В полузаброшенном тире стрелкового клуба на старых соляных пустошах за Бладхейвеном стоял тяжелый, въедливый запах сгоревшего бездымного пороха, машинного масла и оружейного растворителя. Бетонные стены здесь давно покрылись паутиной трещин и бурыми подтеками сырости, а вдоль мишенной галереи на добрую сотню ярдов тянулась сплошная темнота, рассекаемая лишь узким лучом пыльной лампы над рабочим верстаком.

Флойд Лоутон сидел на высоком шатком табурете, не спеша протирая промасленной ветошью затворную группу снайперской винтовки «Вальтер» редкой компоновки булл-пап.

В полумраке его худое, чисто выбритое лицо с тонкими губами и щегольскими усиками казалось вырезанным из сухой древесины. Никаких лишних движений, никакой спешки. Пальцы стрелка перебирали пружины и шептало с той машинальной чуткостью, с какой карточный шулер тасует меченую колоду. Лишь тонкая сигарета, прилипшая к нижней губе, мерно тлела в такт его неглубокому, размеренному дыханию.

Шаги за спиной прозвучали нарочито четко. Не крадучись, не шурша гравием — гость просто шел по бетонному полу, давая хозяину времени ровно столько, чтобы тот успел принять решение.

Лоутон даже не обернулся. Его правая рука плавно, без единого рывка скользнула под столешницу, где на магнитном держателе висел крупнокалиберный револьвер с утяжеленным стволом.

— Если ты из конторы Марони, парень, то зря стоптал ботинки, — сухо, с ленивой хрипотцой бросил Флойд, вставляя ударник на место с мягким металлическим щелчком. — Твой босс задолжал мне сорок штук за того судью из округа. Сначала деньги на стол, потом разговоры о новых заказах. А если дернешься к карману — дыра в твоем лбу будет размером с серебряный доллар, и похороны придется устраивать в закрытом ящике.

— Марони сейчас слишком занят попытками объяснить налоговой полиции, откуда на его тайных счетах в Нью-Джерси взялись неучтенные миллионы, — раздался спокойный баритон, в котором не было ни капли страха перед заряженным стволом. — Ему сейчас явно не до тебя, Флойд.

Лоутон замер, затем медленно развернул табурет и вскинул револьвер, наведя тяжелое черное дуло точно в переносицу незваного гостя.

Перед ним стоял молодой парень лет двадцати в темно-серой куртке из плотной армейской саржи и простых джинсах. Руки незнакомца были пусты и небрежно засунуты в карманы, широкие плечи расслаблены, а серые глаза смотрели на направленное в лицо оружие с тем ленивым любопытством, с каким завсегдатаи дорогих ресторанов изучают винную карту.

— Брюс Уэйн, — уголок губ киллера дернулся в насмешливой гримасе, пепел с сигареты упал на брезентовый фартук. — Наследник престола, гроза светских хроник и любитель русских балерин. Какого черта ты забыл в этой помойке, мальчик? Заблудился по дороге в яхт-клуб?

— Искал лучшего стрелка на Восточном побережье, — Брюс сделал пару шагов вперед, пододвинул ногой пустой деревянный ящик из-под патронов и сел прямо напротив стрелка, уперев локти в колени. Дистанция между ними сократилась до двух ярдов — расстояние, на котором промахнуться не смог бы даже слепой. — И, судя по балансу твоего «Вальтера», я пришел по адресу.

Флойд не опустил ствол. Палец на спусковом крючке слегка побелел, выбирая свободный ход:

— Богатые щенки обычно нанимают парней вроде меня через трех посредников, чтобы потом делать вид, будто их чистые ручки не пахнут чужой кровью. Ты притащился сам. Без охраны, без пуленепробиваемого жилета под курткой. Ты либо конченый псих, у которого напрочь отбило инстинкт самосохранения, либо думаешь, что твоя фамилия остановит пулю сорок четвертого калибра.

— Пулю фамилия не остановит, это медицинский факт, — усмехнулся Уэйн, доставая из кармана куртки серебряную зажигалку и крутя ее в пальцах. — Но ты не нажмешь на спуск, Флойд. Не потому, что боишься последствий — тебе на них глубоко плевать, ты ведь спишь и видишь, как бы красиво и эффектно сдохнуть в хорошей перестрелке. Ты не выстрелишь, потому что тебе до смерти любопытно. Ты сидишь в этом подвале, чистишь железо за копейки от мафиозных шестерок и ждешь чего-то настоящего.

