Образ будущего — это не украшение политики и не набор красивых лозунгов. Это способ, с помощью которого общество объясняет себе, ради чего нужно учиться, работать, терпеть временные неудобства, инвестировать в долгие проекты и договариваться о совместных усилиях. Если нас интересует устойчивость, то есть не только способность пережить кризис, но и способность выйти из него сильнее, одного ВВП недостаточно. ВВП показывает, сколько экономика произвела сейчас. Образ будущего показывает другое: есть ли у людей и институтов понятная причина создавать то, чего пока нет.

В этом смысле ВВП — полезный, но запаздывающий индикатор. Он фиксирует текущий поток деятельности, но почти не показывает направление движения. Образ будущего, напротив, помогает увидеть траекторию: во что общество вкладывается, какие риски готово брать, какие навыки развивает и какие цели считает достойными усилий.

У ВВП есть очевидная ценность: он измеряет масштаб экономической активности. Но именно поэтому он плохо различает два разных состояния. Первое — общество много производит и одновременно наращивает ресурсы будущего. Второе — общество тоже много производит, но проедает инфраструктуру, ослабляет образование, доверие, науку, здоровье и способность институтов учиться. В цифрах ВВП эти различия могут быть видны плохо.

OECD в материалах о подходе beyond GDP подчеркивает, что ВВП не улавливает многие вещи, от которых зависит реальное благополучие: распределение выгод роста, качество социальной среды, экологические ограничения и ресурсы будущего развития. ООН в докладе Valuing What Counts делает похожий вывод: ВВП был создан как инструмент управления экономикой XX века, но плохо подходит как главный показатель прогресса в мире взаимосвязанных кризисов XXI века.

Особенно ясно это видно после катастроф. Расходы на восстановление дорог, домов, больниц и предприятий могут увеличивать экономическую активность. Но сам факт этой активности еще не означает, что общество стало устойчивее. Исследования World Bank и IMF показывают, что после бедствий макроэкономические показатели могут частично отражать восстановление разрушенного капитала, тогда как реальные потери благополучия распределяются глубже и тяжелее, особенно для
бедных групп. Поэтому рост экономического выпуска сам по себе не говорит, строится ли будущее или просто чинится разрушенное настоящее.

Отсюда главный вывод: ВВП отвечает на вопрос «сколько произведено?», но почти не отвечает на вопросы «что строится?», «ради чего люди готовы вкладываться?», «есть ли у общества запас будущего?». А именно эти вопросы важны для оценки устойчивости.

Современная социология будущего показывает, что представления о будущем не просто сопровождают действия, а формируют их. Лиза
Суккерт (2022) в обзоре imagined futures описывает образы будущего как важный фактор неравенства, координации, власти, инноваций и  социальных изменений. Алессандро Баццани (2023) пишет о projectivity — способности людей и групп действовать из настоящего в сторону  возможных состояний мира. Оомен, Хоффман и Хайер (2022)
показывают, что видения будущего становятся социально действенными, когда превращаются в практики, программы, институты и язык совместного действия.

Это важная мысль: образ будущего делает долгие усилия рациональными. Без него общество выбирает то, что видно сразу: потребление, рейтинги, быстрые отчеты, краткосрочные выгоды. С ним временные издержки начинают восприниматься как инвестиции. Именно поэтому идеи long-term thinking у Романа Кржнарича, Ричарда Фишера, Ари Уоллаха и Уильяма Макаскилла важны не только как моральный призыв «думать о потомках», но и как практический способ настроить институты на более длинную временную ось.

На уровне политики и технологий эту логику описывает понятие sociotechnical imaginaries. Современные обзоры этой темы показывают, что
общество развивается не только через наличие технологий, но и через
представление о том, какое будущее эти технологии должны обслуживать. Одна и та же технология может быть частью разных проектов: контроля, безопасности, комфорта, экологического перехода, расширения человеческих возможностей или культурного лидерства. Поэтому важен не только вопрос «есть ли у страны технологии?», но и вопрос «какой образ желаемой жизни они поддерживают?».

