор, где тяжелый бас музыки стал глухим, утробным ударом в грудину. В самом конце тускло освещенного прохода Брюс толкнул массивную дверь с матовым стеклом — отдельную туалетную комнату для VIP-гостей.

Дверь захлопнулась, щелкнула тяжелая латунная задвижка, отсекая суету внешнего мира.

В просторной комнате, отделанной черным гранитом и хромом, пахло дорогим жидким мылом и холодной водой. Огромное зеркало во всю стену отражало две замершие фигуры: тяжело дышащую женщину со сбившимся набок платьем и молодого мужчину, чей взгляд не сулил ни малейшей пощады.

Не успела Вики вымолвить ни слова, как Брюс рванул ее на себя, впечатывая спиной в широкую гранитную столешницу у раковин. Фарфоровый дозатор для мыла со звоном полетел на плиточный пол, мыльная пена растеклась белым пятном, но никто из них даже не обратил на это внимания.

Его губы накрыли ее рот яростно, голодно, без прелюдий и нежностей. Вики глухо застонала, попыталась укусить его за нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус собственной крови, но сильные руки уже сгребли подол ее вишневого платья, задирая шелк вверх, прямо к бедрам.

— Ты ведь знала, чем это закончится, когда надевала эти чертовы тряпки, — прохрипел Брюс ей в шею, оставляя на бледной коже у ключицы багровый след от зубов.

— Заткнись... просто заткнись и возьми меня, ублюдок, — выдохнула Вэйл, царапая ногтями его плечи сквозь ткань рубашки и сама приподнимая бедра навстречу его рукам.

Тонкая полоска черного кружева затрещала, не выдержав резкого рывка, и полетела на мокрый пол под ноги. Брюс расстегнул ремень с сухим металлическим лязгом, ткань брюк подалась вниз, и его горячие, напряженные пальцы грубо вошли между ее раздвинутых ног, заставив репортершу вскрикнуть от неожиданной, острой влажности собственного возбуждения.

Она была готова до предела. Мышцы сокращались вокруг его ладони в нетерпеливой дрожи, грудь вздымалась так, что бретелька платья соскользнула, обнажив округлую грудь с твердым, потемневшим соском.

Брюс не стал тянуть. Развернув женщину лицом к огромному зеркалу, он прижал ее торс к холодному камню раковины, заставив Вики упереться ладонями в полированную поверхность. В отражении она видела собственное лицо — раскрасневшееся, с растрепанными волосами и расширенными до предела зрачками — и темный силуэт Уэйна, нависший над ней сзади.

Он вошел в нее одним мощным, слитным движением, заполнив до отказа.

Крик Вики утонул в шуме воды, которую Брюс свободной рукой пустил из смесителя на полную мощность, заглушая звуки их безумия. Боль смешалась с диким, животным наслаждением: тело молодого парня двигалось с беспощадной, выверенной силой тяжелого механизма. Каждый толчок отзывался глухим глухим шлепком плоти о плоть, сотрясая гранитную плиту и выбивая из горла женщины прерывистые, хриплые всхлипы.

— Смотри на себя, Вики, — рычал Брюс прямо ей в мокрое от пота ухо, перехватив обе ее тонкие кисти одной рукой и заломив их за спину. Вторая его ладонь жестко легла ей на горло, слегка сдавливая трахею и лишая кислорода, что взвинчивало пульс до опасного предела. — Смотри в стекло. Вот она, твоя сенсация. Лучшее перо города, раком на раковине в общественном сортире. Напишешь об этом передовицу? Расскажешь читателям, как ты стонешь под малолетним миллиардером?

— Да... боже... еще... — бессвязно шептала она, прикусив губу до крови и отчаянно двигая бедрами назад, ловя каждый его выпад с ненасытной яростью. — Глубже, черт тебя дери... не останавливайся!

Темп нарастал. Зеркало покрывалось белесой испариной от их тяжелого дыхания и горячего пара из крана. Шпильки Вики скользили по мокрой плитке, ноги подкашивались, но железная хватка на шее и запястьях не давала ей упасть, удерживая в идеальном для проникновения положении. Брюс вбивал ее в край столешницы с той первобытной яростью, которую он не мог выплеснуть ни в светских беседах, ни в планировании тайных баз. Здесь не было полутонов, не было расчетливой макиавеллиевской холодности — только чистая похоть, треск рвущегося шелка и запах разгоряченных тел.

Развязка накрыла их одновременно, жестко и безжалостно.