Лоутон тихо, зло рассмеялся, но палец со спуска все же снял, опустив револьвер стволом в пол:

— Психолог хренов. Начитался книжек в своих европейских колледжах? Мне не нужно ничего «настоящего», Уэйн. Мне нужны деньги на патроны, хорошая выпивка и мишени, которые не успевают завизжать до того, как свинец разнесет им затылок. Кого ты хочешь убрать? Дядюшку, который мешает вступить в права наследства? Конкурента по поставкам стали? Назови имя и сумму, и если чек покроет мои расходы на адвокатов — я сделаю работу.

— Мне не нужны мертвые дядюшки, — Брюс посерьезнел, и в его взгляде исчезла вся напускная легкость. — Убивать обычных людей за деньги — унылая рутина, недостойная твоего таланта. Я строю армию, Флойд. Маленькую, злую и абсолютно автономную частную военную компанию. И мне нужен человек, способный положить пулю точно в глазную щель существу, которое двигается быстрее звука и сминает танковую броню голыми руками.

Киллер прищурился, выплюнул окурок на бетон и растер его подошвой ботинка:

— Ты перебрал дешевой фантастики, мальчик. В этом городе нет никаких летающих уродов. Здесь есть только грязные копы, итальянские бандиты и пара десятков психопатов с ножами в подворотнях.

— Пока нет, — отрезал Брюс. — Но они уже на подходе. Скоро этот мир накроет волна такого безумия, перед которым все твои снайперские дуэли покажутся возней в песочнице. Мне нужны те, кто не станет молиться или пачкать штаны, когда на них попрет тварь весом в тонну. Слейд Уилсон уже в деле. Теперь очередь за тобой.

При имени Слейда брови стрелка едва заметно дрогнули. Лоутон слишком хорошо знал цену одноглазому майору, чтобы считать этот разговор бредом пьяного мажора.

— Уилсон — старый мясник, он продастся любому, кто пообещает ему хорошую резню, — хмыкнул Флойд, убирая револьвер обратно под верстак. — Но у меня другие расценки. Моя лояльность не продается оптом. Я работаю в одиночку, сам выбираю позицию и сам решаю, когда сваливать с точки. И если ты думаешь, что можешь купить меня своими миллионами, то глубоко заблуждаешься. Мне плевать на твои трастовые фонды.

— Я знаю, — спокойно отозвался Уэйн.

Он полез во внутренний карман куртки. Лоутон мгновенно подобрался, плечи наемника напряглись, готовые к броску, но Брюс вытащил всего лишь тонкую кожаную папку на молнии и небрежно бросил ее на верстак рядом с разобранным затвором.

— Что это? — насторожился киллер. — Досье на очередного смертника?

— Открой и посмотри.

Флойд помедлил секунду, затем расстегнул молнию и вытянул первый документ.

Цвет лица стрелка изменился мгновенно. Вся его циничная, язвительная броня осыпалась прахом за долю секунды, обнажив дикое, звериное бешенство. Рука метнулась к винтовке, костяшки пальцев побелели:

— Ты тронул ее?.. Клянусь всеми чертями, Уэйн, если ты хоть пальцем коснулся моей дочери, я спущу с тебя кожу живьем, миллионер ты сраный! Я закопаю тебя в этих солончаках так глубоко, что твои кости найдут только археологи в следующем тысячелетии!

— Успокойся и дочитай до конца, идиот, — жестко, без тени испуга прикрикнул на него Брюс. — Если бы я хотел взять твою Зои в заложники, сюда приехали бы люди в масках с мешком наготове, а не я лично с открытым лицом.

Лоутон тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой курткой, но глаза лихорадочно забегали по строчкам официальных бланков.

Там лежали вовсе не фотографии слежки.

В папке были подлинники судебных решений о полном аннулировании опеки со стороны ее полоумной матери-наркоманки. Свидетельство о праве собственности на небольшой закрытый коттедж в тихом предгорье Вермонта, оформленный на подставной фонд с тройным уровнем анонимности. Медицинская страховка высшей категории в частном педиатрическом госпитале Бостона, оплаченная на десять лет вперед. И трастовый накопительный счет на имя девочки в швейцарском банке с суммой, которой хватило бы на безбедную жизнь трем поколениям.

