macmilan4ik 

Глава 1. Сон

Автобус натужно гудел старым движком и трясся на неровностях дороги. Зажав зачехленный автомат между колен и пристроив баул, я расположился возле окна на самом удобном месте – над задним колесом.

Не пользуется этот рейс большой популярностью у населения, но, тем не менее, свободных сидений в автобусе осталось не так уж много. Рядом со мной примостилась дородная женщина с потертой сумкой на коленях. Она бойко разговаривала с соседкой впереди. Они обсуждали какую-то свою общую знакомую, я особо не прислушивался. 
Прижавшись лбом к грязному стеклу, я смотрел сквозь него на яркое солнышко и довольно жмурился. Так приятно чувствовать его мягкое осеннее тепло. Это в Зоне оно лишь светит, почти не согревая обитателей этого несчастного клочка земли. Там, за оградой Периметра, ты словно находишься под невидимым куполом, через призму которого можно любоваться чудесными закатами и живописными восходами, даже частые грозы завораживали своей красотой, но... все было каким-то искусственным, ненастоящим.

– Как служба? – неожиданно спросила сидящая рядом женщина.

– Что? –не раслышав вопроса, повернулся я к ней.
   

Она с доброй улыбкой смотрела на меня. 
   

– У меня сын тоже в армии, вот только месяц как в отпуск приезжал...
   

Она стала рыться в сумке, развязала пакет и достала оттуда несколько кусочков печенья. 
   

– На вот, сынок, держи. Вы ведь на этой своей службе даже такой малой радости не видите.
   

– Спасибо, – поблагодарил я за угощение.
   

– На побывку?
   

– Нет. Насовсем.
 

– Ой! Вот родители то обрадуются! – просияла попутчица.
   

– Да, – подтвердил я, – обрадуются. 

Прапорщик Мартеха, обжимая толстыми пальцами самокрутку, прищурился и выпустил струйку едкого дыма в прохладный утренний воздух. Его лицо, испещренное морщинами и шрамами, казалось, было вырезано из самого камня этой проклятой Зоны.

– Особенно с плохими, здесь они обычно исполняются, – повторил он, глядя на меня не мигая.

– Мозг наш, он тут не спит. Он сканирует всё подряд, чует перекосы. И сны – это он тебе сигналит, чего опасаться. Игнорируешь – сам виноват.

Караульный, молодой пацан с позывным «Штырь», нервно переступил с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке после таких речей ветерана.

– Ну, прапор, ты как всегда веселишь с утра, – попытался я снять напряжение, теребя подсумки на разгрузке. Все на месте. «Вепрь», шесть магазинов. Аптечка, пачка бинтов, радиостанция.

– Я не веселю, Максим Палыч. Я предупреждаю, – Мартеха ткнул окурок в пепельницу, сколоченную из гильзы от крупнокалиберного пулемета. – Снится тебе побег, а тебя догоняет? Это не прошлое. Это будущее. Зона никого не отпускает. Она бежит за тобой по пятам, даже если ты на «большой земле».

В голове сидит.

Он тяжело поднялся с ящика.

– Ладно, раз уж встали, не будем лясы точить, будет ещё время. Завтрак уже был, но на вас, - усмехаясь говорит он, - офицерский состав всегда оставляют.

Я кивнул и направился к импровизированной полевой кухне. Воздух пах влажной землей, ржавым металлом и сладковатым дымом от жженого пластика. «Вечная осень». Мартеха был прав. Это чувство не покидало никогда. За Периметром не было времен года, было одно состояние – ожидание. Ожидание выброса, ожидание мутанта, ожидание смерти или чуда.

Пост «Дальний» стоял в двухстах метрах от основной заставы, за переломанной полосой колючки и бетонных надолбов. До Выброса это была обычная наблюдательная точка: мешки с песком, сваренная из рельс будка, прожектор на треноге и узкий окоп, уходящий к старому дренажному каналу.

После Выброса он выглядел так, будто его кто-то пережевал и выплюнул.

Земля под ногами хрустела. Не от сухих веток — от тонкой стеклянной корки, которой покрылась грязь. Каждый шаг отдавался неприятным звоном, будто я шел по замерзшей луже, только морозов здесь не бывало уже давно.

— Не нравится мне это, Максим Палыч, — пробормотал Мартеха за спиной.

Он шел следом, держа автомат на груди, но палец держал не на спуске, а рядом. В Зоне старики редко нервничали открыто. Они просто начинали говорить тише.

— Что именно?

— Да всё, — прапорщик плюнул в сторону, но тут же поморщился, будто пожалел. — Гон перед самым Выбросом. Мутанты вперемешку. Псы, плоти, кабаны. Так не бывает.

— Бывает, когда их что-то гонит.

— Вот именно.

