Дождь за гигантскими витражными окнами пентхауса Уэйн-Тауэр лил сплошной серой стеной, превращая шпили готэмских небоскребов в размытые контуры затонувших кораблей. В просторном кабинете пахло крепким ямайским табаком, свежей типографской краской сверок и тем специфическим озоновым холодком, который исходил от тяжелого кондиционера, вмонтированного в дубовые панели стены.

На низком журнальном столике из полированного базальта лежали две вещи: свежий номер таблоида «Готэм Пост», где красовалась размазанная фотография пьяного в стельку наследника империи в обнимку с балериной, и старое, зачитанное до трещин на кожаном корешке флорентийское издание трактата Никколо Макиавелли.

Люциус Фокс сидел в глубоком кресле напротив, неторопливо помешивая серебряной ложечкой остывающий эспрессо. Его пальцы, привыкшие перелистывать тысячи страниц бухгалтерских балансов, мерно постукивали по плотной папке из прессованного картона с грифом строгой конфиденциальности.

— Город гудит, Брюс, — Фокс скользнул насмешливым взглядом по газетной полосе, где заголовок вопил о ночных похождениях юного плейбоя. — В клубе «Метрополь» шепчутся, что ты спустил на шампанское и чаевые швейцарам полугодовой бюджет средней школы в Ист-Энде. Старик Брэдфорд на утреннем заседании попечительского совета аж лоснился от самодовольства. Он прямым текстом заявил коллегам, что мальчишка Уэйн сломался, превратившись в обычного прожигателя жизни, а значит, совет директоров может безбоязненно продлить доверительное управление еще на пять лет.

Уэйн, стоявший у панорамного стекла спиной к комнате, тихо усмехнулся. Черная шелковая сорочка с закатанными по локоть рукавами обтягивала широкие плечи, руки покоились в карманах строгих брюк. В отражении мокрого стекла его серые глаза казались совершенно трезвыми, холодными и пустыми, словно у хищника, выслеживающего стадо у водопоя.

— Пусть радуются, Люциус. Презрение противника — самый дешевый и самый надежный камуфляж на свете, — Брюс развернулся и неторопливо подошел к столу, задев носком начищенного ботинка край газеты. — Макиавелли писал, что государю куда полезнее казаться мягким и никчемным, пока за спиной куется тяжелый меч. Если бы я пришел на совет в шерстяном костюме-тройке и начал задавать правильные вопросы о движении наличности через офшоры, эти старые лисы мгновенно забились бы по норам и ощетинились судебными исками. А так они видят сопливого мажора, которому нужны только быстрые чеки на шлюх и спорткары. Они расслабились, открыли горло и ждут, когда я попрошу добавки.

Фокс покачал головой, отложил ложечку и открыл верхнюю папку:

— Твой флорентийский советник был тем еще циником, но в корпоративном праве штата Нью-Джерси образца девяносто первого года чертовы догмы Возрождения натыкаются на скучные параграфы федеральной комиссии по ценным бумагам. Ты хочешь абсолютной власти над холдингом, не потеряв при этом капитализацию. Это как пытаться сварить суп из живой щуки, не расплескав воду из кастрюли.

— Никакой спешки, дорогой мой финансовый гений, — Брюс опустился на диван, закинув ногу на колено, и придвинул к себе первый лист с организационной структурой совета. — Мы не станем устраивать шумную Варфоломеевскую ночь на бирже. Резкие движения пугают Уолл-стрит, вызывают проверки регуляторов и обваливают акции. Власть забирают медленно, методично, с вежливой улыбкой и чашечкой дорогого чая в руках. Давай начнем по списку. Кто сейчас держит реальные рычаги управления помимо нашего семейного траста?

Люциус поправил очки в тонкой роговой оправе, его деловой тон стал сухим и размеренным:

— Костяк оппозиции составляют трое. Первый — Артур Брэдфорд, семьдесят два года, председатель комитета по аудиту. Контролирует восемь процентов голосующих акций через подставные фонды пенсионеров транспортного профсоюза. Старая закалка, патологическая жадность, спит и видит, как бы продать сталелитейное подразделение конкурентам из Чикаго за жирный откат. Второй — Реджинальд Эллиот, старый друг твоего покойного деда. У него шесть процентов, бешеная гордыня и уверенность в том, что фамилия Уэйн обязана ему самим фактом своего существования. И третий — судья в отставке Харлан Кэмпбелл, прикрывающий юридический тыл этой шайки за скромные три процента опционов и место в совете попечителей университета.

