Подвальные помещения дочернего филиала «ГотКорп» в промышленном секторе острова Трикли больше напоминали заброшенный холодильный склад мясокомбината, чем исследовательский центр передовой биохимии. Здесь не пахло университетским лоском. В промозглом воздухе стояла едкая смесь машинного масла, фреона и сладковатого, навязчивого душка спиртовых антисептиков.

Где-то под потолком с надсадным свистом вибрировал старый компрессор, гонявший хладагент по ржавым медным трубкам, обросшим толстой коркой инея. Лампы дневного света моргали, раздражающе потрескивая дросселями и заливая комнату мертвенным синеватым свечением.

Виктор Фрис стоял спиной к тяжелой металлической двери, сгорбившись над аналоговым осциллографом. Его белый лабораторный халат на локтях протерся до серой марли, на воротнике желтели несвежие разводы от дешевого растворимого кофе, а пальцы в тонких резиновых перчатках мелко подрагивали, подкручивая тугой верньер настройки частоты.

За широким бронированным стеклом цилиндрического резервуара, окутанная клубами тяжелого пара жидкого азота, покоилась женщина. Ее лицо казалось вырезанным из каррарского мрамора — пугающе безмятежное, с тонкими синеватыми прожилками на закрытых веках и темными волосами, медленно колыхавшимися в густом криогенном геле.

Дверная защелка лязгнула без предупреждения.

Фрис вздрогнул всем телом, словно его ударили под лопатку шокером, и резко развернулся. В руке блеснул тяжелый скальпель с длинным лезвием. Глаза за толстыми круглыми стеклами очков в проволочной оправе налились дикой, затравленной яростью человека, застигнутого возле разрытой могилы:

— Я же сказал вашим стервятникам из бухгалтерии, мистер Бойл получит отчет в пятницу! Проваливайте вон, здесь нарушена стерильность, любое колебание давления...

Слова застряли у него в горле.

На пороге стоял вовсе не вертлявый клерк с бланками описи имущества. Молодой широкоплечий мужчина в пальто из антрацитовой шерсти и безупречно сшитом костюме перешагнул порог лаборатории так, словно всю жизнь только и делал, что спускался в чужие сырые подвалы. Начищенные оксфорды мягко хрустнули по рассыпанной у входа технической соли.

— Опустите железяку, доктор, — спокойно произнес гость, даже не глядя на направленный в его сторону скальпель. — С пяти шагов вы успеете разве что порезать мне кашемир, а я успею переломать вам лучевую кость раньше, чем вы сделаете вдох. Мы оба интеллигентные люди, давайте пропустим эту часть.

Фрис тяжело дышал, опустив лезвие к бедру, но пальцы не разжал:

— Кто вы такой? Как вы прошли мимо охраны внизу?

— Охрана снизу сейчас увлеченно пересчитывает сотни в карманах своих засаленных курток и искренне убеждена, что у них внезапно сломались внутренние телефоны, — Брюс медленно подошел к центральному пульту, заваленному ворохом самописных графиков и грязных лабораторных мензурок. — А зовут меня Брюс Уэйн. И, судя по тому, как гудит ваш аварийный насос, у нас с вами чертовски мало времени на пустые расшаркивания.

Ученый опешил. Имя прозвучало слишком громко для этой крысиной норы, где пахло плесенью и близкой смертью. Виктор растерянно моргнул, скользнул взглядом по дорогой ткани пальто юноши, задержался на платиновых запонках и криво, нервно усмехнулся:

— Мальчик-миллиардер решил поиграть в мецената? Пришли посмотреть на местного чудака перед тем, как ваш совет директоров выкупит остатки активов «ГотКорп» для последующей перепродажи на металлолом?

— Если бы мне нужен был металлолом, я бы просто купил верфи в Бладхейвене, там маржа выше, — парировал Уэйн. Он остановился в полуметре от ледяной капсулы, заложив руки в карманы брюк, и внимательно вгляделся в лицо спящей женщины. — Синдром Макгрегора. Прогрессирующая легочная деградация с поражением центральной нервной системы. Терминальная стадия. Большинство светил медицины в таком случае разводят руками, выписывают морфий и советуют готовить место на кладбище.