Есть и психологические данные. В экспериментах Майкла Венцеля, Джой Лав и Эммы Томас участники, которые представляли позитивное будущее, где общественная проблема уже решена, показывали больше надежды и больше готовности поддерживать коллективные действия. Значит,
коллективы выдерживают трудности не только за счет денег и ресурсов, но и за счет осмысленного ожидания результата.

Разница между обществами редко сводится к тому, насколько они богаты сейчас. Гораздо важнее, какой горизонт встроен в их решения. Политическая наука описывает short-termism как ситуацию, когда краткосрочные выгоды — например, результат до следующих выборов — перевешивают долгосрочные общественные интересы. Масахиро Огами в обзоре 2024 года показывает, что эта логика мешает policy investments: решениям, где нужно заплатить сейчас, чтобы получить большую пользу позже. Это касается климата, инфраструктуры, образования, здравоохранения, технологий и пенсионных систем.

Инфраструктура — хороший пример. Меган Маллин и Кэти Хансен (2023) показывают, что обслуживание дорог, мостов, водопроводов и других систем — это preventive spending: вложения сегодня ради предотвращения больших потерь завтра. Но избиратель часто быстрее видит текущие расходы, чем будущую выгоду. Поэтому долгие проекты требуют не только денег, но и понятной истории о будущем выигрыше.

OECD Economic Outlook 2025 подтверждает это на макроуровне: во многих
экономиках слабые инвестиции ведут к замедлению роста капитала на работника и снижению потенциала роста. При этом долгосрочные публичные вложения — в энергетику, цифровую и зеленую инфраструктуру, R&D, здоровье и образование — необходимы для производительности и будущего роста. Устойчивость строится не на том, насколько хорошо общество потребляет сегодня, а на том, насколько оно умеет вкладываться
в завтрашнюю способность создавать новое.

Образ будущего живет не только в стратегиях и докладах. Он передается через повседневную среду: город, университеты, лаборатории, компании, профессиональные сообщества, культурные образцы. То, что человек видит вокруг себя как норму, влияет на то, что он считает возможным для
себя. Если вокруг создаются новые продукты, научные результаты, технологические решения и культурные формы, амбиция становится обычным способом жизни. Если среда говорит о застое, выживании или ностальгии по прошлому, человек чаще привыкает защищаться и экономить, а не пробовать и строить.

Экономические исследования агломераций и технологических кластеров показывают, что плотность талантов, компаний, поставщиков, инвесторов и инженерных сообществ создает сетевой эффект. Большие города и технологические кластеры важны не только тем, что повышают текущую
эффективность, но и тем, что ускоряют производство новых идей и изобретений.
Это преимущество нельзя быстро купить указом сверху: оно выращивается годами через доверие, навыки, инфраструктуру и общую веру в то, что здесь можно сделать нечто новое.

На уровне компаний похожий принцип работает как культура следующей версии. Исследования долгосрочной организационной ориентации
показывают, что компании с длинным горизонтом чаще сильнее в инновациях и устойчивее к изменениям. При этом длинный горизонт не делает организацию медленной. Напротив, он помогает удерживать стабильность и одновременно менять форму.

Особенно важна культура работы с ошибкой. Исследование Круза и Уэгга (2024) показывает, что конструктивная error management culture связана с большей инновационностью. Это означает, что сильная культура не гордится бесконечно текущей версией продукта, а умеет быстро собрать прототип, проверить его, увидеть ошибку, исправить и сделать
новую версию. На уровне страны аналогом этого подхода становятся mission-oriented innovation policies, которые OECD описывает как координацию науки, технологий, регулирования и бизнеса вокруг ясных долгосрочных миссий.

