Прапорщик Мартеха, обжимая толстыми пальцами самокрутку, прищурился и выпустил струйку едкого дыма в прохладный утренний воздух. Его лицо, испещренное морщинами и шрамами, казалось, было вырезано из самого камня этой проклятой Зоны.

– Особенно с плохими, здесь они обычно исполняются, – повторил он, глядя на меня не мигая.

– Мозг наш, он тут не спит. Он сканирует всё подряд, чует перекосы. И сны – это он тебе сигналит, чего опасаться. Игнорируешь – сам виноват.

Караульный, молодой пацан с позывным «Штырь», нервно переступил с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке после таких речей ветерана.

– Ну, прапор, ты как всегда веселишь с утра, – попытался я снять напряжение, теребя подсумки на разгрузке. Все на месте. «Вепрь», шесть магазинов. Аптечка, пачка бинтов, радиостанция.

– Я не веселю, Максим Палыч. Я предупреждаю, – Мартеха ткнул окурок в пепельницу, сколоченную из гильзы от крупнокалиберного пулемета. – Снится тебе побег, а тебя догоняет? Это не прошлое. Это будущее. Зона никого не отпускает. Она бежит за тобой по пятам, даже если ты на «большой земле».

В голове сидит.

Он тяжело поднялся с ящика.

– Ладно, раз уж встали, не будем лясы точить, будет ещё время. Завтрак уже был, но на вас, - усмехаясь говорит он, - офицерский состав всегда оставляют.

Я кивнул и направился к импровизированной полевой кухне. Воздух пах влажной землей, ржавым металлом и сладковатым дымом от жженого пластика. «Вечная осень». Мартеха был прав. Это чувство не покидало никогда. За Периметром не было времен года, было одно состояние – ожидание. Ожидание выброса, ожидание мутанта, ожидание смерти или чуда.

Полевая столовая представляла собой прорезиненную брезентовую палатку с двумя рядами старых ещё советских столов и деревянных лавок. Дежурил в ней солдат срочник чьей фамилии я не запоминал. Многих из них, к сожалению, ждал один финал. Остаться здесь, на этой земле. Пасть жертвой местных тварей, и я говорю не про тех что ходят на четырех ногах и рычат. Разговаривающие двуногие порой в разы хуже, разумные что по какой-то причине решили прийти сюда. Сбежать от правосудия или от ответственности, заработать деньги, или по непонятной идеологической причине. Кто поймет нас, людей то. А ведь были ещё и аномалии, порождения неизвестной силы.

Под эти размышления я подошел к безымянному солдату.

- Что у нас осталось на завтрак? – спросил я.

- Смесь перловой каши с мясными и рыбными консервами и остывший кофе.

- Давай.

- Один момент. Присаживайтесь товарищ лейтенант, сейчас принесу.

Наблюдая за ним, разливающим в жестяную кружку, возвращался к предыдущим мыслям о судьбе паренька. О том сколько ему возможно осталось. Уже тридцать солдат, из них больше половины срочников остались здесь, в этих землях. И это только за последние три месяца.

Получив от него порцию местного хрючева, я приступив к завтраку, не забыв поблагодарить парня.

Потягивая в жестяной кружке темное, как сама Зона, кофе, я поймал себя на мысли, что прислушиваюсь к тишине. Но тишины здесь не бывает. Где-то далеко, со стороны «Деревни», донесся приглушенный взрыв. Сработала какая-то ловушка или мина.

Внезапно, где-то в сотне метров, резко и истерично взвыла сирена. Послышалась беспорядочная стрельба, а затем – громкий, нечеловеческий вопль, от которого кровь стыла в жилах.

Я на автомате допил кружку, срываю с предохранителя «Вепрь». Адреналин прогнал последние остатки сна и кошмара. Суровая действительность не просто вернулась – она вломилась с боем.

Выбежав из столовой и начав оглядывать блокпост, наблюдал привычную предбоевую суматоху. Мартеха уже кричал на бойцов, заставляя их двигаться быстрее.