— Они идиоты! — внезапно выкрикнул Фрис, и в его голосе прорезалась та болезненная, клокочущая страсть, которая обычно пугает обывателей. — Они называют себя учеными, но боятся сделать шаг за границы догм! Энтропия — это всего лишь процесс хаотического движения частиц. Если замедлить молекулярные колебания почти до абсолютного нуля, сохранив клеточные мембраны от кристаллизации льда с помощью полимерного раствора...

— ...то биологическое время останавливается, — ровно закончил за него Брюс. — Клетка переходит в режим витрификации. Стекло вместо льда. Никаких разрывов стенок сосудов, никаких повреждений синапсов. Теория безупречна, Виктор. Практика хромает исключительно из-за того, что ваш насос жрет электричество как не в себя, а феррис-бойловские генераторы не держат пиковую нагрузку сети.

Фрис замер. Скальпель наконец выскользнул из вспотевшей ладони и со звоном упал на цинковый стол. Доктор смотрел на двадцатилетнего парня так, словно перед ним материализовался призрак:

— Откуда... откуда вы знаете формулу раствора? Я никому не передавал последние данные спектрального анализа.

— Я умею читать техническую документацию, когда на кону стоят миллионы, — соврал Брюс, даже бровью не поведя. Память прошлой жизни услужливо подсовывала базовые факты, а остальное дорисовывал трезвый расчет. — Но меня интересует не только химия, доктор. Меня интересует мотивация. Вы угробили собственную карьеру в престижном институте, залезли в долги к криминальным ростовщикам с доков, терпите унижения от такого ничтожества, как Феррис Бойл. И все ради чего? Ради того, чтобы заморозить одну-единственную женщину, шансы которой проснуться здоровой стремятся к погрешности статистических вычислений.

Лицо Фриса мгновенно ожесточилось, щеки пошли красными пятнами:

— Вы не имеете права судить! Вы выросли с золотой ложкой в глотке, у вас есть все, что можно купить за бумажки Федерального резерва! Что вы вообще знаете о любви, мальчишка? О том чувстве, когда весь этот проклятый мир теряет смысл, если ее сердце перестанет биться?!

— Любовь? — Уэйн тихо, сухо рассмеялся, и от звука этого смеха температура в промозглой комнате, казалось, упала еще на пару градусов. — Любовь — это сказка для сентиментальных дураков, пишущих дешевые романы в мягких обложках, Виктор. То, что движет вами, называется куда точнее. Это первобытный, ослепляющий эгоизм. Желание удержать свое любой ценой, вырвать у самой природы право решать, кому жить, а кому гнить в сырой земле.

Брюс шагнул вперед, сокращая дистанцию, и навис над сутулым ученым. В его глазах не было ни тени насмешки — лишь холодное, пугающее понимание хищника, встретившего родственную душу:

— Вы готовы сжечь этот город дотла, если пепел поможет согреть ее пальцы. Вы готовы отравить водохранилище, продать душу первому встречному демону, превратиться в мясника — лишь бы эта капсула продолжала получать питание. Большинство людей назовут вас психопатом и безумцем. Они посадят вас в клетку при первой же возможности. Но я вижу вещи иначе. Для меня вы — самый предсказуемый, самый надежный и самый ценный инструмент из всех, что можно найти на этом побережье.

Фрис попятился назад, пока не уперся поясницей в край железного верстака. Дыхание ученого сбилось:

— Чего вы хотите от меня, мистер Уэйн?