Мы остановились у первого тела.
Рядовой Базалов лежал возле разбитого прожектора. Куртка на нем почернела и стала жесткой, будто ее обмазали смолой. Лицо почти не изменилось, только губы растрескались, а глаза были широко открыты. Смотрели они не в небо, а куда-то в сторону Периметра.

Ночь легла на Зону тяжелым, вязким покрывалом, приглушив краски и звуки, но не убрав их полностью — лишь сделав более опасными, более обманчивыми. Он пробирался сквозь чащу леса, осторожно раздвигая влажные ветви, стараясь не задевать лишнего и не создавать шума, который мог бы привлечь не только зверя, но и нечто куда хуже.
Сквозь редкую листву, прорезая темноту холодными струями, пробивался лунный свет, выхватывая из мрака отдельные фрагменты: искривленные стволы, покрытые лишайником, спутанные кусты, черные провалы между деревьями, в которых, казалось, пряталось что-то живое. Этот свет не помогал — он лишь создавал иллюзию видимости, заставляя глаз цепляться за обманчивые очертания.
Он двигался медленно, почти бесшумно, ступая с той осторожностью, которой учатся не на полигонах, а здесь — на границе жизни и смерти. Каждый шаг предварялся короткой паузой, каждый участок проверялся взглядом, а иногда и брошенной вперед гайкой, тихо звенящей о землю.
Тишина ночного леса не была полной. Она жила, дышала, и в этой тишине время от времени проскальзывали едва уловимые звуки: стрекот сверчков, редкие щелчки цикад, шорох опавшей листвы под лапами невидимого мелкого зверья.
Но крупные твари молчали. Именно это и настораживало. Звери спали — или затаились, пережидая что-то, что чувствовали лучше людей. И эта неестественная, сдержанная тишина становилась его спасением, позволяя двигаться вперед, не привлекая лишнего внимания.
Он шел, стараясь не думать о том, что осталось позади.
О заставе.
О Мартехе.
О прожекторе, вырвавшем его из темноты, словно уже тогда пометившем как чужого.
В голове, несмотря на усталость и напряжение, всплывали обрывки мыслей, словно Зона сама подсовывала их, не давая сосредоточиться на главном.
Цыбульский.
Ткаченко.
Комиссия.
Баул.И Вист.
Он чуть сжал пальцы, нащупывая рукоять ножа на поясе, будто проверяя, что реальность всё еще держится на месте и не расползлась окончательно.
«Сбежать в Зону — единственный способ спастись…»
Он остановился, прислушиваясь. Где-то впереди, почти на границе слышимости, раздался тихий, протяжный звук — не вой, не крик, а что-то среднее между ними. Звук, от которого по спине медленно пополз холод.
Он замер, не двигаясь, позволяя ночи снова сомкнуться вокруг него. Тишина вернулась. Но теперь она уже не казалась безопасной. Он сделал еще шаг. Потом еще один.
Дорога, растянувшаяся всего на несколько километров, заняла почти два часа, но казалась куда длиннее — будто сама Зона, играя с расстоянием и временем, не спешила отпускать его дальше вглубь. К тому моменту, когда он, наконец, выбрался к пригорку, одежда была пропитана влагой, сапоги — грязью, а движения приобрели ту осторожную, выверенную плавность, которой отличались местные обитатели.
Сталкер.
Слово, которое еще совсем недавно звучало как обозначение чужого, теперь почти не вызывало внутреннего сопротивления. Он и выглядел как один из них — запачканный, настороженный, с взглядом, который не задерживается ни на чем лишнем, постоянно сканируя пространство в поисках угрозы.
Эти несколько километров пришлось идти почти на ощупь, ориентируясь не по дороге — её просто не было — а по направлению, которое он держал, сверяясь с редкими просветами в кронах и собственным ощущением пространства. Лес здесь был чужим, незнакомым, и от этого казался живым: ветви цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, а темные провалы между деревьями манили в сторону, будто предлагая более легкий путь, который почти наверняка заканчивался плохо.
К утру тьма начала отступать.
Не сразу, неохотно — сначала небо лишь посерело, потом в нем проступили размытые оттенки бледного света, и лишь затем из этой серости начала вырисовываться окружающая действительность.
Когда он поднялся на пригорок, дыхание уже сбилось, а мышцы налились усталой тяжестью, но останавливаться он не стал, пока не достиг самой вершины.
И только там позволил себе замереть.
Перед ним раскинулась деревня.
С первого взгляда она казалась мертвой — покосившиеся дома, провалившиеся крыши, заборы, обросшие ржавчиной и сорняками, пустые окна, смотрящие в пространство черными провалами. Всё это напоминало обычное заброшенное поселение, одно из сотен таких, оставленных людьми после катастрофы.
Но стоило присмотреться — и становилось понятно, что здесь есть жизнь.
Едва заметные струйки дыма поднимались откуда-то из глубины дворов, растворяясь в утреннем воздухе. На одном из заборов висела свежая тряпка, не успевшая еще выцвести под солнцем. Где-то между домами мелькнула тень — быстрая, настороженная, слишком осмысленная, чтобы принадлежать зверю.
Деревня жила.
Жила по своим законам, тихо, скрытно, стараясь не привлекать лишнего внимания — ни со стороны Зоны, ни со стороны людей.
Он присел, укрываясь за кустарником, и некоторое время наблюдал. Прямо идти туда было нельзя. Здесь не любили незваных гостей. 
Он медленно провел взглядом по окраинам, отмечая возможные точки наблюдения: чердак крайнего дома, полуразрушенный сарай, высокая береза у дороги. Там вполне могли сидеть часовые.
Он выдохнул, чувствуя, как внутри постепенно выстраивается новая, непривычная логика поведения.
Не офицер.
Не командир.
Сталкер.
Он поднялся медленно, не делая резких движений, и сделал шаг вперед, заранее понимая, что его уже заметили.
Оставалось только надеяться, что стрелять сразу не станут.