Но последняя бумага заставила киллера окончательно опустить руки.

Это был полицейский отчет из архива шерифа округа Кларк, помеченный грифом «Закрыто в связи со смертью подозреваемых». Трое отморозков из местной банды, которые две недели назад выследили убежище девочки и планировали похитить ее, чтобы шантажировать Лоутона, внезапно погибли в результате взрыва бытового газа в собственном трейлере.

— Твои бывшие дружки из банды Фальконе оказались слишком болтливыми, Флойд, — негромко произнес Брюс, глядя, как дрожат пальцы первоклассного стрелка. — Они знали про твою слабость. Знали, где ты прячешь девочку, и собирались посадить тебя на короткий поводок. Через пару дней они бы постучали в ее дверь. Мои ребята решили эту проблему позавчера ночью. Тихо, чисто и без лишнего шума.

Лоутон молчал. Он смотрел на гербовые печати, на аккуратные подписи судей, и в его душе разворачивалась настоящая буря.

Этот человек, привыкший продавать смерть и ждать пули в спину от каждого встречного, внезапно оказался совершенно безоружен перед чужой предусмотрительностью.

— Ты... ты сделал это, чтобы привязать меня к себе? — хрипло, со свистом выдавил Флойд, поднимая воспаленные глаза на молодого миллиардера. — Думаешь, если держишь ключи от ее дома, я стану твоей ручной собачонкой? Буду стрелять по первому свистку, боясь, что ты отберешь у нее эту сказку?

Брюс медленно поднялся с ящика, подошел к верстаку и оперся о него ладонями, оказавшись лицом к лицу с наемником.

И в этот момент попаданец сам для себя перешагнул черту запланированного макиавеллиевского сценария.

Он ведь шел сюда с холодным расчетом — купить матерого киллера через шантаж его единственной привязанностью, зажать яйца стрелка в юридические и финансовые тиски, как учил старый флорентийский секретарь. Цинично, надежно, практично. Но глядя в эти пустые, выжженные изнутри глаза человека, который сознательно искал собственной гибели, чтобы заглушить вину перед брошенным ребенком, Брюс внезапно почувствовал странное, колющее чувство солидарности.

Они оба были заперты в телах чудовищ. Только один пытался сбежать из этого дурдома в могилу, а второй отчаянно строил вокруг него ледяную крепость.

— Ошибаешься, Флойд, — тихо, но с пугающей вескостью произнес Уэйн. — Документы на фонд оформлены так, что даже я не смогу отозвать ни цента. Единственный распорядитель траста — независимый совет попечителей из Швейцарии, который подчиняется только заверенным инструкциям на случай твоей гибели. Твоя дочь в безопасности. Она сыта, здорова и больше никогда в жизни не услышит выстрелов за окном. Ты свободен. Можешь забрать эту папку, пустить мне пулю в лоб прямо сейчас, сесть в машину и уехать в свой Вермонт стричь газоны. Я пальцем не пошевелю, чтобы тебя остановить.

Лоутон замер, ошеломленно глядя на парня.

В мире заказных убийств так дела не велись. Любая оказанная услуга превращалась в удавку на шее, любой подарок был крючком с наживкой. Но стоящий перед ним сопляк с лицом Брюса Уэйна только что отдал ему все козыри, не потребовав взамен ни единой расписки кровью.

— Зачем? — глухо спросил снайпер. — Зачем ты это сделал, если не ради шантажа?

— Потому что мне не нужен раб, мечтающий сдохнуть при первой удобной осечке, — Брюс криво усмехнулся, глядя прямо в расширенные зрачки собеседника. — Стрелок, который ищет смерти — плохой инструмент. Он рискует там, где надо выждать. Он подставляется под огонь, чтобы облегчить свою чертову совесть. А мне нужен человек, который зубами будет цепляться за эту жизнь, потому что знает: если он облажается на задании, его дочь останется в этом безумном мире совсем одна. Я даю тебе повод выжить, Лоутон. А взамен прошу лишь об одном.

— О чем? — голос Флойда стал непривычно тихим, лишенным прежней язвительности.