Уэйн внимательно скользнул взглядом по финансовым выкладкам, постукивая пальцем по полированному дереву:

— Классический триумвират жадности, спеси и бюрократического прикрытия. Помнишь, что говорил Никколо о людях такого сорта? «Людей следует либо ласкать, либо уничтожать, ибо за малое зло они отомстят, а за большое не смогут». Если мы просто попытаемся выкупить их доли по рыночной цене, они взвинтят планку до небес и поднимут вой в прессе о рейдерском захвате компании юным самодуром. Значит, действовать будем дифференцированно.

— И каков рецепт на этот раз? — с легкой иронией прищурился Фокс. — Яды в бокал на благотворительном вечере или взрыв яхты в заливе?

— Оставь дешевые детективные сюжеты сценаристам второсортного кино, Люциус. Реальный мир куда прозаичнее, — Брюс придвинул пальцем карточку Брэдфорда. — Старик ворует из пенсионного фонда докеров уже лет пятнадцать, перебрасывая излишки через панамские трасты на счета своей пассии на Багамах. Твои аналитики уже проверили эти проводки?

— Цифры сходятся до цента, — кивнул Фокс, и в его глазах блеснул хищный огонек профессионального азарта. — Двойная бухгалтерия прикрыта фиктивными договорами страхования морских грузов. Если передать эти папки окружному прокурору, старик получит лет двадцать строгого режима в компании тех самых парней, чьи пенсионные накопления он так весело спускал в казино.

— Прокурор нам пока без надобности, — покачал головой Уэйн. — Скандал ударит по репутации всей компании, а нам нужны тишина и послушание. Ты встретишься с Брэдфордом лично в пятницу, в его загородном гольф-клубе. Без юристов, за бокалом сухого мартини. Положишь перед ним копии этих проводок и скажешь простые слова: мистер Уэйн ценит его многолетний вклад в развитие семейного бизнеса и предлагает почетную отставку по состоянию здоровья. Его пакет акций выкупается нашим закрытым каймановым фондом со скидкой в сорок процентов от текущего биржевого курса.

— Он подавится оливкой от такой наглости, — усмехнулся Люциус.

— Подавится, покашляет, покроется холодным потом и подпишет все бумаги дрожащей рукой. Потому что альтернатива — тюремная камера в «Блэкгейте», где докеры с удовольствием объяснят бывшему филантропу разницу между дебетом и кредитом с помощью заточки из суповой ложки. Главное — оставить ему его виллу во Флориде и крошечный процент от прибыли, чтобы у старика осталась иллюзия сытой старости. Человек, которому оставили кусок хлеба с маслом, редко решается на войну с тем, кто держит его за горло.

Фокс сделал пометку в блокноте тяжелой перьевой ручкой:

— С Брэдфордом понятно, удар будет коротким и бескровным. А что делать с Эллиотом? У него безупречная репутация, ни цента мимо кассы, и он искренне считает себя последним оплотом морали в этом Содоме. Компромата на него нет, я проверял трижды.

Брюс поднялся с дивана, подошел к бару и налил в стакан минеральной воды, бросив туда ломтик лимона:

— Тщеславие — куда более разрушительный порок, чем банальная жадность, Люциус. Эллиот спит и видит свое имя на фасаде какого-нибудь монументального строения. Мы польстим его гордыне так, как ему и не снилось. Мы выделим железнодорожные терминалы и убыточный сталелитейный комплекс в отдельную независимую структуру — назовем ее, скажем, «Эллиот Индастриз». Предложим ему стать полновластным президентом этой компании в обмен на его долю в материнском холдинге Wayne Enterprises.

Люциус замер, переваривая услышанное, затем медленно снял очки и тихо рассмеялся:

— Ты дьявол, Брюс. Чистый, патентованный дьявол. Ты сбрасываешь на него токсичные промышленные активы, которые через пару лет сожрут сами себя из-за падения спроса на прокат, да еще и заставляешь его благодарить тебя за царский подарок. Совет директоров лишится самого упрямого консерватора, а мы избавимся от балласта, который тянул капитализацию вниз.

— Именно. Благодеяния нужно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали лучше, — цинично процитировал Уэйн, сделав глоток воды. — Старик получит свой персональный трон, медные таблички со своим именем на проходных и полный карман долгов перед банками, с которыми он будет возиться до самой могилы, совершенно позабыв о материнской компании. А когда его заводики окончательно встанут, мы выкупим их обратно за один символический доллар под видом программы спасения рабочих мест.