Моральное состояние в части просело не просто заметно — оно рухнуло, как та вышка после Выброса, которую мы потом так и не стали восстанавливать, ограничившись временной конструкцией из рельс и сваренных балок. Люди говорили вполголоса, избегали лишних взглядов и, что было куда хуже, перестали шутить даже в самых, казалось бы, безопасных ситуациях.
Потому что они приехали.
Не военные, не такие, как мы. Люди в аккуратных форме, почти стерильной, как офисный костюм, с чистыми руками, не знавшими ни ржавчины затвора, ни липкой крови мутанта. Для них Зона действительно оставалась лишь участком на карте, закрашенным серым цветом с пометкой «особый режим», а потери — сухими строчками в отчетах, аккуратно подшитыми в папки.
Они вошли на заставу не как гости и не как проверяющие. Они вошли как палачи, заранее уверенные, что вина уже есть — осталось только найти доказательства.
Допрос начался почти сразу.
Нас вызывали по одному, по двое, иногда группами, заставляя по нескольку раз пересказывать одно и то же, ловя на несостыковках, на интонациях, на паузах. Они расспрашивали о каждой мелочи, начиная от маршрутов патрулей и заканчивая тем, кто именно последним касался ящиков с боеприпасами после последнего Выброса.
Сверяли книги учета, листая их с почти болезненной тщательностью, будто в этих цифрах скрывался ключ к чему-то большему. Считали настрел пулеметов, сопоставляя его с количеством израсходованных лент, проверяли гранатометы, выспрашивая, почему одна позиция стреляла чаще другой, хотя, казалось бы, сектор ответственности был одинаковым.
Они копались в деталях с таким усердием, что даже самые чистые начинали сомневаться в собственной памяти.
И именно тогда я начал замечать странное.
Старший лейтенант Цыбульский, «Сова», человек обычно сдержанный и даже несколько отстраненный, вдруг стал слишком… внимательным к происходящему. Он чаще обычного появлялся рядом с представителями комиссии, ловил их взгляды, кивал, будто подтверждая невысказанные мысли.
Майор Ткаченко, напротив, держался подчеркнуто спокойно, но в этой спокойности появилось напряжение, едва заметное, но не ускользнувшее от меня. Несколько раз я видел, как он о чем-то говорил с главой комиссии — тихо, почти шепотом, отводя его в сторону, подальше от чужих ушей.
И каждый раз после таких разговоров лица у обоих становились одинаково тяжелыми. Что-то там было. Мутное. Неправильное. Я решил понаблюдать.
На третий день проверки ко мне подошел «Вист». Он был из тех бойцов, которые редко жалуются и почти никогда не преувеличивают. Поэтому, когда он, переминаясь с ноги на ногу, попросил поговорить наедине, я сразу понял — дело не шуточное.
— Товарищ лейтенант… — начал он, понизив голос. — Я тут… начал замечать странности.
— Какие именно?
Он оглянулся, будто даже стены могли подслушать.
— По ночам… вдоль ограды. Как будто кто-то ходит. Но не мутант, точно. Человек.
— Почему так решил?
— Слишком аккуратно, профессионально. Сталкер бы уже три раза бы не вытерпел, а этот выжидает. Проверяет, как будто Ждет, когда нужно будет сменить сектор наблюдения, и только тогда идет.
— Засветить тепловизором пробывал?
— Не успеваю. Как только пытаюсь. Словно и не было там никого, только следы теплые, но быстро остывают.
Я некоторое время молчал, прокручивая услышанное. В другое время я бы списал это на нервы. На усталость. На Зону, которая умеет играть с восприятием. Но сейчас… сейчас всё складывалось слишком удачно, чтобы быть случайностью.
— Ты никому не говорил? — спросил я.
— Только вам.
Я кивнул.
— Правильно сделал.
                                              ***
Вечером я нашел Мартеху. Прапорщик, как обычно, сидел у своего любимого ящика, неторопливо сворачивая самокрутку, и, казалось, не удивился, когда я предложил устроить засаду.
— Давно надо было, — буркнул он. — А то у нас тут то комиссия, то призраки по периметру гуляют. Непорядок.
Мы выбрали участок, где ограда подходила ближе всего к старому дренажному каналу — место удобное для скрытого подхода и, соответственно, для тех, кто хотел остаться незамеченным.
Ночь выдалась тихой. Слишком тихой.
Мы заняли позиции, укрывшись в тени разрушенного бетонного блока. У меня был тепловизор, у Мартехи — старый, но надежный ПНВ. Мы договорились не разговаривать без необходимости, общаясь жестами и короткими шепотами.
Время тянулось вязко, как смола. Час. Полтора. Два. Ничего.Я уже начал думать, что «Вист» ошибся, когда в наушнике вдруг треснул слабый, едва различимый шум.
Не впереди. А сзади. И резко обернулся. В тот же момент на меня налетело что-то темное.