— Стреляй только тогда, когда я прикажу. И в тех, на кого я укажу. Мы будем убивать не ради денег мафии и не ради разборок за наркотрафик. Мы будем выбивать зубы тварям, которые возомнили себя богами, пока они не превратили этот чертов шарик в пепелище. Ты получишь лучшую оптику, экспериментальные патроны с вольфрамовыми сердечниками и полную свободу маневра. Но когда придет приказ — ты должен нажать на спуск без тени сомнения.

В тире повисла густая, звенящая тишина. Слышно было только, как где-то в вентиляционной шахте мерно капает конденсат, отсчитывая секунды нового времени.

Флойд медленно опустил взгляд на свои руки, затем аккуратно сложил бумаги обратно в кожаную папку и бережно застегнул молнию. Движения его больше не были дергаными. Из позы стрелка ушла та обреченная, нервная готовность умереть прямо сейчас, сменившись холодной, пружинистой сосредоточенностью кадрового хищника, нашедшего свою стаю.

Он поднял голову, посмотрел на Уэйна долгим, тяжелым взглядом и впервые за весь вечер искренне, коротко усмехнулся:

— Ты сумасшедший ублюдок, Брюс. Абсолютно больной на всю голову сукин сын.

Лоутон протянул через верстак сухую, мозолистую ладонь:

— Но стрелять по богам звучит куда интереснее, чем выбивать долги для толстых итальянцев в порту. Я в деле, босс. Когда выступаем?

Брюс крепко сжал чужую руку, почувствовав железную хватку человека, чей палец на спуске больше никогда не дрогнет от лишних мыслей.

Они оба вышли из этой сделки не теми, кем входили: циничный попаданец внезапно для себя самого проявил жест искреннего благородства, а наемный убийца с тягой к самоубийству обрел причину жить дальше.

— Собирай железо, Флойд, — ответил Уэйн, направляясь к выходу из полутемного зала. — Завтра ночью борт до Бейрута. Слейд уже заждался хорошего наводчика, а на южных границах как раз назревает славная охота.

В зале заседаний на семьдесят пятом этаже Уэйн-Тауэр висел сизый, тяжелый смог от отборных гаванских сигар, сквозь который с трудом пробивался холодный свет пасмурного мартовского утра. За массивным столом из бразильского палисандра, рассчитанным на добрых два десятка персон, сидели хозяева города — или те, кто искренне считал себя таковыми последние десять лет.

Артур Брэдфорд, вальяжно развалившись в центральном кожаном кресле с высокой спинкой, выпускал кольца дыма в сторону хрустальной люстры и лениво стряхивал пепел прямо на полированное дерево, даже не утруждая себя поиском серебряной пепельницы.

— Говорю вам, джентльмены, мальчишка сегодня не явится, — хриплый, прокуренный бас Брэдфорда раскатывался под лепным потолком с сытой, хозяйской уверенностью. — Мне звонили из «Готэм-Палас». Наш золотой наследник до четырех утра отпаивал французским шампанским каких-то второсортных певичек из Бродвея, а потом пытался на спор заехать на своем алом кабриолете прямо в вестибюль отеля. Парень не просто сошел с рельсов, он летит под откос на полной скорости. Так что продлеваем доверительное управление еще на пять лет, подписываем протокол и расходимся по клубам. Харлан, бумага готова?

Бывший окружной судья Кэмпбелл, сидевший по правую руку от него, брезгливо поправил золотые очки в тонкой оправе и сухо кивнул на пухлую папку с гербовыми печатями:

— Все пункты согласованы с комитетом по ценным бумагам, Артур. Мы действуем строго в рамках защиты интересов акционеров от безответственного поведения малолетнего собственника. Закон на нашей стороне, пресса — тем более. Ни один вменяемый судья в этом штате не передаст контроль над крупнейшим оборонным холдингом сопляку, чья фамилия каждый вторник мелькает в криминальных сводках рядом с помятыми пожарными гидрантами.

Реджинальд Эллиот, надутый и чопорный, словно индюк перед Днем благодарения, лишь снисходительно хмыкнул, разглаживая узловатыми пальцами безупречные лацканы своего твидового пиджака:

— Томас перевернулся бы в гробу, доживи он до этого позора. Я помню Брюса десятилетним щенком: вечно хныкал по углам и прятался от темноты за спину дворецкого. А теперь возомнил себя хозяином жизни. Ничего, Артур, подпишем бумаги, выделим ему миллион в год на карманные расходы и пусть дальше катает актрис по набережной. Хоть городу спокойнее будет.