— Остается судья Кэмпбелл, — напомнил Фокс, постукивая ручкой по третьей папке. — Этот флюгер держит нос по ветру. Без Брэдфорда и Эллиота он останется в абсолютном меньшинстве.

— С судьей поступим еще проще, — холодно отозвался молодой миллиардер. — Мы удвоим его жалование в совете попечителей фонда Уэйнов и намекнем, что его племянник получит теплое кресло в городском арбитраже, как только освободится вакансия. Судьи любят комфорт и стабильность. Он проголосует за любое решение, которое мы спустим сверху, лишь бы его не лишали привычного пайка.

Люциус аккуратно закрыл папки, сложив их ровной стопкой перед собой, и посмотрел на юношу долгим, проницательным взглядом:

— Все это займет от трех до четырех месяцев методичной, незаметной работы. Никакой паники на бирже, никаких заголовков в «Уолл-стрит джорнэл». К лету девяносто первого года ты получишь семьдесят восемь процентов голосующих акций холдинга, консолидированных в твоих руках и закрытых трастах. Полный, безраздельный диктат. Но теперь ответь мне на главный вопрос, Брюс. Куда мы перенаправим высвободившиеся финансовые потоки?

Уэйн подошел к столу, оперся на него обеими руками и наклонился к управляющему. В его баритоне зазвучали низкие, гипнотические ноты абсолютной убежденности:

— Мы уходим в тень, Люциус. Официально Wayne Enterprises останется респектабельным производителем электроники, медицинского оборудования и строительным гигантом. Но вся реальная прибыль, все свободные миллиарды потекут в закрытое подразделение перспективных исследований.

— Опять твоя «прикладная экология»? — хмыкнул Фокс.

— Назови это как угодно. Мне нужны мощности для тяжелого подземного строительства. Мы выкупаем законсервированные соляные шахты под заливом и старые карьеры в пригороде. Туда пойдут тонны свинцового проката, композитные сплавы и промышленное криогенное оборудование, которое сейчас разрабатывает Виктор Фрис. Никаких внешних подрядчиков: строительные бригады формируются из наемников по закрытым контрактам через офшорные структуры.

Фокс нахмурился, в его взгляде мелькнула тень искренней тревоги:

— Ты строишь бункер, Брюс. Не просто защищенный комплекс, а настоящую подземную цитадель масштабов ядерной войны. Чего ты ждешь? Советский Союз доживает последние дни, холодная война практически окончена. С кем ты собрался воевать под землей?

Брюс выпрямился, бросил взгляд в окно, где сквозь пелену дождя мерцали огни мегаполиса, и горько усмехнулся:

— Люди всегда готовятся к прошлой войне, Люциус. Генералы ждут танковых клиньев в Европе, сенаторы боятся ядерных ракет, а биржевики дрожат перед инфляцией. Они слепы, как новорожденные котята. Настоящая буря придет не из Москвы и не из Пекина. Она свалится прямо с неба, вылезет из тайных правительственных лабораторий и поднимется со дна океана. Существа, перед которыми вся наша армия с ее ракетами и авианосцами будет выглядеть как кучка муравьев под солдатским сапогом.

Парень замолчал на секунду, давая тяжелым словам осесть в воздухе кабинета, а затем добавил с леденящим спокойствием:

— Когда этот день настанет, у человечества не останется ничего, кроме горстки психопатов в масках, возомнивших себя богами. И в этом цирке уродов я намерен быть единственным зрителем с заряженным ружьем и ключами от эвакуационного выхода. Работай по Брэдфорду, Люциус. Время работает на нас, но только до тех пор, пока мы не даем ему обогнать наши расчеты.

Фокс медленно поднялся, поправил галстук и протянул Брюсу руку. Рукопожатие получилось коротким, сухим и тяжелым, словно скрепление тайного пакта двух заговорщиков перед штурмом королевского дворца:

— Бумаги по фондам будут готовы к вечеру пятницы. Отдыхай, мистер Уэйн. И постарайся сегодня ночью не разбить еще один «Феррари». Городской совет искренне переживает за состояние фонарных столбов на набережной.

— О столбах пусть беспокоится дорожная служба, — весело усмехнулся Брюс, мгновенно натягивая привычную маску беззаботного богача. — А у меня сегодня благотворительный аукцион современного искусства. Буду с умным видом покупать мазню местных авангардистов за сотни тысяч долларов и строить глазки французской кураторше. Публика должна получать свое зрелище, Люциус. Особенно когда за кулисами уже расставляют гильотину.