Удар пришелся в плечо, выбив из легких воздух. Мы покатились по земле, сцепившись в глухой, яростной борьбе. Нападавший был в черном маскировочном костюме, лицо закрыто, движения — быстрые, точные, отработанные до автоматизма.
Он был хорош.
Очень хорош.
Удар локтем — в челюсть. Я едва успел отвернуться. Следом — попытка залома руки, резкий рывок, и я уже почти лежал на спине, чувствуя, как он пытается прижать меня к земле, лишая возможности двигаться.
Я ударил коленом, вслепую, попал — он на секунду ослабил хватку.
Этого хватило, чтобы вывернуться.
Мы снова сошлись, уже на коленях. Он бил коротко, без замаха, целясь в горло, в глаза, в печень. Я отвечал, как учили — жестко, без лишних движений, пытаясь сбить его ритм.
Он не отступал. Наоборот, давил, навязывая свой темп. В какой-то момент он сбил меня с ног, и мы оказались в партере. Его рука уже тянулась к моему горлу, пальцы сжимались, перекрывая дыхание.
В глазах потемнело.
И тогда я попытался дотянуться до ножа. Пальцы нащупали рукоять почти наугад. Рывок.
Удар.
Один.
Второй.
Тело надомной дернулось. Его хватка ослабла. Он замер. Я оттолкнул его, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Некоторое время я просто лежал, глядя в темное небо, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Рация молчала, нащупав ее, понял, разбита. Видимо, досталось во время схватки.
— Черт…
Я поднялся. Тело в черном лежало неподвижно, перевернув его, я сдернул маску. Обычное лицо средних лет. Обыскав его нашел только Р-99 с парой магазинов, нож и разбитый КПК. Один один подумал я.
Осматриваясь, я заметил в стороне баул. Типичный такой, неприметный, грязный, такой же, как десятки других, которые таскают военные и сталкеры. 
Я подошел, присел, расстегнул его и опешил.
Внутри лежало несколько контейнеров для артефактов. Судя по активной индикации полные. Светящиеся, живые, будто внутри у них билось что-то чужое.
А рядом — аккуратно уложенные пачки денег.
Много.
Очень много.
Не меньше двадцати.
Я медленно закрыл баул. В голове не было ни одной цельной мысли. Только обрывки: комиссия… «Сова»… Ткаченко… ночные тени… артефакты… Я оставил все на месте. И пошел искать Мартеху.
Я нашел его недалеко от позиции. Он лежал на спине, раскинув руки, словно просто прилег отдохнуть. Только вот отдыхать он уже будет вечность.
Его горло было перерезано почти до позвоночника. Кровь впиталась в землю, потемнев до черноты, и теперь лишь влажно поблескивала в слабом свете луны.
Я остановился. Не сразу подошел. Сначала я просто стоял, глядя на него, пытаясь принять увиденное. Прапорщик Мартеха, который пережил столько Выбросов, столько гонов, столько дерьма, которое Зона щедро раздавала всем подряд… лежал вот так. Тихо. Без шанса.
Я сел рядом. Мои пальцы сами потянулись к его шее, хотя разум уже понимал — поздно. Очень поздно.
— …Блять, — выдохнул я.
Я поднялся. И только сейчас понял одну простую вещь.
Это не случайность. Нас поджидали, кто-то заметил наши телодвижения. Кто-то работал здесь, на нашей базе. И работал не один.
Потому что теперь стало окончательно ясно:
Мы охраняли не только Периметр.
Мы охраняли чью-то схему.
И кто-то уже начал зачищать концы.
                                              ***
Осознание пришло мгновенно — резкое, холодное, как удар по затылку. Оно не требовало времени на обдумывание, не оставляло пространства для сомнений. Всё встало на свои места с пугающей ясностью: и ночной «гость», и баул с артефактами и деньгами, и странные взгляды, которыми обменивались Цыбульский с Ткаченко в присутствии комиссии.
А вместе с осознанием включилось другое — отточенное, почти звериное чувство тревоги, которое в Зоне спасало жизнь чаще, чем бронежилет или устав.
Я не успел даже шаг сделать.
Прожектор ударил в лицо, ослепляя, вырывая из темноты, как добычу из укрытия. Свет был резкий, беспощадный, и в нем я почувствовал себя не офицером на посту, а пойманным с поличным преступником.
— Стоять! Брось оружие!
Крики, топот сапог, металлический лязг затворов — все это обрушилось на меня одновременно, не оставляя ни секунды на реакцию.
Меня сбили с ног, скрутили, прижав лицом к холодной, влажной земле. Чьи-то колени вдавили лопатки, руки заломили за спину, и уже через мгновение на запястьях щелкнули наручники.
Я не сопротивлялся. Ведь смысла не было. Пока меня поднимали и тащили к заставе, я успел увидеть их.
Цыбульский стоял чуть в стороне, в тени прожектора, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было странно напряженным, будто он не рад происходящему, но уже принял его как неизбежность.