Двойные дубовые двери распахнулись без стука, глухо ударившись о латунные ограничители в полу.

В зал вошел Брюс. Никаких помятых рубашек, красных глаз или дрожащих с похмелья пальцев. Молодой Уэйн выглядел так, словно только что сошел с рекламного плаката швейцарских хронометров: темно-синий костюм безупречного кроя от лучших миланских мастеров сидел на широких плечах как влитой, белоснежная сорочка слепила свежестью, а лицо было гладко выбрито и дышало звериным, пугающим здоровьем. Следом за ним, держа под мышкой тонкий кожаный портфель на серебряных замках, бесшумно скользнул Люциус Фокс, чей взгляд за стеклами очков не сулил собравшимся старикам ничего хорошего.

В комнате мгновенно повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь мерным шорохом кондиционера. Брэдфорд даже сигару изо рта не вынул, лишь насмешливо прищурился на вошедшего юношу:

— Ба, поглядите на него! Блудный сын все-таки соизволил почтить нас визитом. А мы уж думали отправлять за тобой санитарную карету, Брюс. Проходи, садись в угол. Мы как раз заканчиваем оформление формальностей, чтобы освободить твою юную голову от лишних забот о сталелитейных балансах.

Уэйн не сел в угол. Он медленно, не торопясь, обошел длинный стол, подошел к креслу председателя, в котором развалился Брэдфорд, и положил тяжелую ладонь на его высокую спинку прямо над седой макушкой старика. Сверху вниз на вице-председателя смотрели холодные, насмешливые серые глаза, в которых не было ни капли мальчишеской робости.

— Вы сидите на моем месте, Артур, — негромко, но с такой отчетливой, звенящей сухостью произнес Брюс, что дым изо рта Брэдфорда перестал подниматься ровным столбом, колыхнувшись от тяжелого выдоха.

Старик опешил, на его пухлых щеках проступили багровые пятна:

— Что ты сказал, щенок? Я занимаю это кресло по праву доверительного управляющего с того самого дня, как твоих родителей опустили в землю! И пока совет директоров не решит иначе...

— Совет директоров уже ничего не решает, — спокойно перебил его Уэйн, слегка наклонив голову к Люциусу. — Фокс, будь добр, открой форточку. Здесь воняет дешевым табаком и старческим маразмом.

Люциус молча подошел к торцу стола, положил портфель на лакированную поверхность, щелкнул замками и достал тонкую картонную папку ядовито-красного цвета.

— Мистер Брэдфорд, — голос управляющего звучал сухо, профессионально и абсолютно безжалостно, словно чтение приговора перед эшафотом. — Начнем с вас, чтобы не затягивать регламент. В этой папке лежат заверенные выписки из национального банка Панамы и проводки через подставную брокерскую контору в Нассау. За последние шесть лет со счетов пенсионного фонда докеров нашего транспортного подразделения испарилось без малого одиннадцать миллионов долларов.

Брэдфорд поперхнулся сигарным дымом, закашлялся, судорожно хватаясь за край стола, но попытался оскалиться:

— Какая чушь! Это клевета! Обычные инвестиционные риски, согласованные с комитетом...

— С комитетом по покупке недвижимости на Багамах для вашей третьей любовницы, Артур? — ласково поинтересовался Брюс, наклоняясь к самому его уху. — Копии этих платежек уже лежат в сейфе на случай непредвиденных обстоятельств. Если через две минуты ваша подпись не появится на договоре о продаже вашего восьмипроцентного пакета акций семейному фонду Уэйнов со скидкой в сорок процентов от номинала, эти бумаги окажутся на столе у федерального прокурора.

— Ты... ты не посмеешь, мальчишка! — просипел старик, но в его глазах уже плескался дикий, животный ужас. — Это обрушит котировки компании!

— Компания переживет твой позор, Артур. А вот ты в свои семьдесят два вряд ли переживешь первый же месяц в тюрьме Блэкгейт, — Брюс выпрямился и брезгливо стряхнул невидимую пылинку с манжеты. — Докеры народ простой, они не любят, когда у них крадут пенсионные накопления. Особенно они не любят толстых стариков с сигарами. Так что бери ручку. Прямо сейчас. Или вызывай адвокатов, но учти: ордер на твой арест уже подписан открытой датой.