Вики забилась в судорогах, ее внутренности сжались вокруг него с такой силой, что у Брюса потемнело в глазах. Сдавленный стон вырвался из ее сжатого горла, тело выгнулось дугой, а следом за ней сорвался и сам Уэйн, сделав три последних сокрушительных толчка и изливаясь глубоко внутрь с хриплым, звериным рыком.

Они замерли на несколько долгих секунд, тяжело хватая ртами воздух. Смеситель продолжал шуметь, унося в слив мыльную воду, а за дверью все так же монотонно бухали басы танцпола.

Брюс медленно отпустил ее руки, выпрямился и поправил одежду, не глядя на то, как обмякшая женщина медленно сползает по полированному камню, пытаясь вернуть непослушным ногам устойчивость. Его дыхание выровнялось пугающе быстро, лицо снова обрело черты непроницаемой фарфоровой маски.

Подойдя к раковине, он ополоснул руки холодной водой, вытер их бумажным полотенцем и бросил комок в урну. Затем достал из кармана пиджака серебряный портсигар, щелкнул крышкой и протянул тонкую сигарету прислонившейся к стене журналистке.

Вики взяла ее дрожащими пальцами, жадно затянулась от поднесенной зажигалки и посмотрела на него снизу вверх. Помада на ее губах была размазана, тушь поплыла под нижними веками, разорванное платье едва прикрывало бедра, но в глубине зеленых глаз тлел совершенно безумный, сытый триумф.

— Ты чудовище, Уэйн, — выдохнула она вместе с сизым дымом, криво усмехнувшись. — Абсолютное, законченное чудовище.

— Зато эксклюзивный материал получился отменный, не находишь? — Брюс поправил воротник рубашки, застегнул ремень и подошел к двери, отодвигая латунную защелку. Уже на пороге он обернулся, окинув ее насмешливым взглядом с головы до ног: — Приведи себя в порядок, репортер. И если на следующей неделе в твоей колонке появится хоть строчка о поставках стали в доки — в следующий раз мы проделаем то же самое прямо на капоте твоего служебного седана перед входом в мэрию.

Дверь тихо закрылась за его спиной, оставив Вики Вэйл одну в клубах сигаретного дыма и пара, посреди разбитых иллюзий и самого лучшего безумия в ее жизни.

В глубинной секции дока под мысом Кармин пахло совсем не сыростью и не дезинфекцией, а хорошей жизнью: березовым дымом, жареным говяжьим жиром, свежим тимьяном и чесночной гарью. Здесь не было лабораторного кафеля и решеток, лишь серые гранитные плиты пола, открытый бассейн с морской водой у дальней стены и здоровенная кирпичная коптильня, сложенная прямо под вытяжной шахтой.

За низким базальтовым столом, способным выдержать вес армейского бронетранспортера, сидел Нанауэ.

Акулий полубог за последние месяцы ощутимо округлился, его чешуя приобрела ровный стальной лоск, а широкая морда потеряла выражение вечно голодного психопата. Великан с невероятной, почти ювелирной аккуратностью придерживал двумя когтями бронзового чугунного слона, примеряясь к мраморной доске размером метр на метр. Напротив, закинув ногу на ногу и прихлебывая из тяжелой глиняной кружки холодный квас, сидел Брюс.

— Ну и куда ты его суешь? — поинтересовался Уэйн, лениво следя за тенью чудовищной лапы над доской. — На поле d5 твоего офицера сожрет пешка, а ты останешься с голой диагональю. Ты же сам вчера пересказывал мне походы Ганнибала. Забыл, чем кончилась битва при Заме, когда слоны побежали назад и перетоптали собственную пехоту?

Нанауэ фыркнул, издав звук, похожий на сброс пара в железнодорожном депо, и с глухим стуком опустил тяжелую фигуру на клетку с4.

— Ганнибал был психом, помешанным на мести, — басовито, с легким рокотом протянул великан, облизывая широким языком острые треугольные зубы. — Он поперся через Альпы с африканскими зверями просто ради того, чтобы доказать сенаторам в тогах свою крутизну. Слон на с4 связывает твоего коня с ладьей, Брюси. Никакой паники, чистый расчет по Клаузевицу. Твой центр сейчас треснет, как сухая баранья лопатка под топором.

Брюс не сдержал усмешки. Смотреть на то, как двухметровая двухсоткилограммовая машина для убийства цитирует прусских генералов, было отдельным сортом удовольствия. Еще три месяца назад этот парень умел только рычать, рвать водолазные костюмы зубами и орать про голод, если кормежка задерживалась на десять минут.