Ткаченко выглядел иначе. Холоднее. Собраннее. В его взгляде не было ни удивления, ни гнева — только расчет.
И этого было достаточно. Слухи не были слухами. Они были правдой. Меня уже списали.
Меня бросили в тесную каморку, пахнущую сыростью и старым металлом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и замок щелкнул, отрезая меня от всего, что еще недавно было моей зоной ответственности.
Снаружи слышались голоса.
Тихие, приглушенные, но достаточно отчетливые, чтобы уловить смысл.
— …говорю тебе, сам видел…— …
Мартеха мертв…— …баул нашли…
— …лейтенант, кто ж еще…
Шепотки ползли, как крысы, проникая в голову, цепляясь за сознание. Козел отпущения. Идеальная кандидатура.
Конечно, молодой офицер, недавно прибывший, с характером, с прошлым, о котором можно при желании накопать что угодно. Убил прапорщика, пытался вынести артефакты, не справился, был задержан.
Закрыть дело.
Списать. Забыть.
Время тянулось мучительно долго. Я сидел на холодном полу, прислонившись к стене, и пытался удержать мысли в порядке, не давая им расползтись в панике. Если они решили повесить всё на меня — значит, разговоров не будет. Значит, будет рапорт, подписи, и дальше… либо трибунал, либо что-то куда менее формальное.
Я ждал. И когда ожидание уже начало превращаться в вязкую, давящую пустоту, за дверью послышались шаги. Ключ повернулся в замке. Дверь скрипнула.
В проеме стоял «Вист».
— Товарищ лейтенант, — тихо сказал он, быстро оглянувшись через плечо, — вам нужно уходить.
Я не сразу понял смысл сказанного.
— Что?
Он не стал повторять. Просто шагнул внутрь, захлопнул за собой дверь и, не теряя времени, опустился рядом, доставая ключ от наручников. Металл щелкнул. Ощущение свободы вернулось слишком легко.
— Переодевайтесь быстрее, — он протянул мне сложенную горку. 
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, — коротко ответил он, доставая из-под куртки кобуру с ПМ и нож. — И вы тоже должны понять.
Я переодевался быстро, почти на автомате, чувствуя, как внутри поднимается тяжелое, глухое напряжение. Всё происходило слишком стремительно, но именно так обычно и бывает, когда выбора уже нет.
— Почему? — спросил я, застегивая куртку.
«Вист» на секунду замер, потом посмотрел прямо в глаза.
— Потому что не верю.
— Во что?
— В то, что говорят. В то, что вы могли это сделать.
Он говорил тихо, но уверенно, без колебаний.
— Я давно за ними наблюдаю, — добавил он, кивнув куда-то в сторону, где находился штабной домик. — За майором и за «Совой». Слишком часто они пропадают, слишком часто после этого появляются какие-то… странности. А сейчас, когда комиссия здесь, всё это вдруг всплыло. Слишком вовремя.
Он усмехнулся, но без веселья.
— И все слишком удобно свалилось на меня.
Он молча кивнул.
— Уйти можно только туда, — «Вист» мотнул головой в сторону темноты за периметром. — В Зону. Здесь вас не спрячешь. Перероют всё.
— А там?
— Там хотя бы шанс есть.
Мы вышли тихо, стараясь держаться в тени, обходя освещенные участки и посты. «Вист» шел впереди, проверяя путь, жестами указывая, когда можно двигаться, а когда — замирать.
Застава жила своей ночной жизнью, но теперь она казалась чужой. Голоса, шаги, отблески фонарей — всё это было уже не частью моего мира, а чем-то враждебным, от чего нужно было скрываться.
По пути до нас доносились обрывки разговоров.
— …того в черном нашли…— …глотку вскрыли, как скоту…
— …лейтенант совсем с катушек…
— …баул с деньгами… артефакты…
Каждое слово вбивалось в голову, как гвоздь. Их картина уже сложилась. Меня сделали убийцей. Вором. И предателем.
Когда мы добрались до ограды, «Вист» присел, достал кусачки и начал осторожно работать с колючкой, стараясь не задеть сигнальные нити.
Я остановил его.
— Подожди.
Он обернулся.
— Что?
— Почему ты рискуешь?
Вист выдохнул, опустив взгляд на мгновение, словно подбирая слова.
— Потому что если сейчас промолчу — потом уже не смогу себе в глаза смотреть, — сказал он тихо. — Я здесь не для того, чтобы подставлять своих.
Он поднял взгляд.
— А вы — свой. Как ни крути.
Я кивнул.
— Куда пойдете?
— Тут есть деревня, — ответил я, вспоминая карты, брифинги, редкие упоминания на совещаниях. — Пара километров отсюда. Сталкерская. Если повезет — доберусь.
— Повезет, — хмыкнул он. — В Зоне на это и живут.
Он закончил с проволокой, аккуратно раздвинул ее, образовав узкий проход. За ним начиналась темнота. Я сделал шаг. Остановился на границе, оглянулся. 
— Удачной дороги, — сказал он.
— Спасибо, — сказал я.
А «Вист» уже отступал назад, растворяясь в тени заставы, будто его здесь и не было.