– Ну вот, – бросил он мне через плечо, пока я уже бегом направлялся к вышке. – Ваш сон, товарищ лейтенант, начинается. Говорил же – сбываются.

 «Штырь» на посту вжался в амбразуру с пулеметом, бешено водя стволом из стороны в сторону.

– Что там? – крикнул я, подбегая к нему.

– Не вижу! Собаки, что ли? Но вопль не собачий!

Забежав на вышку я уже орал командным, режущим гул сирены голосом:

– Сектор «Альфа»! Две сотни метров! Цель движется к ограждению! Огонь на подавление!

По периметру защелкали затворы. Зона, только что дремавшая, вздыбилась и оскалилась. Мой плохой сон стал явью. Но на этот раз бежать было некуда. Оставалось только держать оборону. Я прижал приклад к плечу, поймав в прицел мутное марево утреннего тумана, откуда неслась неведомая опасность.

Охота началась.

Но вот только на кого?

                                                 ***

Как же все это началось.

В военном училище или раньше.

Я всегда знал что буду военным. Вся семья была военными. Не по принуждению, а как традиция. Потому то я и пошел учиться. Одесская Военная академия давалась мне удивительно легко, учитывая направление и специальность которую я выбрал. Управление действиями подразделений сил специальных операций. Туда было тяжело поступить но я смог. Тактика, огневая подготовка, уставы, языки — всё схватывал на лету.

Курсант Гуров числился в числе лучших на потоке, многие прочили ему блестящую карьеру в элитных частях, а может, и в Генштабе.

Но была одна проблема, которую начальство называла "вопиющей несдержанностью", а товарищи — "гипертрофированным чувством справедливости". Максим не мог пройти мимо, если видел подлость или произвол. Он не лез в драку первым, но всегда был тем, кто заканчивал её, если задевали слабого. Его не раз прорабатывали на военно-политических собраниях, сулили испорченную характеристику, но талантливого курсанта жалели и давали ему шансы.

Последний шанс испарился в душный вечер накануне выпуска. Вновь прибывший из войск офицер-воспитатель, ещё не знающий коллектив, старший лейтенант Зайцев, заместитель командира роты по общественно-государственной работе, известный своей придирчивостью и любовью к вечерним работам, решил "воспитать" одного из курсантов — тихого и неуверенного в себе Семёнова. Причина была пустяковая — недостаточная глаженность курсанта, за что и решил наказать, ибо неудовлетворительный внешний вид позорит самого старшего лейтенанта, как одного из командиров. И Зайцев, чувствуя свою безнаказанность, перешёл все границы, перейдя от унижений и оскорблений самого Семёнов, оскорблению и других курсантов.

Гуров молчал, покраснев, сжимая кулаки и глядя в пол. Остальные курсанты, застывшие по стойке "смирно", смотрели в пустоту, терпеливо ожидая, когда издевательства закончатся.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — раздался его чёткий, спокойный голос.

– Не разрешаю, курсант! Стоять смирно! — рявкнул Зайцев, уже обрадовавшись новой жертве.

– Хватит уже этого блядства, — отрезал Максим, выходя из строя.

Последовала мгновенная, яростная реакция Зайцева. Он срывающимся на крик голосом начал зачитывать Гурову всё, что думает о его выправке, будущем и уме. Закончил он, тыча пальцем ему в грудь: "Ты, мальчишка, никогда не станешь офицером! Ты грязь на сапогах армии!".

Что-то в Максиме щёлкнуло. Хлёсткое, оскорбительное слово "мальчишка" или оскорбления семьи. Отца, матери, каким-то зарвавшимся уродом, сказанное ему, почти офицеру, стало последней каплей. Он видел не просто хамящего командира, он видел саму суть той гнилой системы, которую ненавидел, — безнаказанность сильного перед слабым.

Удар был стремительным и точным. Корпусом вперёд, резкий выхлест кулака с доворотом. Как по учебнику, неоднократно отрабатывающийся на мешке и в спаррингах. Зайцев, не ожидавший такого, с глухим стуком рухнул на пол расположения курса.