— Клаузевиц в твоем исполнении звучит пугающе, — заметил парень, переставляя черного ферзя на две клетки вбок. — Но раз уж мы заговорили про бараньи лопатки, признавайся, что ты сделал с той партией ягнятины, которую привезли в четверг? Повар в столовой клялся, что ты выгнал его взашей и заперся на кухне с тесаком.

— Твой повар — кретин и шарлатан, — немедленно взъелся Нанауэ, и в круглых темных глазах вспыхнул искренний, яростный огонь кулинарного фанатизма. — Знаешь, что это чучело с дипломом кулинарной школы собиралось сделать с полугодовалым барашком? Сварить! Он хотел бросить нежнейшую плоть в кипящую воду с лавровым листом и морковью, чтобы сделать, видите ли, английское стью! Стью, Брюс! Это же чистое надругательство над тушей!

— Мягче на поворотах, гигант, у парня семья и трое детей в Квинсе, — хохотнул Брюс. — Мог бы просто объяснить человеку технологию.

— Я и объяснил! За шиворот выставил в коридор и показал, как надо. Я взял заднюю ногу, срезал лишнюю пленку, натер крупной солью, толченым кориандром, сухой мятой и чесночной кашицей, а потом обмазал ее пастой из вяленых томатов. И не на огонь бросил, а уложил на решетку над тлеющей вишневой щепой. Восемьдесят градусов, не больше! Восемь часов ровного жара. Мясо должно томиться, соки внутри обязаны циркулировать, расщепляя жилы в мягкий желатин. Ты пробовал то, что я тебе оставил в судочке?

— Пробовал, — кивнул Уэйн, двигая вперед ладью. — Если отбросить тот факт, что ты высыпал туда недельный запас черного перца всей нашей базы, получилось вполне съедобно. Даже Альфред бы поморщился, но доел до конца.

— Альфред твой — накрахмаленный сноб, — буркнул полубог, сбив кончиком когтя белую пешку и отправив ее в коробку. — Британцы вообще не понимают толк в жареном мясе, они умеют только портить хорошие продукты овсянкой и жидким пудингом. Вот испанцы времен Реконкисты... Вот те знали, как обращаться со свининой. Помнишь, в той книге про осаду Гранады? Целого поросенка зашивали внутрь молодого бычка, набивали брюхо луком и дикими яблоками и закапывали в горячую яму с углями на двое суток. Вся деревня потом неделю ходила пьяная от одного только запаха.

— В Гранаде, между прочим, осада шла десять лет, — напомнил Брюс, прищурившись на доску. — И победили они не потому, что поросят вкусно запекали, а потому, что у эмира кончились деньги на наемников, а зернохранилища сожгли под корень. Политика, Нанауэ. Пока одни рассуждают о вкусе корочки, другие просто перекрывают дороги и берут крепость за горло измором.

Акулий царь наклонил массивную голову набок, разглядывая позиции. На его челюстях заходили бугры мощных мышц. Он почесал когтем затылок, где под серой кожей едва заметно белел старый шрам от электрошокера, и тихо хмыкнул:

— Ты все время сводишь разговор к осадам и ловушкам. Тебе не надоело сидеть в подземелье и двигать железки, Брюси? В новостях по радио передавали, что совет директоров твоей конторы опять пытается вякать насчет закрытых счетов в Панаме. Старый Брэдфорд, кажется, громче всех шумит?

— Брэдфорд уже отшумел, — спокойно бросил юноша, делая рокировку. — Вчера утром к нему на виллу заглянули вежливые ребята от Люциуса с папкой налоговых деклараций за восемьдесят пятый год. Старик внезапно осознал, что гольф во Флориде куда полезнее для его больного сердца, чем сидение в комитетах. Так что акции уже переоформляют на наш траст.

Нанауэ одобрительно осклабился, показав двойной частокол кинжально острых зубов:

— Чистая работа. Прямо как у кардинала Ришелье с его тайными гугенотскими списками. Зачем ломать человеку хребет, если можно просто показать ему бумажку с его же подписью под казнокрадством? Ты учишься быстрее, чем я ожидал. Но в шахматах ты сейчас зевнешь слона, если не уберешь короля с вертикали.

Брюс бросил быстрый взгляд на фланг и тихо выругался про себя. Монстр был прав: за всей этой трепотней про барбекю и испанских королей полубог умудрился выстроить изящную диагональную засаду, прикрытую невзрачной ладьей. Скорость, с которой акула впитывала тактические схемы, уже начинала слегка тревожить. Это был больше не тупой мускулистый таран, а расчетливый, хитрый противник, способный притворяться увальнем ровно до того момента, пока не захлопнутся челюсти капкана.