Рассвет в Зоне всегда наступал странно.
Словно сама природа не была уверена, стоит ли ей начинать новый день над этой проклятой землей. Сначала серело небо. Затем постепенно проступали силуэты деревьев, кустарника и развалин. И только спустя какое-то время солнечный свет начинал нехотя проникать сквозь плотную завесу облаков, нависавших над Зоной практически круглый год.
Устроившись среди густых кустов на вершине небольшого пригорка, я уже минут двадцать наблюдал за деревней.
Торопиться было некуда.
За спиной оставались блокпост, обвинение в убийстве, контрабанда артефактов и люди, которые сейчас наверняка считали меня либо предателем, либо покойником. Впереди находилась неизвестность. Причем неизвестность вооруженная, настороженная и привыкшая сначала стрелять, а уже потом задавать вопросы.
Я невольно усмехнулся.
Если задуматься, ситуация выходила почти комичной. Вчера я был офицером, командовал взводом, проводил инструктажи и принимал доклады. Сегодня же сидел в кустах, грязный, небритый и вооруженный одним пистолетом, размышляя над тем, как представиться компании сталкеров.
«Здравствуйте, я лейтенант вооружённых сил, которого собственное командование решило повесить за чужие дела».
Нет.
Такое знакомство вряд ли закончится хорошо.
Да и что толку рассказывать правду людям, которые живут в самом сердце Зоны? Здесь каждый второй имеет историю, больше похожую на бред сумасшедшего, а каждый третий сознательно скрывает половину своей биографии.
Я снова посмотрел вниз.
Теперь, при свете наступающего утра, деревня выглядела значительно живее, чем ночью. Между домами двигались люди. Где-то хлопнула дверь. Над несколькими крышами поднимались тонкие струйки дыма. Возле одного из сараев кто-то рубил дрова.
Жизнь.
Своя, особенная, но жизнь.
В какой-то момент я поймал себя на том, что уже несколько минут просто рассматриваю поселение, забыв о собственных проблемах.
— Да что гадать... — тихо пробормотал я. — Будь что будет.
Поднявшись с земли, я поправил ремень кобуры и начал спускаться по склону.
                                          ***
Чем ближе я подходил к деревне, тем отчетливее видел следы того, как люди пытались приспособиться к окружающей разрухе.
Когда-то это было обычное село.
Теперь же большинство строений представляли собой полуразрушенные коробки из кирпича и дерева. Оконные рамы давно лишились стекол, крыши местами провалились, а заборы либо сгнили, либо были разобраны на дрова.
Однако среди этого запустения то тут, то там попадались признаки человеческого присутствия.
Где-то окна были затянуты полиэтиленом.
Где-то свежими досками укрепили дверь.
На одной крыше я заметил недавно перекрытую кровлю.
На другой — антенну, собранную явно вручную из подручного металлолома.
Люди здесь не просто выживали.
Они жили, обживались.
Подобно паразитам, присосавшимся к телу гигантского чудовища, сталкеры учились жить рядом с Зоной, извлекая из неё прибыль и одновременно рискуя каждую секунду собственной жизнью.
Подойдя к импровизированному входу, я увидел баррикаду из бетонных блоков, старых плит, металлических конструкций и нескольких ржавых автомобилей.
Сооружение выглядело неказисто.
Но только для человека, никогда не державшего в руках оружия.
Мне хватило одного взгляда, чтобы заметить несколько наблюдательных точек, хорошие сектора обстрела и удобные позиции для наблюдателей.
Кто бы ни руководил этой деревней, свое дело он знал.
— Стоять.
Голос прозвучал спокойно, без надрыва.
Из-за бетонной плиты поднялся молодой сталкер с простым обрезом двухстволки.
Выглядел он примерно лет на двадцать пять. Поверх старой кожаной куртки был накинут потертый плащ. На голове — вязаная шапка. Ружье он держал уверенно, как продолжение рук.
Несколько секунд он внимательно рассматривал меня.
Особенно долго его взгляд задержался на пустых руках и отсутствии у меня вещей, так и рюкзака.
— Кто такой?
— Просто бродяга.
Сталкер усмехнулся.