— Спасти вашу жену, — просто ответил Брюс, доставая из внутреннего кармана пальто тонкую кожаную папку и бросая ее на стол прямо поверх грязных графиков. — Через три часа юристы моей семьи закроют сделку по выкупу долговых обязательств филиала «ГотКорп». Но Бойлу не нужны ваши исследования. Вчера вечером он подписал внутренний приказ о ликвидации нерентабельной криолаборатории. Сегодня в полночь сюда прибудет бригада утилизации, чтобы опечатать имущество и обесточить щитовую.

Фрис побелел так, что стал похож на покойника:

— Нет... нет, они не посмеют! Нора погибнет через двадцать минут после отключения контура охлаждения! Температурный шок разорвет ткани мозга!

— Она погибнет, доктор. А вас просто выставят за ворота с волчьим билетом, а если начнете махать кулаками — охрана переломает вам ребра и выбросит в сточную канаву у залива. Такова реальность свободного рынка. Никому нет дела до вашей трагедии.

— Пожалуйста... — в голосе ученого впервые прорезалась слепая, унизительная мольба, начисто смывшая весь научный гонор. Он судорожно вцепился пальцами в лацканы пальто Уэйна. — У вас же есть влияние... деньги... остановите их! Я отдам вам все патенты, все формулы, я буду работать бесплатно до конца жизни!

Брюс даже не поморщился от того, как испачканные перчатки Фриса сминают дорогую ткань. Он аккуратно, но с непререкаемой силой снял чужие руки со своей груди:

— Патенты меня не интересуют, Виктор. Мне нужны вы. Целиком. Со всеми вашими безумными идеями, вашей одержимостью и готовностью перешагнуть через любые моральные барьеры.

Уэйн открыл папку. Внутри лежали гербовые бланки швейцарского частного института криобиологии и увесистая чековая книжка с уже вписанными суммами.

— На закрытом полигоне Wayne Enterprises в сорока милях к северу от города уже подготовлен автономный лабораторный комплекс. Глубина залегания — двадцать метров под гранитным пластом. Собственные дизель-генераторы, резервная гидросистема и запасы жидкого азота на пять лет бесперебойной работы. Через два часа сюда подъедет специальный бронированный реанимобиль с мобильной капсулой стазиса. Мы перевезем Нору лично, без малейшего риска перепада температур. Завтра утром рейсом из Женевы прибывает профессор Бауэр — лучший нейрохирург Европы, чьи услуги я уже оплатил на три года вперед.

Фрис слушал, боясь шелохнуться, словно перед ним разворачивалось библейское видение, способное растаять от любого неосторожного звука:

— И... какова цена? Что я должен буду делать для вас?

Брюс подошел к капсуле Норы, коснулся кончиками пальцев заледеневшего стекла, оставляя на белой изморози прозрачные следы:

— Вы будете продолжать спасать свою жену. Я дам вам неограниченный бюджет на реактивы, редкие металлы и любые приборы, которые вы только сможете выдумать. Но параллельно вы начнете строить для меня капсулы другого типа.

— Какого типа? — насторожился ученый.

— Большие. Сверхпрочные. Способные выдержать внутреннее давление в тысячи атмосфер и экранированные от любых известных видов излучения. Мне нужны камеры глубокого стазиса, в которых можно усыпить существо с прочностью титанового сплава и держать его в абсолютном покое десятилетиями, не давая ни единого шанса проснуться без моего персонального кода допуска.

Фрис медленно нахмурился, в его воспаленном мозгу зашевелились шестеренки гениального аналитика:

— Вы хотите консервировать людей? Живых людей против их воли?

— Я хочу запереть этот цирк на висячий замок, Виктор, — Брюс повернулся к нему, и его лицо окончательно превратилось в маску безжалостного архитектора нового порядка. — Скоро по этой планете начнут ходить чудовища. Некоторые из них будут называть себя богами, некоторые — героями, а некоторые просто захотят содрать с человечества кожу ради развлечения. Обычное оружие перед ними бессильно. Но законы термодинамики одинаковы для всех: холод замедляет любую жизнь, какой бы неуязвимой она ни казалась под лучами солнца. Вы дадите мне инструмент, который позволит уложить их спать.

