Lika Chekalova 

Современная цивилизация достигла беспрецедентного триумфа в точном и технологическом знании. Мы научились редактировать геном, перезапускать сердца, конструировать нейросети и создавать сложнейшие цепочки поставок.
Естественнонаучное и технологическое образование существует, оно верифицируемо, измеримо и производит воспроизводимые результаты.

Однако в плоскости наук о человеке и обществе мы наблюдаем фундаментальное антропологическое банкротство. То, что сегодня принято называть «гуманитарным образованием», чаще всего является симулякром. Набор разрозненных предметов, маскирующихся под него, либо производит иллюзию понимания, основанную на механическом запоминании дат и цитировании текстов, либо используется институтами власти для индоктринации и штамповки лояльных субъектов. Это хорошо соотносится с фрейровской критикой «банковской» модели образования, где ученик превращается в контейнер для вкладываемого знания, а не в соавтора понимания и изменения мира [Freire, 1970].

Критерий подлинности любого образования прост и прагматичен: это качество и свойства продуктов, которые мы способны с его помощью произвести. Так же как технологическое образование способно производить облегчающие и оптимизирующие деятельность механизмы,
так и гуманитарное образование должно быть способно производить гуманность. Но мы не в состоянии производить социальные системы, свободные от дискриминации и неравенства. Мы не в состоянии создать системы образования, в центре которых - развитие человека во всей полноте, а не упаковка его в удобные шаблоны. И поскольку мы до сих пор не умеем устойчиво производить гуманность как социальный, институциональный и культурный результат, приходится признать: гуманитарного образования у нас в строгом смысле нет. Есть архив гуманитарных текстов, ритуал эрудиции и дисциплинарная инфраструктура, но нет массовой технологии выращивания гуманно-центрированной субъектности.

Традиционная гуманитарная кафедра или школьный урок словесности и истории измеряют образованность человека объемом вложенных в него готовых ресурсов: дат, имен, текстов и концепций. Этот подход создает то, что когнитивные психологи называют иллюзией глубины объяснения (illusion of explanatory depth): человек уверен, что понимает исторический процесс или суть культуры просто потому, что способен воспроизвести зазубренный
фактологический маркер [Rozenblit & Keil, 2002; Meyers et al., 2023].

Культурный теоретик Марк Фишер определял это как бюрократическую симуляцию образования, где глубинное понимание подменяется выполнением плоских KPI и бегом по предзаданным текстовым трекам [Fisher, 2009]. Иван Иллич еще раньше описывал школу как институт, который часто не освобождает человека, а сертифицирует его прохождение через систему и приучает к зависимости от институционального признания [Illich, 1971]. Сложная, противоречивая и болезненная ткань человеческой истории подвергается насилию упрощением. Происходит эрозия когнитивных усилий (erosion of effortful processing): вместо исследования скрытых механизмов власти, природы насилия или природы неравенства студентов заставляют пассивно заглатывать готовые лозунги и бинарные трактовки, превращая образование в инструмент индоктринации [Gerlich, 2025].

Суррогатная рефлексия – это имитация глубокого самоанализа, при которой человек подменяет реальное осмысление своих ценностей, мотивов, решений и поступков автоматическим следованием готовым шаблонам, чужим мнениям или внешним критериям оценки.

Вместо того чтобы выдержать паузу, неясность и внутреннее трение, человек берёт готовый полуфабрикат мышления: правильную формулу из образовательной рубрики, модную психологическую лексику, идентичность из социальных сетей, моральный шаблон своей группы, корпоративный язык ценностей или алгоритмически усиленный нарратив.

Внешне это может выглядеть как осознанность. Человек говорит о ценностях, границах, травмах, миссии, устойчивости, свободе, критическом мышлении. Но внутри не происходит главного: столкновения с собственным опытом, ответственности за выбор и проверки того, действительно ли эти слова связаны с его жизнью.

Суррогатная рефлексия опасна именно тем, что она похожа на настоящую. Она создаёт ощущение: «я разобрался», «я осознал», «я сделал выбор», «я критически подумал». Но на самом деле человек лишь нашёл социально приемлемый язык, который позволяет ему не думать дальше.

Термин «суррогатная рефлексия» не является устоявшимся академическим термином вроде reflection, critical reflection, metacognition или reflective practice. Его точнее понимать как аналитическую сборку: попытку назвать современную форму псевдоосознанности, возникающую на пересечении образования, цифровой культуры, институционального оценивания, психологии мотивации и медиа.

Предлагаю пройти эту аналитическую сборку «руками» и опознать признаки суррогатной рефлексии через призму авторов, исследовавших рефлексию подлинную.

Дьюи понимал рефлексивное мышление не как «подумал о себе», а как активное, настойчивое и внимательное рассмотрение убеждения вместе с основаниями, на которых оно держится, и последствиями, к которым оно ведёт – включая критический анализ оснований и намеренное их «расшатывание». Важный момент у Дьюи: рефлексия начинается не с готового ответа, а с затруднения, сомнения, паузы.