Тишина повисла звенящей. Драка с офицером. Это был крах. Немедленный разбор, гауптвахта, угроза трибунала.

Но дело замяли. Талантливого Гурова жалко было губить полностью, а Зайцев, очнувшись, не горел желанием рассказывать, как его уложил с одного удара курсант. Связи отца и деда, которые тоже были военными, Максима в училище смогли замять скандал, но "спустить на тормозах" полностью не вышло. Нужно было показать, что подобное недопустимо.

Его выпустили. Он получил свои лейтенантские погоны. Но вместо перспективного назначения в специальные войска или академию, его вызвали к начальнику училища.

- Гуров, вы — талант. И вы — обуза, — холодно сказал генерал. — Ваша строптивость в обычной части может навредить не только вам. Армии нужны дисциплинированные офицеры, подчиняющиеся старшим, но не бездумно. Вам нужна дисциплина. Вам нужна школа. Жёсткая школа. Есть такое место, где ваша принципиальность либо сломается, либо станет вашим главным козырем. Где каждое решение — это вопрос жизни и смерти, а не устава.

Так лейтенант Гуров получил назначение в качестве командира взвода на заставе "Южная-1" на границе с Зоной Отчуждения. Это не было разжалованием в стройбат или отправкой под трибунал. Это было изгнание. Отправка на край света, на передовую тихой, необъявленной войны с аномалиями, мутантами и мародёрами. Место, куда отправляли тех, кого хотели списать, или тех, кому не было места в обычной армии.

Его отец знал про это место, много знал. Но никогда не говорил откуда. Он сказал, что выбор был не велик. Сюда или быть с позором уволенным, или ещё хуже и трибунал.

Так он и оказался здесь в подчинении, только получившего майора Андрей Ткаченко. Он был командиром блокпоста, занявшим место после таинственного перевода предыдущего.

                                              ***

Мой приказ повис в воздухе на долю секунды, и тут же периметр заставы взорвался огнем.

Из тумана, ломая чахлые кусты и поднимая клубы влажной земли, вывалилось оно. Не стая, а единый, бесформенный комок клыков, щетины и когтей. Псы и плоти, обычно враждующие, сейчас двигались как один организм, подчиняясь чьей-то чужой воле. Их глаза налились одинаковым мутно-кровавым безумием.

– Огонь! Не подпускать! – заорал Мартеха, и его автомат застучал короткими, точными очередями.

«Штырь» рядом со мной дал длинную очередь из пулемёта, почти не целясь. Свинцовый ливень встретил первую волну. Две плоти рухнули, издав предсмертный визг, но их место сразу заняли другие. Кабаны, тяжелые и свирепые, шли тараном, не обращая внимания на пули, впивающиеся в их бронированные бока.

– По кабанам! По ногам! – скомандовал я, переводя дуло «Вепря» на массивного секача, который уже врезался в колючую проволоку, сминая ее под собой.

Грохот выстрелов слился в сплошной гул. Воздух наполнился гарью пороха, медной вонью гильз и звериным смрадом. Пули со звоном отскакивали от кабаньих пластин, но найдя уязвимое место, разрывали плоть, обдавая землю темной кровью.

Внезапно слева, там, где проволока была слабее, прорвалась стая псов. Цепкие, быстрые твари понеслись к нам, плюясь слюной. Один из них, обгорелый до мяса, прыжком бросился на какого-то солдата.

– Отходи! – рванул его за разгрузку его напарник, отбрасывая назад, и всаживая всю очередь из автомата в мутанта почти в упор. Тварь разорвало на куски.

С вышки заработал пулемет. Тяжелые свинцовые строчки прорезали толпу мутантов, кромсая и сминая их. Это дало передышку. Но ненадолго.

– Боезапас! У кого есть лишние рожки? – крикнул кто-то из бойцов за бетонным блоком.

– Мартеха! Они не отступают! Их что, миллион?! – голос солдата срывался на визг.