Лаборатория погрузилась в тишину, прерываемую лишь монотонным свистом умирающего насоса. Фрис смотрел на Уэйна, и в его взгляде боролись последние остатки научной этики с животным желанием спасти единственного дорогого человека на свете.

Выбор был предрешен с самого начала.

— Если с Норой что-нибудь случится во время транспортировки... — хрипло начал доктор.

— С ней ничего не случится, — жестко перебил Брюс, протягивая ему золотую перьевую ручку. — Подписывайте контракт о неразглашении и единоличном трудовом найме. С этой секунды вы принадлежите мне, доктор Фрис. Ваша жизнь, ваш мозг и ваши руки. А я позабочусь о том, чтобы ваша личная святая спала крепко и безопасно, пока мы перестраиваем этот чертов мир под наши нужды.

Пальцы Виктора дрожали, когда перо коснулось плотной бумаги, но подпись легла ровно и уверенно. Сделка с дьяволом была заключена в сыром подвале на окраине Готэма, и в воздухе отчетливо запахло настоящим, вечным холодом.

Алый двенадцатицилиндровый Ferrari Testarossa ревел на повышенных передачах так, словно под длинной крышкой капота заперли разъяренную свору гончих. Стрелка тахометра плясала в опасной красной зоне, широкие покрышки слизывали мокрый асфальт бульвара Миллениум, выбивая из-под широких арок веера мутных брызг прямо на витрины закрытых на ночь ювелирных лавок.

Брюс впечатал тяжелую алюминиевую педаль в пол, на миллиметры разошелся с неповоротливым желтым кэбом и с визгом вогнал спортивное купе в затяжной поворот на набережную, заставив парочку дежурных патрульных на тротуаре судорожно шарахнуться в сторону гранитной балюстрады.

В зеркале заднего вида тут же замигали красно-синие проблесковые маячки на крыше угловатого «Шевроле-Каприс», однако сирена захлебнулась уже через сотню ярдов: готэмские копы прекрасно знали этот номерной знак, а еще лучше знали, что любая выписанная квитанция превратится в пыль на столе комиссара еще до окончания утренней смены.

Двадцать лет — это волшебный возраст, когда организм не просто прощает любые издевательства, а буквально требует адреналина, крепкого алкоголя и чужого податливого тела. А когда к этому приложению прилагается трастовый фонд с девятью нулями, самое разумное, что можно сделать для прикрытия тайных бункеров и наемных убийц — это превратиться в ходячую карикатуру из светской хроники.

У парадного входа в отель «Готэм-Палас» царил привычный для благотворительного бала хаос. Десятки репортеров толкались за бархатными ограждениями, магниевые вспышки пленочных фотоаппаратов с треском слепили глаза, а швейцары в ливреях с трудом сдерживали зевак, жаждущих поглазеть на сильных мира сего.

Уэйн бросил машину прямо поперек пешеходной зоны, не заглушая мотора, выскользнул из низкого водительского кресла и небрежно швырнул ключи с золотым жетоном остолбеневшему парковщику:

— Держи, любезный. Если поцарапаешь правое крыло об бордюр, просто пришли счет в главный офис, там как раз искали повод списать лишнюю пару тысяч на канцелярские расходы.

Толпа взревела десятками голосов. Журналисты из таблоидов рванули вперед, выкрикивая имя блудного наследника, пока тот неторопливо расправлял лацканы смокинга из черного шелка. Никакой серой скучной шерсти для утренних планерок: узкий покрой от итальянских кутюрье подчеркивал хищный разворот плеч, галстук-бабочка был слегка перекошен, а на губах играла та самая ленивая, сытая улыбка человека, для которого законы физики и уголовного кодекса написаны мелким, нечитаемым шрифтом.

В мраморном вестибюле звенели бокалы из тонкого хрусталя, оркестр лениво наигрывал что-то из Гершвина, а воздух был пропитан ароматом пудры, дорогого табака и женских духов.