Богатые и относительно благополучные общества часто совершают одну опасную ошибку: начинают считать текущее процветание естественным и почти вечным. Тогда внимание смещается с создания новых возможностей на защиту уже полученных выгод. Люди и группы спорят не о том, как
«испечь новый пирог», а о том, как разделить имеющийся.

Это не значит, что комфорт плох сам по себе. Проблема начинается там, где комфорт уничтожает напряжение развития. В терминах устойчивости важно различать два типа напряжения. Первый — оборонительный: страх потерь, удержание статус-кво, реакция на кризис или конкурента. Второй —
созидательный: стремление к новому качеству, новому мастерству, новой культуре, новым технологиям. Именно второй тип напряжения связан с образом будущего. Он не просто пугает, а дает людям пространство участия: «я могу внести вклад», «моя работа имеет смысл», «мы строим нечто большее, чем сегодняшнее потребление».

Поэтому удовлетворенность текущими показателями не является доказательством устойчивости. Общество может быть богатым, но хрупким, если оно не инвестирует в следующий горизонт. И наоборот, общество может проходить трудный период, но сохранять высокий потенциал, если у него есть убедительная миссия, длинный горизонт, культура обучения и способность включать людей в созидательные отрасли.

ВВП — это показатель состояния потока: сколько экономика произвела за определенный период. Образ будущего — показатель архитектуры усилий: ради чего люди работают, во что инвестируют институты, какие навыки развиваются, какие риски считаются оправданными и какие горизонты
общество готово осваивать.

Поэтому образ будущего часто говорит об устойчивости больше, чем ВВП. ВВП может быть высоким у общества, живущего коротким горизонтом. Сильный и правдоподобный образ будущего чаще появляется там, где есть основания для долгой устойчивости:

инвестиции в образование, здоровье, R&D и инфраструктуру;

плотные инновационные экосистемы;

уважение к эксперименту;
способность учиться на ошибках;

миссии, в которых люди видят не только угрозу, но и возможность собственного вклада.

Если переводить это в простой язык оценки страны или общества, то вопрос «какой у него ВВП?» стоит дополнить другими вопросами: есть ли у него убедительные долгосрочные цели? Растут ли вложения в будущие мощности? Способен ли политический цикл поддерживать решения, выгода от которых появится не сразу? Есть ли среда, где идеи быстро превращаются в продукты? Видят ли люди в будущем пространство участия? Именно ответы на эти вопросы чаще всего показывают реальную устойчивость.

· Krznaric, R. The Good Ancestor (2020);

· Fisher, R. The Long View (2023);

· Wallach, A. Longpath (2022);

· MacAskill, W. What We Owe the Future (2022);

· White, J. In the Long Run (2024);

· Bryant, R., Knight, D. The Anthropology of the Future (2019);

· Suckert, L. “Back to the Future” (2022);

· Bazzani, A. “Futures in Action” (2023);

· Oomen, J., Hoffman, J., Hajer, M. “Techniques of Futuring” (2022);

· Hendriks, A., Karhunmaa, K., Delvenne, P. “Shaping the Future” (2025);

· OECD, Well-being and beyond GDP; UN, Valuing What Counts (2022);

· World Bank, Global Socio-economic Resilience to Natural Disasters (2025);

· IMF, Understanding the Macroeconomic Effects of Natural Disasters (2025);

· Ogami, M. “The Conditionality of Political Short-Termism” (2024);

· Mullin, M., Hansen, K. “Local News and the Electoral Incentive to Invest in Infrastructure” (2023);

· OECD Economic Outlook 2025;

· Luo, Y. et al., “The Impact of Long-Term Orientation on the Resilience of Niche Leaders” (2024);

· Fang, Q., Wen, C., Xu, H., “Long-Term Oriented Culture, Performance Pressure and Corporate Innovation” (2024);

· Kruse, P., Wegge, J. “A Constructive Error Management Culture Promotes Innovation and Corporate Social Responsibility” (2024);

· OECD, Mission-oriented Innovation.