— Ладно, один-один, — Брюс отвел короля в угол. — Твой ход, стратег.

Нанауэ с наслаждением пододвинул чугунную ладью вперед, затем вытянул из подвешенного над столом плетеного крюка здоровенный шмат вяленой говядины, оторвал зубами добрую половину и принялся смачно жевать, щурясь от удовольствия:

— Знаешь, чего я не понимаю в твоих книжках? Вот читал я на днях этого твоего Макиавелли. Мужик вроде толковый, про силу и лисьи повадки пишет складно. Но почему он так боится открытого боя? Если у тебя есть сотня верных парней и крепкие зубы, зачем тратить месяцы на то, чтобы подсыпать мышьяк в кубки с вином? Вышел в поле, снес чужую фалангу, забрал обозы, зажарил быков — и все, вопрос закрыт.

— Потому что после открытого боя от твоей сотни останется три десятка калек, — терпеливо, словно непутевому младшему брату, принялся растолковывать Брюс. — А противник соберет новое войско через год. Война на истощение всегда жрет того, кто нападает в лоб. Мышьяк в кубке стоит три медных гроша, а решает проблему династии на полвека вперед. Мы здесь не в гладиаторов играем, Нанауэ. Мы готовимся к вещам, против которых твои зубы будут бесполезны.

Акула перестала жевать. Черные глаза-бусины уставились прямо в лицо молодого миллиардера с пугающей, тяжелой серьезностью:

— Ты про того летающего мужика в синем трико, про которого Слейд присылал снимки из Канзаса?

— Про него. И про тех, кто придет следом за ним.

— Он действительно такой крепкий? — в басе великана прорезался неподдельный интерес хищника, почуявшего равного соперника. — Танковый снаряд его не берет, так? А если его прижать на глубине в три сотни метров, где давление плющит субмарины? Там он тоже будет летать и палить лучами из глаз?

— Там он просто оторвет тебе плавники и выкинет на берег сушиться, — жестко, без прикрас осадил его Брюс. — Не строй иллюзий. Это не человек и даже не морской бог вроде твоего бати. Это природная катастрофа, упавшая из космоса. Если ты полезешь на него с голыми когтями, от тебя останется только мокрое место на рифах.

Нанауэ недовольно заворчал, перебирая пальцами по кромке базальтового стола:

— Тогда зачем мы здесь торчим? Если он такой всемогущий, почему ты не бежишь покупать билеты на другой конец шарика?

— Потому что у каждого титана есть свой изъян, — Брюс поднялся с кресла, подошел к краю бассейна и посмотрел на темную, мерно колышущуюся воду. — Железо ржавеет, огонь гаснет без кислорода, а сильнейшие существа этой галактики засыпают, когда температура вокруг падает до абсолютного нуля. Мы не станем драться с ним на кулаках. Мы выманим его, свяжем по рукам и ногам правильной химией и уложим в капсулу до тех пор, пока на этой планете не наступит порядок. Без криков, без разрушенных городов и без сопливых подвигов.

Великан замер, переваривая услышанное, затем медленно перевел взгляд на доску:

— Значит, как с мясом. Не жарить на костре, а загнать в ледник, чтобы не испортилось.

— Именно. Глубокая заморозка сохраняет структуру волокон лучше любого рассола, — хмыкнул юноша, возвращаясь к столу. — Ты сам это прекрасно знаешь.

Нанауэ довольно осклабился, подцепил когтем чугунного короля Брюса и с громким стуком опрокинул его на мраморные клетки:

— Мат тебе, маленький босс. Твой ферзь остался не у дел, а пехоту я сожрал еще пять ходов назад. Так что сегодня посуду моешь ты. Или отправляй своего накрахмаленного дворецкого, пусть разомнет поясницу.

— Размечтался, — Брюс со смехом щелкнул пальцами по носу чудовища, ни на секунду не испугавшись опасной близости пасти. — Дворецкий тебе за такие шутки в следующий раз вместо ангуса насыплет сушеного собачьего корма, и будешь хрустеть им до утра. Расставляй заново. Сыграем еще одну, а потом пойдем проверим, как там твой ягненок под вишневым дымом. Если корочка пересохла — я лично скормлю твой хвост местным крабам.

— Не пересохнет, — уверенно пророкотал Нанауэ, сгребая фигуры обратно в стартовую позицию широкой мозолистой лапой. — Настоящий мастер знает меру огня. Ходи белыми, Уэйн. Посмотрим, чему тебя научили твои книжные визири.