— Просто бродяга, значит...
Он сплюнул в сторону и покачал головой.
— Очередное свежее мясо.
— Еще не точно .
— А шмот твой где? Или ты на легкое решил двигаться?
— Потерял по дороге.
— Прямо все потерял?
— Практически.
— Даже рюкзак?
— Даже рюкзак .
Парень несколько секунд смотрел на меня, после чего неожиданно рассмеялся.
— Ладно. Встречал я таких счастливчиков.
Затем он махнул рукой в сторону деревни.
— Проходи. Волк скоро выйдет. Перед ним покажешься.
Он немного помолчал и добавил уже с ухмылкой:— Решит ставить тебя на удовольствие или нет. Может даже миску каши выдаст. Если понравишься.
                                         ***
Внутри деревни оказалось неожиданно людно.
По узким улочкам ходили сталкеры, тащившие ящики, канистры и связки дров. Возле одного из домов двое мужиков латали старый бронижилет. Рядом с колодцем группа новичков пыталась вытащить ведро с водой под насмешливые комментарии более опытных товарищей.
Повсюду слышались разговоры.
Кто-то спорил о цене артефактов.
Кто-то обсуждал недавний Выброс.
Кто-то рассказывал очередную байку о контролере, которого якобы завалили голыми руками.
Атмосфера напоминала одновременно лагерь, рынок и большую коммуналку.
Каждый здесь был вооружён. Кто чем. 
Каждый насторожен.
И каждый выглядел так, словно пережил гораздо больше, чем хотелось бы рассказывать окружающим.
Неторопливо шагая по главной улице, я постепенно приближался к центру деревни.
Именно там располагалось место, которое сразу привлекало внимание.
Возле двух спусков в подвал стояла большая обрезанная металлическая бочка. Внутри потрескивали дрова, выбрасывая вверх искры и клубы дыма. Вокруг импровизированного очага собралась целая компания сталкеров.
Одни грели руки.
Другие завтракали.
Третьи просто сидели и молча смотрели на огонь.
На решетке над пламенем стоял закопченный чайник. Рядом в котелке что-то аппетитно булькало, распространяя запах тушенки и крупы.
После ночного перехода этот запах действовал почти гипнотически.
Я невольно почувствовал голод.
В этот момент один из сидевших возле костра мужчин поднялся на ноги.
Высокий широкоплечий. Лет тридцати пяти или даже чуть старше. Его зеленый комбинезон «Заря» выглядел далеко не новым, но был ухожен. В разгрузка было забито несколько магазинов, на поясе висел нож, а за спиной покоился автомат. Я попытался вспомнить видел ли я у кого-то ещё здесь автомат, напрягнув память что-то автоматическое я не видел больше ни у кого. Только у этого сталкера. 
Внешность его не казалась особенно примечательной.
Но стоило взглянуть в глаза, и сразу становилось понятно — этот человек привык принимать решения.
И привык отвечать за последствия.
Разговоры возле костра начали постепенно затихать.
Сталкеры тоже обратили внимание на нового человека. На меня.
Высокий сталкер некоторое время молча изучал меня взглядом, после чего кивнул в сторону костра.
— Подходи.
В голосе не было ни угрозы, ни дружелюбия.
Только спокойная уверенность человека, который чувствует себя хозяином положения.
Подойдя ближе, я остановился возле огня.
Тепло костра приятно коснулось лица.
После сырого леса это ощущалось почти роскошью.
— Ты Волк? — спросил я.
На губах сталкера появилась едва заметная улыбка.
— А ты, смотрю, догадливый.
По кругу прокатились смешки.
Кто-то тихо хмыкнул.
Кто-то продолжил помешивать содержимое котелка.
Но при этом все внимательно наблюдали за разговором.
Волк несколько секунд молчал.
Изучал. Оценивал.
Словно пытался понять не то, кем я являюсь сейчас, а кем был раньше.
И чем дольше продолжалось это молчание, тем сильнее мне казалось, что он видит гораздо больше, чем показывает.
Наконец он заговорил.
— Ну рассказывай путник. Кто ты такой на самом деле и почему выглядишь так, будто от смерти всю ночь бегал?
Костер негромко потрескивал между нами.
А я внезапно понял, что от ответа на этот вопрос может зависеть гораздо больше, чем просто мое место в этой деревне.