Рука Брэдфорда мелко затряслась. Сигара выпала из пальцев, покатившись по дорогому дереву и оставляя за собой черную подпалину. Люциус невозмутимо пододвинул к нему лист гербовой бумаги и придвинул золотую перьевую ручку. Старик обвел взглядом замерших коллег, ища поддержки, но те сидели ни живы ни мертвы, вжав головы в плечи.

Скрип пера по бумаге прозвучал в гробовой тишине как скрежет ножа по стеклу.

— Прекрасно, — Брюс небрежно подцепил подписанный документ двумя пальцами и передал его Фоксу. — А теперь освободи кресло, Артур. Твое такси в аэропорт уже ждет внизу. Флорида, гольф, солнечные ванны. И молись всем богам, чтобы у Люциуса никогда не появилось повода открыть вторую половину твоего досье.

Брэдфорд тяжело, со свистом дыша, поднялся на ватных ногах, неловко задел край стола животом и, не глядя ни на кого, засеменил к выходу, волоча ноги как дряхлый старик. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.

Уэйн плавно опустился в освободившееся кресло во главе стола, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок. На его губах играла легкая, хищная усмешка.

— Ну что, господа присяжные заседатели, продолжим наш маленький аукцион невиданной щедрости? Реджинальд, дорогой друг моего покойного дедушки, ваша очередь.

Эллиот нервно дернул подбородком, пытаясь сохранить остатки спеси, но голос его предательски дрогнул:

— Ты не сможешь шантажировать меня, щенок! Мои руки чисты, я не взял у компании ни единого цента за сорок лет службы! Я голосовал за каждый проект твоего отца!

— Чистейшая правда, Реджинальд, — искренне, с теплой улыбкой согласился Брюс. — Вы кристально честный человек. Занудный, бездарный, абсолютно слепой к реалиям современного рынка, но безупречно честный. Именно поэтому вас никто не собирается сажать в тюрьму. Напротив, я приготовил для вас триумф.

Люциус извлек из портфеля вторую папку — толстую, перевязанную синей шелковой лентой, и положил ее перед опешившим стариком:

— Мы реструктурируем металлургический дивизион, мистер Эллиот. Все сталелитейные заводы в пригороде, железнодорожные депо и сырьевые склады выделяются в отдельное независимое юридическое лицо: корпорацию «Эллиот Индастриз». Никакого контроля со стороны материнского холдинга. Вы получаете пост пожизненного президента и председателя совета директоров собственной промышленной империи. Ваше имя будет красоваться на проходных цехов, а ваши портреты повесят в холле городского инженерного союза.

Глаза старого сноба расширились, в них вспыхнул жадный, голодный огонь тщеславия, заглушивший остатки осторожности:

— Собственная... корпорация? Без оглядки на холдинг?

— Единоличная власть, Реджинальд, — вкрадчиво, словно змей-искуситель, пропел Брюс, подавшись вперед. — Все, о чем вы мечтали, пока стояли за спиной моего отца. Но взамен вы передаете свои шесть процентов голосующих акций Wayne Enterprises обратно в семейный траст. Вам ведь больше не нужны эти скучные бумаги, верно? У вас будет собственный трон, собственные рабочие и собственная история.

Эллиот судорожно сглотнул, пробегая глазами по первым строчкам устава новой компании. Он не видел — или не хотел видеть — приложений с долговыми обязательствами заводов перед банками на сорок миллионов долларов, которые через год должны были утянуть его новую «империю» на дно финансового ада. Гордыня затмила разум.

— Это... это справедливо, — пробормотал старик, хватая ручку с лихорадочной поспешностью. — В конце концов, фамилия Эллиот заслуживает собственного места под солнцем не меньше, чем клан Уэйнов!

Подпись легла на бланк размашисто и жирно.

— Поздравляю с повышением, господин президент, — сухо уронил Люциус, забирая подписанный отказ от акций. — Ваш новый кабинет уже готов на заводе номер четыре. Там как раз завершили ремонт крыши после прошлогоднего пожара. Можете приступать к исполнению обязанностей прямо сейчас.

Эллиот гордо вскинул подбородок, поднялся из-за стола и прошествовал к выходу с видом римского полководца, получившего триумф, даже не понимая, что только что добровольно надел на шею петлю из банковских кредитов.