Здесь собралась вся городская элита: стареющие судьи с лоснящимися щеками, продажные сенаторы, городские подрядчики, делившие бюджетные транши, и толпы молодых хищниц всех мастей, готовых продать душу за один удачный ужин при свечах.

— Брюси! Милый, ты все-таки соизволил почтить нас своим присутствием, — раздался капризный грудной голос, и на локоть молодого миллиардера легла тонкая женская рука с алым маникюром.

Линда Вуд. Восходящая звезда бродвейских мюзиклов и второсортных триллеров студии «Парамаунт», чье лицо в этом сезоне не сходило с обложек модных журналов. Атласное изумрудное платье с неприлично глубоким декольте держалось на ее фигуре исключительно благодаря законам поверхностного натяжения, а в больших подведенных глазах читался вполне конкретный прейскурант на будущую главную роль в крупнобюджетной драме.

— Задержался в гараже, куколка, — Уэйн легко перехватил с проплывающего мимо серебряного подноса два бокала ледяного шампанского «Дом Периньон», вручил один актрисе, а второй осушил едва ли не залпом. — Пытался понять, почему итальянцы разучились делать нормальные пепельницы в машинах за двести тысяч баксов. Пришлось бросить эту затею и ехать сюда, чтобы спасти тебя от скуки в компании этих надутых индюков из городского совета.

Линда мелодично рассмеялась, прижимаясь бедром к его ноге чуть плотнее, чем того требовали приличия викторианского зала:

— Ты неисправим. Говорят, вчера ты закрыл сделку по покупке какой-то старой лаборатории на окраине? Решил податься в фармацевтические магнаты и изобретать таблетки от похмелья?

— Боже упаси, — фыркнул Брюс, скользя взглядом поверх ее пышной прически в поисках куда более интересной дичи. — Я просто подумал, что в подвалах этого завода выйдет потрясающий винный погреб. Или персональный тир. Знаешь, как весело расстреливать старинный фарфор из мелкокалиберного пистолета, пока за окном идет дождь? Тебе обязательно нужно попробовать.

В противоположном конце зала, возле огромной хрустальной люстры, стояла небольшая группа иностранцев, резко выделявшаяся на фоне местного бомонда своей напряженной, почти балетной осанкой. Сезон гастролей артистов Большого театра в Штатах гремел по всему побережью: железный занавес трещал по швам, Советский Союз доживал свои последние месяцы, и русская труппа вызывала среди американских толстосумов настоящий ажиотаж.

Среди них стояла солистка. Высокая, с точеными ключицами, гладко зачесанными назад темными волосами и хищным, холодным взглядом миндалевидных глаз, который совершенно не вязался с кротким образом умирающего лебедя из классической постановки. В руке она держала узкий фужер, явно скучая от назойливых комплиментов местного вице-мэра.

Оставив опешившую актрису с пустым бокалом у мраморной колонны, Уэйн нагло ввинтился в плотное кольцо советской делегации.

— Господа, прошу прощения, но если мистер Кроуфорд продолжит рассказывать о видах на урожай кукурузы в Айове, эта прекрасная дама уснет прямо на ковре, — громко, с неподражаемым нахальством заявил Брюс, бесцеремонно оттесняя чиновника плечом. — А ронять балерин такого уровня на готэмский паркет — преступление против мировой культуры.

Вице-мэр побагровел, открыл было рот для гневной отповеди, но, разглядев лицо наглеца, лишь сдулся и выдавил кислую мину:

— Мистер Уэйн... какая неожиданность. Я как раз знакомил мадемуазель Воронцову с нашими благотворительными инициативами.

— Бросьте, Гарольд, ваши инициативы пахнут нафталином и дефицитом городского бюджета, — Брюс повернулся к девушке, отвесив легкий, нарочито старомодный полупоклон, и перешел на беглый, чистый русский язык без малейшего намека на акцент: — Надеюсь, вы простите местным дикарям их дремучесть, сударыня. Они искренне считают, что в Москве медведи регулируют уличное движение на Красной площади.