Аукционный дом «Бергманн и сыновья» в старом финансовом квартале Готэма выглядел так, словно его архитекторы искренне пытались совместить величие римского Пантеона с безопасностью форта Нокс. Под высокими сводами, украшенными позолоченной лепниной и росписями на мифологические сюжеты, мерно гудел цвет местной аристократии. Мужчины в строгих смокингах с шелковыми лацканами неторопливо цедили виски тридцатилетней выдержки, дамы шуршали подолами вечерних платьев, а воздух был густо напоен ароматом французских духов, парафина от сотен свечей и тонким душком непомерной, застарелой спеси.

Брюс появился за полчаса до начала главных торгов, когда публика уже успела порядком захмелеть от бесплатного шампанского. На нем был безупречный смокинг полуночно-синего оттенка, сшитый портными с Сэвил-роу, белоснежная манишка сидела без единой складки, а галстук-бабочка красовался ровно под тем легким, нарочито небрежным углом, который отличает истинного денди от лакея в ливрее.

Стоило наследнику империи Уэйнов переступить порог, как по залу пробежал сдавленный шепоток. Вчерашние сплетни из утренних таблоидов сделали свое дело: почтенные матроны демонстративно отворачивали веера, скрывая хищное любопытство, а молодые дебютантки прожигали юношу взглядами, полными скрытой надежды стать следующей спутницей его безумных ночных гонок.

Попаданец лишь мягко улыбался, принимая бокал ледяного «Кристалла» с серебряного подноса и отвешивая вежливые кивки знакомым лицам. Маска легкомысленного повесы сидела на нем уже как родная кожа, позволяя скользить сквозь толпу незамеченным наблюдателем.

Его внимание привлекла не центральная сцена, где на бархатном постаменте выставили сомнительную абстракцию европейского авангардиста, и не пузатые городские чиновники, спорившие о ставках земельного налога.

Возле боковой витрины с древностями эпохи Птолемеев стояла женщина.

Она держалась чуть в стороне от основного скопления гостей, словно тень, случайно забредшая на яркий карнавал. Платье из черного струящегося шелка облегало фигуру так плотно и естественно, что казалось второй кожей, обнажая безупречную линию смуглой спины вплоть до самого основания поясницы. Короткая стрижка подчеркивала точеную, почти скульптурную шею, а в пальцах с неброским темным маникюром она вертела бокал, к которому за последние пять минут так ни разу и не прикоснулась.

Но главное заключалось в ее взгляде.

Пока остальные гости лениво листали аукционные каталоги, эта девушка изучала выставленную за бронированным стеклом черную базальтовую кошку с золотыми инкрустациями в глазницах. Причем смотрела она не на бирку с провенансом и не на тонкую резьбу по камню. Ее цепкий, холодный взор блуждал по углам стеклянного куба, методично сканируя датчики инфракрасного объема и заклепки внутреннего электронного замка.

— Если планируете забрать ее домой прямо сейчас, советую прихватить с собой толковый стеклорез с алмазным напылением и хорошую заглушку для высокочастотных датчиков, — негромко, прямо над ее ухом произнес Брюс, остановившись в полушаге за ее правым плечом. — Хотя местная охрана среагирует секунд через сорок, так что времени на вежливое прощание с публикой у вас почти не останется.

Незнакомка даже не вздрогнула. Ее плечи лишь плавно расправились, словно у потревоженной пантеры, а на губах, тронутых помадой цвета спелой вишни, расцвела ленивая, насмешливая улыбка.

Она медленно обернулась, скользнув по юноше оценивающим, обжигающе-зеленым взглядом из-под пушистых ресниц:

— Какая вопиющая грубость, мистер Уэйн. Подкрадываться к одинокой даме со спины и обвинять ее в дурных намерениях по отношению к египетским древностям. Я всего лишь восхищалась пластикой древних мастеров. Разве в Готэме уже ввели налог на искреннюю любовь к изящным искусствам?

— Налог пока не ввели, но наши законодатели как раз работают над этой досадной оплошностью, — Брюс отвесил легкий, безупречно галантный поклон, не сводя глаз с ее лица. — А насчет грубости готов спорить до хрипоты. Подкрадываются воры в переулках, я же подошел с подветренной стороны, шурша шелком и источая аромат вполне благонадежного колокола. Меня зовут Брюс. Хотя вы, кажется, уже успели навести справки через утренние газеты.