Длинная вереница телег с
золотом была одним из самых хорошо охраняемых караванов, которые когда-либо
видел Север.

На каждую телегу
приходилось по пятнадцать стражников, и на десять телег — более сотни охранников
из домов Старков, Мандерли, Амбер и других, которые окружали их до тех пор,
пока они наконец не добрались до Винтерфелла.

Нед, возглавлявший
колонну с дочерью и Большим Джоном, ехавшими за ним на своих лошадях, был почти
доведен до нервного срыва постоянной мыслью о том, что в любой момент на них
нападут, а количество золота сильно отягощало его разум. Это было, пожалуй,
самое важное, что случилось с Севером за то время, что он был его главой. С
таким богатством многое стало возможным... О чем он раньше даже не мечтал.
Винтерфелл можно было полностью отремонтировать впервые за много веков, Ров
Кейлин можно было перестроить в оборонительную крепость и хранилище для дома
Старков.

Ему было немного не по
себе от того, какой эффект может оказать это знание, если оно слишком быстро
распространится, но он мало что мог с этим поделать. Он знал, что Русе узнает
об этом достаточно скоро, так как юный Домерик обязательно расскажет ему,
молодой парень покинул их компанию ещё в Белой Гавани и отправился на другом
корабле в Долину, где он станет оруженосцем лорда Редфорта, а дальше, конечно,
расскажут другие мужчины.

Сидя за своим столом,
Нед был немного взволнован: напротив него находился представитель, возможно,
самого могущественного торгового банка в мире, способного сокрушить даже самых
влиятельных людей. Это смущало ещё больше, поскольку мужчина не выказывал
никаких признаков огромного богатства и власти, которыми обладала его
организация, и одевался очень просто, хотя и качественно. Он носил простую
одежду из хлопка и кожи, дополненную мехами — чтобы противостоять холоду Севера,
отказывался именовать себя «лордом» и с ухмылкой заявлял, что они говорят на
языке цифр, поскольку тот «более ясен и менее подвержен разночтениям», а Север,
несмотря на то что в последние годы его цифры стали лучше, не одобрял подобных
высказываний.

Однако когда он сам
увидел доспехи и меч, которые к ним прилагались, его манера поведения
изменилась, теперь он видел их ценность для банка и деньги, которые они могли
принести.

— Железный банк будет
рад организовать аукцион для доспехов и меча, если вы хотите продать их вместе.
В паре их стоимость будет выше, чем по отдельности. Потребуется несколько лун,
как вы говорите, чтобы распространить информацию о продаже среди тех, кто может
быть заинтересован. Единственный вопрос, который необходимо решить, — это комиссия,
которую банк возьмёт за организацию сделки, — самоуверенно ухмыльнулся
представитель банка Тихо Несторис.

Прошло всего несколько
дней после отъезда патриарха семейства Старков, а по нему уже сильно
соскучилась вся семья. Санса и Арья особенно скучали по отцу и переживали, что
он не вернется. Бран, к сожалению, был слишком мал, чтобы заметить это, и пока
их мать молилась в септе о благополучном возвращении Неда, Джону, Роббу и Мейре
приходилось самим поднимать настроение себе и своим младшим сестрам.

Но, по крайней мере,
тяжесть управления Винтерфеллом была облегчена присутствием лорда Вимана
Мандерли. Лорд Белой Гавани был самым толстым человеком из всех, кого они
когда-либо видели, но у него было доброе сердце, а также один из самых острых
умов своего времени, а значит, он мог многому их научить.

А началось их обучение с
кайвассы.

Робб сидел напротив
лорда Мандерли и осторожно переставлял свою фигуру, пока Мейра и Джон наблюдали
за происходящим, они уже потерпели поражение и теперь надеялись на победу Робба
во славу дома Старков. Робб насторожился, когда взял своего слона и перевел
его, как он надеялся, в хорошую защиту, но тут его глаза широко раскрылись,
когда требушет Вимана, которого он даже не заметил, нанес удар по его королю и
выиграл поединок. Он упал на стул, а Джон и Мейра подошли к нему и положили
свои руки на его плечо, чтобы успокоить. Робб поднял глаза на терпеливое и
мудрое лицо Вимана Мандерли и спросил.