Прапорщик, перезаряжаясь, лишь хрипло бросил:

– Зона проснулась, сынок. Решай, ты ее или она тебя!

И тут я их увидел. Не впереди, а с фланга. Еще одна волна. Больше прежней. Их гнало что-то. Не голод. Страх. Кто-то или что-то напугало их до такого безумия, что они шли на верную смерть.

Гон. Вот что это было.

                                            ***

Последняя туша слепого пса, добежавшая до самых мешков с песком, рухнула, прошитая очередью, и наступила оглушительная, давящая тишина. Стонал раненый боец, шипели остывающие стволы, и где-то далеко, на самом краю слуха, нарастал низкий, неземной гул. Словно гигантская струна натягивалась до предела, готовясь лопнуть. Один из солдат, весь в копоти и чужой крови, первым сорвался с места.

– Выброс! Все по укрытиям! Броневик, подземка, здание кто куда может! Двигайте свои задницы, если жить хотите! - орал командир блокпоста. Вместе с его крикам раздалась сирена обозначающая скорый Выброс.

Все сорвались с позиций как ошпаренные. Адреналин придавал ногам нечеловеческую скорость. Солдаты, бледные как полотно, пулей помчали по укрытиям. И к проржавевшем кунгам Камазов, вкопанным в землю, в одном из которых я еще недавно видел свой кошмар. Теперь это ржавое корыта были чьим-то шансом на спасение.

Воздух загустел, заколебался. Давление ударило по ушам, заложив их. С неба посыпалась мелкая сухая хвоя с чахлых деревьев, хотя ветра не было вовсе.

Спустившись и забежав в помещение первого этажа кирпичного здания, служившего и классом, местом совещаний офицеров с прапорщиками у командира блокпоста, солдаты уже заканчивали закрывать окна специальными армированными свинцом и обитыми резиной ставнями защищающими от энергии Зоны.

– Сержант, беги! – сипло кричал старший лейтенант Цыбульский, исчезая в темном провале люка на позиции.

Выждав определенное время после объявления тревоги и дождавшись всех кто сможет до нас добежать, из последних сил мы начали захлопывать бронированную дверь, щелкнув тяжелыми засовами. Тьма. Только прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в ушах.

И тогда это началось.

Сначала гул перешел в оглушительный рев, будто мимо нас на полной скорости проносился невидимый поезд. Стены затряслись, заскрипели, рискуя развалиться. Снаружи повалило что-то тяжелое – вероятно, рухнула вышка.

Потом пришел свет. Даже сквозь щели в ставнях и закрашенные черные стекла врывались ослепительные, ядовито-фиолетовые вспышки. Они словно прожигали веки.

Воздух внутри сгустился, стало трудно дышать. Пахло озоном, пеплом и чем-то невыразимо чужим. Казалось, сама реальность трещит по швам. В висках застучала знакомая, сдавливающая боль.

Кто-то что-то кричал, но я не слышал его. Рев Выброса поглощал все. Я вжался в холодный кирпич стены, чувствуя, как он вибрирует возле меня, передавая мощь абсолютного уничтожения.

В голове пронеслись обрывки того самого сна.

Бегство. Преследование. И теперь я понял – это не я бежал. Это была Зона. Она бежала. Бежала от самого себя, от этого очищающего безумия Выброса. А мы, муравьи, просто попались у нее на пути.

Казалось, это длилось вечность. Но наконец рев стал стихать, переходя в отдаленный грохот, потом в гул, а затем и вовсе в звенящую, абсолютную тишину.

Тишину нарушил скрежет засова. Металлическая бронедверь с трудом отъехала, впуская внутрь мутный серый свет и клубы едкой пыли.

Выйдя на улицу я наблюдал сине-фиолетовое небо, оно было так красиво. Так и не скажешь, что каких-то несколько минут назад оно раскалялось красных маревом силы, убивающей всё на своем пути.