— Сложно не узнать человека, чья физиономия украшает передовицы рядом с новостями о падении индекса Доу-Джонса, — девушка качнула бокалом, заставляя золотистые пузырьки подняться к тонкому краю стекла. — Селина. Селина Кайл. Консультант по частным коллекциям и скромная ценительница редких безделушек.

— Скромная ценительница, которая смотрит на охранную систему витрины так, будто мысленно уже разобрала ее на микросхемы и сложила в вечернюю сумочку, — парировал молодой миллиардер, сделав шаг ближе и оперевшись локтем о деревянную панель соседней стойки. Расстояние между ними сократилось до границы приличия, по воздуху пробежал тонкий электрический разряд взаимного интереса. — Знаете, Селина, редкие безделушки имеют скверную привычку царапаться, если пытаться снять их с пьедестала без чека из кассы.

— О, вы недооцениваете мягкость правильного подхода, Брюс, — ее голос понизился до бархатного, урчащего полушепота, в котором сквозило откровенное лукавство. — К некоторым вещам просто нужно найти правильный ключик. Немного терпения, чуточку ласки, пара уверенных движений в темноте — и самая неприступная красота сама падает вам в руки, даже не подумав поднять тревогу.

— Звучит как выдержка из руководства по взлому сейфов. Или по соблазнению наивных наследников промышленных гигантов, — хмыкнул парень, с откровенным, но вполне эстетическим восхищением скользя взглядом по открытым плечам девушки. — Впрочем, во втором случае вам даже не понадобились бы отмычки. Я исключительно податлив, когда дело касается содержательных бесед с красивыми женщинами на фоне сомнительного антиквариата.

Селина тихо рассмеялась, запрокинув голову. В ее смехе не было светской фальши, он звучал живо, хрипловато и по-настоящему дерзко:

— Надо же. А светские хроникеры утверждают, будто юный мистер Уэйн тратит свой словарный запас исключительно на заказ дорогих вин и тосты в компании русских танцовщиц. Неужели таблоиды нагло врут почтенной публике?

— Таблоиды выполняют важнейшую социальную функцию: они дают людям возможность спать спокойно, думая, что богатые бездельники глупее, чем есть на самом деле, — Брюс подался чуть вперед, заглядывая прямо в изумрудную глубину ее глаз. — Если бы они знали, что я умею не только подписывать чеки, но и замечать интересные детали, на аукционах стало бы слишком душно от наплыва репортеров. Например, я заметил, что на ваших пальцах нет ни одного кольца, хотя дамы вашего круга обычно надевают на подобные рауты половину фамильного ломбарда.

— Украшения отвлекают внимание от сути, — парировала девушка, грациозно поведя тонкой бровью. — К тому же металл холодит кожу и оставляет следы на полированных поверхностях. Зачем обременять себя лишней тяжестью, если можно просто наслаждаться моментом?

— Железная логика профессионала, — одобрительно кивнул Брюс. — И что же говорит ваш наметанный глаз об этом конкретном лоте? Неужели эта кошка действительно стоит тех трехсот тысяч, которые за нее просит жадный аукционист?

— Камень посредственный, поздняя династия, провинциальная мастерская в Верхнем Египте, — небрежно бросила Селина, бросив короткий взгляд на экспонат. — Но вот золото в глазах... чистейшая самородная жила из Нубии. Очень редкая проба. И очень податливый материал. Настоящее сокровище для того, кто понимает толк в чистых линиях, а не гонится за музейным шумом.

— Какая жалость, — вздохнул юноша с притворным сожалением. — Я как раз думал выкупить ее и поставить на приборную панель своего нового спорткара вместо дурацкой собачки с качающейся головой. Теперь придется отказаться от этой затеи, чтобы не ранить ваш тонкий художественный вкус.

— Если вы посмеете прилепить реликвию четвертого века до нашей эры на торпеду своего кричащего итальянского корыта, Уэйн, я лично приду к вам ночью и оцарапаю капот, — сощурилась Селина, и в ее тоне проскользнула такая натуральная, острая угроза, от которой у любого другого завсегдатая клубов перехватило бы дыхание.

— Это официальное обещание свидания или просто угроза хулиганства в адрес частной собственности? — не моргнув глазом парировал Брюс, и его улыбка стала почти мальчишеской, с легким налетом хулиганского азарта. — Предупреждаю сразу: поместье охраняют злые садовники, а во рву вокруг восточного крыла водятся исключительно простуженные карпы. Так что вам придется проявить чудеса акробатики, чтобы добраться до гаража.