В зале повисла тяжелая, гулкая тишина.

Оставалось еще семеро мелких акционеров, и во главе этого перепуганного стада сидел судья Кэмпбелл. Старый крючкотвор снял очки, медленно протер стекла платком и посмотрел на Брюса долгим, тяжелым взглядом человека, который понял, что партия проиграна всухую:

— Ты консолидировал семьдесят восемь процентов, Брюс. Контрольный пакет теперь полностью у тебя и твоих подставных трастов. Ты можешь продавить любое решение простым поднятием руки. Зачем весь этот спектакль?

— Спектакль нужен для того, чтобы зрители выучили свои роли, Харлан, — Уэйн оперся локтями о стол и посмотрел судье прямо в переносицу. — Пункт третий сегодняшней повестки дня: полный роспуск совета директоров Wayne Enterprises. Ликвидация надзорного комитета. Переход холдинга на единоличное управление генерального директора в лице Брюса Уэйна и исполнительного вице-президента Люциуса Фокса.

Один из мелких директоров, бледный человечек с жидкими усиками, робко пискнул:

— Но это противоречит уставу города! Муниципальные контракты требуют коллегиального одобрения...

— Заткнись, Моррис, — устало оборвал его Кэмпбелл, даже не поворачивая головы. Судья повернулся к Брюсу: — Каковы условия для остальных?

— Выкуп долей по рыночной стоимости закрытия вчерашних торгов, — четко, словно выстрелил, объявил Уэйн. — Никаких скидок, но и ни цента сверху. Вы забираете свои деньги и убираетесь из этого здания навсегда. Для вас, Харлан, бонус: место председателя городского арбитража для вашего племянника освободится в следующий понедельник, если вы сейчас подпишете протокол голосования без лишней демагогии.

Кэмпбелл криво усмехнулся, покачал головой и придвинул к себе лист голосования:

— Твой отец был святым человеком, Брюс. Но из святых получаются паршивые правители. Ты превращаешь компанию в личную феодальную вотчину. Знаешь, как это называется в учебниках истории?

— Тирания, Харлан, — весело, с озорным блеском в серых глазах отозвался юноша. — Но тирания с безупречным балансом на счетах и гарантированными выплатами дивидендов. Голосуйте, джентльмены. У меня на два часа дня назначен ланч с балеринами, и я очень не люблю, когда икра на столе успевает нагреться.

Ручки заскрипели по бумаге одновременно. Мелкие шакалы почуяли запах крови вожаков и спешили урвать свои законные чеки, пока молодой хищник не передумал и не пустил в ход вторую половину компромата из портфеля Фокса.

Спустя пять минут последний лист лег в кожаную папку Люциуса.

Старики молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза, поднялись со своих мест и потянулись к выходу, оставляя за собой лишь клубы остывающего сигарного дыма.

Дверь закрылась за последним из них. В огромном, пустом зале на семьдесят пятом этаже остались только двое.

Люциус Фокс подошел к бару, достал две хрустальные рюмки и бутылку старого ячменного виски, плеснув на два пальца в каждую. Вернувшись к столу, он молча протянул один бокал новому единоличному хозяину империи:

— Семьдесят восемь процентов прямого контроля. Совет директоров распущен. Устав изменен и заверен нотариусом. Мы провернули это за пятнадцать минут без единой утечки в прессу.

Брюс принял бокал, подошел к панорамному окну и посмотрел вниз, где сквозь пелену дождя копошился огромный, серый, обреченный город. Отражение двадцатилетнего парня в стекле больше не выглядело молодым: в глубине зрачков застыл холод вечной мерзлоты, готовой поглотить этот мир.

— Это была самая легкая часть, Люциус, — негромко произнес Уэйн, пригубив обжигающий напиток. — Разогнать кучку надутых стариков не требует особого ума. Настоящая работа начинается завтра.

— Начинаем переброску средств на проект «Ковчег»? — уточнил Фокс, встав рядом с ним у стекла.

— Все до последнего цента, — Брюс допил виски одним глотком и с легким звоном поставил пустой хрусталь на подоконник. — Переводи строительные подразделения на круглосуточный режим. Заказывай третью партию свинцовых плит и свяжись со Слейдом: пусть его парни готовят транспортные коридоры. Мы забрали у этого города деньги. Теперь пришло время забрать у него будущее.