Глаза балерины округлились, тонкие брови взметнулись вверх. На бледных щеках проступил живой, искренний румянец удивления, мгновенно сдувший всю напускную чопорность примы:

— Вы говорите по-русски? Откуда у избалованного американского мальчишки приличное произношение петербургской профессуры?

— Моя гувернантка бежала из Петрограда в двадцатом году, захватив с собой фамильное серебро и полное собрание сочинений Чехова, — на ходу сочинил Брюс, нагло глядя прямо в темные зрачки балерины. — Ее звали Ольга, и она порола меня тонкой розгой за каждую пропущенную букву «ять». Так что я питаю к вашей культуре глубокое, почти физиологическое уважение. Меня зовут Брюс. Но для вас — просто спаситель от этого парада ходячих кошельков.

Татьяна Воронцова коротко усмехнулась, оценивающе оглядывая молодого миллиардера с головы до пят:

— А вы не боитесь, Брюс, что наш строгий куратор из посольства напишет на меня донос за общение с главным буржуем города? Нас предупреждали, что американцы коварны и только и мечтают разложить моральный облик советского артиста.

— О, разложить ваш моральный облик — это моя прямая обязанность на сегодняшний вечер, — нахально подмигнул Уэйн, протягивая руку. — У меня на крыше пентхауса стоит телескоп девятнадцатого века, а в холодильнике остывает банка черной белужьей икры, которую мои юристы выменяли у ваших дипломатов на партию джинсов и кассетных плееров. Поедем, поглядим на звезды. Заодно расскажете, правда ли, что балерины питаются исключительно воздухом и слезами завистниц из кордебалета.

Куратор в мешковатом сером костюме дернулся было перехватить приму за запястье, но тяжелый, свинцовый взгляд Уэйна, на долю секунды выскользнувший из-под маски плейбоя, пригвоздил соглядатая к полу лучше любого приказа начальства. Спустя десять минут алый «Феррари», взревев мотором, уже уносил русскую гостью прочь от душного приема в сторону закрытого клуба в Верхнем Ист-Энде.

Ночь превратилась в безумную карусель из тяжелых басов подпольных клубов, где пахло марихуаной и дорогим парфюмом, звона разбитой посуды и бесконечных тостов.

К трем часам ночи компания разрослась: к Татьяне присоединились две длинноногие манекенщицы из агентства «Форд», которых Брюс перехватил прямо у входа в закрытую VIP-ложу, просто расплатившись за их столик пачкой хрустящих стодолларовых купюр. Он пил текилу шотами, срывал аплодисменты публики безумными танцами на барной стойке, сорил чаевыми направо и налево и вел себя именно так, как должен вести себя дорвавшийся до безграничной кормушки двадцатилетний сопляк.

Внутри же попаданец сохранял ледяное спокойствие.

Пока рука гладила шелковистое бедро смеющейся русской танцовщицы, а пальцы второй выжимали лимонный сок прямо в бокал рыжеволосой модели, мозг методично фиксировал время. Три сорок пять. Через сорок минут на дальний склад в доках прибудет первая фура со свинцовыми экранами для подземного бункера. В шесть ноль-ноль Слейд Уилсон получит подтверждение первого транша на швейцарский счет. Все шло по плану, а этот кутеж был лучшим алиби, которое только можно купить за деньги. Ни один федерал, ни один репортер и уж тем более ни один проницательный детектив не заподозрит в полупьяном повесе создателя теневой криогенной империи.

Финал безумного марафона развернулся в президентском люксе отеля «Плаза», выкупленном Уэйном на полгода вперед.

Двери захлопнулись, отрезая шум спящего города, и тяжелая шелковая одежда полетела прямо на толстый ковер гостиной. Балерина оказалась на удивление страстной и гибкой: годы изнурительных тренировок у станка превратили ее тело в тугую, гибкую тетиву, готовую отзываться на каждое резкое движение. Модели не отставали, сбросив последние капли стеснения под действием шампанского и кокаина, рассыпанного тонкой дорожкой по зеркальному столику, к которому сам Брюс благоразумно даже не прикоснулся, незаметно смахнув порошок ладонью в ковер.