Тишина после Выброса была оглушительной и неестественной. Даже ветра не было. Воздух стоял густой, налитый пылью и гарью, и каждый вдох обжигал легкие. Мы выползли из укрытий, как призраки, ослепшие от яркого света и оглохшие от рева.

Картина была апокалиптической. Колючка по периметру порвана и местами испарина, будто ее полили кислотой. Одна из вышек лежала на боку, ее металлические опоры скручены в немыслимый узел. Земля была усеяна тушками мутантов, но теперь они выглядели... иначе. Некоторые были покрыты странным кристаллическим налетом, другие будто спеклись в один комок.

Первым очнулся командир. Он дал команду на проверку всего личного состава. Голоса отзывались один за другим, с облегчением. Отделывались контузиями и царапинами. Повезло. Невероятно повезло.

– Раненых в помещение казармы, обрабатывать, – скомандовал майор. – Мертвых в линию вдоль дороги. Остальные – оцепление. Выброс прошел, но аномалии могли поменять своё место. И мутанты еще не все очухались.

Бойцы молча принялись за работу. Автоматически, отработанными движениями. Я подошел к порыву в заграждении. Края проволоки были оплавлены.

– Смотри, – я кивнул подошедшему Мартеху. – Не просто порвало. Энергия.

– Ага, – буркнул прапор, пнул сапогом тушку пса, покрытую синеватыми кристаллами. – веселуха. Теперь эти твари еще и светиться будут в темноте. Красота.

                                                 ***

В кабинете у майора начался разбор полетов. Мы стояли по стойке «смирно» в тесной и душной казенке майора Ткаченко. Командир блокпоста, сидел за столом, заваленным картами, рапортами и осколком от выброса, который он бессмысленно водил по столу, словно шахматной фигуркой. Воздух был густой от табачного дыма и напряжения.

– Потери, – это слово майор выдохнул, а не произнес, откладывая осколок в сторону. Его лицо было усталым и жестким. – двое погибших. Рядовой Семенов и рядовой Базалов. Были ранены во время гона. Но получили рваные раны, множественные переломы и контузии. Умерли от болевого шока или от самого Выброса. Разницы уже нет.

Он посмотрел на нас, по очереди, задерживая взгляд на каждом.

– Шестеро раненых. Ничего серьёзного. Порезы, осколки, ушибы и легкая контузия. Потери в технике и укреплениях считаем. Предварительно – одна вышка, ограждения. Боезапас же... – он взглянул на записи, – израсходован подчистую. также вся автономная защита периметра.

Майор медленно кивнул, его пальцы снова обхватили тот злополучный осколок.

– Так. Решения на месте. Координация. – Он помолчал. – Вы отбили атаку. Выжили. Выброс прошел. Это – в плюс. Но у нас есть погибшие, товарищи. И это – на вашей совести. Вы недооценили угрозу гона.

Он посмотрел прямо на меня.

– Вы – командиры. Ваша задача – сохранять личный состав, а не только отбить периметр. Периметр мы отстроим. Понятно?

– Так точно, товарищ майор. Понятно.

– «Сова», – майор повернулся к другому офицеру. – Ваши люди молодцы, дрались. Но дисциплина радиосвязи хромает. Наладить. К вечеру рапорт.

– Есть!

Майор тяжело вздохнул и наконец отложил осколок в сторону.

– Все свободны. Лейтенант, задержитесь.

 Все вышли, оставив меня одного под тяжелым взглядом командира.

– Садитесь, – он указал на стул. – Формальности кончились. Те двое – это не ваша вина. Это вина Зоны. Но это ваша ответственность. Ваша как их командира взвода. Вы за них теперь в ответе. Поняли меня?

– Понял, товарищ майор.

– Хорошо. Идите. Составьте опись уничтоженного имущества. И... – он снова взглянул на осколок, – наведитете порядок на посту «Дальний». Приберите там.

– Есть.

Выйдя из казенки, я прислонился к прохладной стене. Из майорского кабинета донеслись тихие, мерные постукивания. Он снова водил темным осколком по столу, оставшись наедине с грузом решений, который всегда тяжелее груза вины.