— Считайте это открытым финалом нашей маленькой пьесы, — мурлыкнула девушка, делая наконец крошечный глоток шампанского и глядя на него поверх тонкого хрусталя. — Люблю сложные маршруты. На легких дорожках всегда слишком много случайных попутчиков.

В этот момент в центре зала раздался звонкий удар деревянного молотка о медную подставку. Распорядитель торгов, пожилой джентльмен с моноклем и напыщенным выражением лица, откашлялся в микрофон:

— Дамы и господа! Мы переходим к лоту номер четырнадцать. Уникальная бронзовая миниатюра работы неизвестного фламандского мастера шестнадцатого столетия: «Спящий леопард на охотничьем трофее». Начальная ставка — сорок тысяч долларов.

В зале зашелестели номерные таблички. Какой-то пожилой сенатор с лоснящимися щеками лениво поднял руку, следом за ним вступил антиквар из Бостона, набивая цену до шестидесяти тысяч.

Селина едва заметно вздохнула, скользнув взглядом по тонкой бронзовой фигурке зверя, выставленной на помосте. В этом мимолетном движении ресниц было столько искреннего, неподдельного восхищения хищной пластикой металла, что Брюс прочитал ее желание так же ясно, как строки в финансовом отчете.

Не отводя взгляда от лица мисс Кайл, юноша небрежно поднял два пальца свободной руки:

— Сто пятьдесят тысяч.

По залу прокатился глухой вздох. Сенатор поперхнулся шампанским, аукционист на мгновение потерял дар речи, близоруко вглядываясь в дальний угол у витрин, а затем просиял маслянистой улыбкой:

— Сто пятьдесят тысяч от мистера Брюса Уэйна! Прекрасный, смелый жест истинного ценителя! Кто-нибудь желает повысить ставку? Сто пятьдесят тысяч — раз... два... Продано мистеру Уэйну!

Молоток звонко опустился.

Селина медленно повернулась к молодому человеку, скрестив обнаженные руки на груди. В ее зеленых глазах читалась смесь искреннего изумления, насмешки и чего-то похожего на настороженное уважение:

— Сто пятьдесят тысяч за кусок темной бронзы размером с кофейную чашку? Вы всегда так швыряетесь деньгами, когда хотите произвести впечатление на малознакомых женщин, Брюс? Это выглядит пугающе непрактично.

— Производить впечатление деньгами — занятие для биржевых выскочек, у которых нет фантазии, — спокойно ответил Уэйн, сделав знак распорядителю оформить доставку лота на имя семейного фонда. — Я просто подумал, что этот зверь слишком хорош, чтобы пылиться в пыльном кабинете какого-нибудь заплывшего жиром чиновника. Ему нужно место, где умеют ценить грацию и острые когти.

Он шагнул вплотную к девушке, склонился к ее уху так, что кончики его волос едва заметно коснулись ее виска, и добавил тихим, бархатным шепотом:

— Бронза простоит в моем кабинете до конца недели, Селина. Окна второго этажа западного крыла выходят прямо на старую террасу с диким виноградом. Замки там старинные, английские, с секретом в три оборота, но для настоящей ценительницы прекрасного это ведь не станет непреодолимым препятствием, верно?

Кайл замерла на секунду, вдыхая терпкий аромат его одеколона, затем чуть отстранилась и окинула парня долгим, глубоким взглядом, в котором больше не было снисходительности к богатому мальчику. Перед ней стоял опасный, умный и чертовски привлекательный игрок, знающий цену каждому слову и каждому жесту.

— Вы играете с огнем, мистер Уэйн, — тихо произнесла она, и кончики ее губ тронула искренняя, озорная усмешка. — Кошки ведь не просто гуляют сами по себе. Иногда они уносят с собой то, с чем хозяева дома совершенно не планировали расставаться.

— В этом доме слишком много лишних вещей, Селина, — улыбнулся в ответ Брюс, слегка коснувшись губами тыльной стороны ее тонких пальцев в безупречном прощальном жесте. — Главное — не забирайте ковер в холле. Альфред потратил три дня, чтобы оттереть с него следы прошлой жизни, и он мне этого точно не простит.

Оставив девушку с бокалом у витрины, молодой миллиардер развернулся и легкой, пружинистой походкой направился к выходу из зала, спиной чувствуя ее пристальный, неотрывный взгляд. Игра только начиналась, но первые фигуры на этой шахматной доске уже вставали на нужные клетки.