Молодое тело Уэйна работало на износ, демонстрируя звериную выносливость, на которую сорокалетний мужик из прошлой жизни не мог и надеяться. Он брал женщин жестко, жадно, выплескивая через постельную ярость всю накопившуюся ненависть к этому безумному миру комиксов, весь липкий ужас перед неизбежным приходом богов и монстров.

Татьяна стонала по-русски, срываясь на сдавленный шепот и впиваясь острыми ногтями в мускулистую спину наследника империи, пока он вбивал ее в широкую кровать, застеленную черным атласом, не давая перевести дух. Затем настала очередь рыжеволосой манекенщицы, чьи хриплые вскрики заглушались лишь мерным шумом кондиционера, выдувавшего в комнату прохладный воздух.

Это был дикий, первобытный шабаш, где смешались пот, дорогой алкоголь, чужие стоны и скрип пружин огромного матраса. Брюс трахал все, что двигалось в пределах номера, с остервенением обреченного гладиатора перед выходом на арену, выжигая из головы остатки человеческой рефлексии и сомнений. В этом мире выживают только безжалостные хищники, способные брать от жизни максимум, не оглядываясь на мораль и ханжеские сопли.

К семи часам утра комната наконец затихла.

В номере пахло остывшим сексом, пролитым вином и утренним туманом, пробивавшимся сквозь приоткрытую балконную дверь. Три обнаженных женских тела раскинулись на сбитых простынях в глубоком, изнуренном сне: балерина свернулась калачиком у подушек, разметав темные пряди по шелку, а манекенщицы спали в обнимку у края кровати, свесив длинные ноги на ковер.

Брюс сидел в тяжелом кресле у окна, накинув на плечи белый махровый халат. В пальцах дымилась тонкая турецкая сигарета, хотя он терпеть не мог табачный дым, но сейчас эта горечь приятно отрезвляла рецепторы.

Перед ним на низком столике лежала свежая, еще пахнущая типографской краской утренняя газета «Gotham Post», которую коридорный бесшумно просунул под дверь полчаса назад.

На первой полосе красовалась огромная зернистая фотография: размытый алый «Феррари», перегородивший тротуар у центрального отеля, и сам юный миллиардер, нахально обнимающий за талию двух полуодетых девиц на ступеньках ночного клуба.

Жирный черный заголовок кричал на весь штат: «НАСЛЕДНИК ИМПЕРИИ ПУСТИЛСЯ ВО ВСЕ ТЯЖКИЕ: БРЮС УЭЙН СПУСКАЕТ МИЛЛИОНЫ НА ШАМПАНСКОЕ, СУПЕРКАРЫ И РУССКИЙ БАЛЕТ!»

Чуть ниже мелким шрифтом шла ехидная колонка главного сплетника города, рассуждавшего о том, что юный Брюси окончательно сломался под грузом родительской трагедии и теперь прожигает жизнь, превращаясь в главного шута светской хроники, пока совет директоров компании пытается спасти семейные активы от полного банкротства.

Уэйн затянулся терпким дымом, выпустил плотную сизую струю в сторону окна и криво, хищно усмехнулся:

— Отличная работа, писаки. Кушайте, не подавитесь. Считайте меня тупым мажором, транжирой и бабником.

Он стряхнул пепел прямо на заголовок со своим именем, поднялся на ноги и пошел в душ. Через час в поместье его ждал Люциус с отчетами о закупке первой партии промышленных охладителей, и появляться там с похмельной рожей было никак нельзя. Ширма была возведена идеально: мир видел перед собой глупого мотылька, летящего на свет софитов, даже не подозревая, что прямо под их ногами этот самый мотылек методично бетонирует вход в ледяной ад.