С этой точки зрения первый «звоночек» суррогатной рефлексии – это паника перед неизвестностью и стремление как можно скорее закрыть сомнение. Не в силах выдержать состояние «я пока не знаю, что думаю», «я пребываю в процессе поиска» человек включает «школьный» синдром «любой ответ, и побыстрее, а то наругают» и торопится подсунуть самому себе удобную готовую интерпретацию.

Одна из самых серьезных ошибок при создании стратегий возникает не тогда, когда мы не можем предвидеть разные варианты будущего, а тогда, когда мы не решаемся рассматривать часть уже мыслимых вариантов. При проектировании желаемого будущего человек или группа систематически выталкивают из поля внимания факторы и сценарии, которые угрожают их компетентности, идентичности, ценностям, ресурсам или ощущению управляемости. Такие варианты я буду называть disowned futures – вытесненными, отвергнутыми будущими. Их опасность не в том, что они обязательно наиболее негативны, а в том, что они не проходят полноценную проверку вообще: мы исключаем их раньше, чем успеваем оценить вероятность и последствия.

Поэтому зрелый форсайт должен спрашивать не только какие варианты будущего возможны, но и какие варианты мы систематически не включили в рассмотрение – и почему нам удобно этого не делать.

Термин disowned future входит в модель Six Pillars Суэйла Инаятуллы. Смысл идеи: человек или организация, сосредоточившись на определённой идентичности, стратегии и представлении об успехе, может исключить именно те стороны себя или среды, которые позднее окажутся критическими. Инаятулла формулирует это через парадокс: наша сильная сторона способна стать источником будущей уязвимости, поскольку всё внимание организовано вокруг её дальнейшего использования.

В более поздней работе о narrative foresight Милоевич и Инаятулла связывают disowned futures с устойчивыми нарративами: группы продолжают организовывать восприятие вокруг привычной истории, даже когда эта история перестаёт хорошо описывать ситуацию.

Прототип термина впервые появился у психологов Хэла и Сидры Стоун в книге Embracing Our Selves (1989) в виде понятия disowned selves, «отвергнутые / неприсвоенные части Я». В их модели человек в процессе взросления формирует набор primary selves – способов быть, которые помогали получать безопасность, одобрение и контроль. Противоположные качества при этом могут исключаться из идентичности: сильный человек вытесняет уязвимость, продуктивный – праздность, рациональный – спонтанность и т. д. Причём отвергнутая часть необязательно «плохая»: она просто несовместима с тем образом себя, который стал центральным.

Инаятулла переносит этот механизм на работу с будущим: мы легче проектируем будущие, в которых могут продолжать действовать наши привычные primary selves, и вытесняем варианты, требующие от нас качеств, ролей или способов действия, которые мы в себе не признаём. Поэтому, например, гиперпродуктивный руководитель может строить карьерное будущее, не включающее близость, отдых или внутреннюю жизнь; «сильный» лидер – не видеть будущего, где потребуется просить помощи или договариваться. Здесь disowned future – фактически будущее нашей неприсвоенной части Я, которое переносится на стратегию организации.

Это происходит во множестве областей одновременно. Мы всё реже ищем дорогу – маршрут строит навигатор; реже ищем информацию – поисковик или ИИ формирует ответ; реже выбираем музыку, фильмы, товары и даже потенциальных партнёров без предварительной алгоритмической сортировки; меньше готовим, ремонтируем, запоминаем, рассчитываем, договариваемся и организуем самостоятельно, если соответствующий результат можно заказать как услугу. Это не означает, что технологии «делают человека пассивным»: когнитивная разгрузка часто повышает текущую эффективность, а автоматизация способна расширять человеческие возможности. Но исследования одновременно показывают её оборотную сторону: цифровое вынесение когнитивной работы наружу может ухудшать обучение и запоминание, интенсивное использование GPS связано с худшей пространственной памятью, а высокая степень автоматизации в экспериментальных задачах способна снижать субъективное чувство авторства действия.

Под собственным продуктивным действием здесь будет пониматься не любое движение и не любое выполнение задачи. Нажать «заказать», выбрать вариант из предложенных или последовательно выполнить чужую инструкцию – тоже действия в бытовом смысле.

Но нас интересует более полная цепочка: собственная интенция → собственный замысел → выбор стратегии → собственное усилие → встреча с сопротивлением реальности → наблюдение эффекта → коррекция следующего действия.

Именно такая петля позволяет человеку не просто получить желаемое состояние, а пережить себя как его причину.

Поэтому продуктивное действие не следует путать с потреблением. Потребление отвечает прежде всего на вопрос «Какой из подготовленных без меня результатов я хочу получить?»

Продуктивное действие добавляет вопросы «Что я хочу изменить? Как именно я буду это делать? Что получилось? Что мне пришлось понять и изменить в себе?»

Рынок хорошо отвечает на вопросы «что востребовано?», «за что готовы платить?», «что привлекает внимание?». Но это не тождественно вопросу «что повышает качество моей жизни и расширяет мои возможности?». Цена отражает условия обмена, рейтинг – выбранные критерии сравнения, популярность – распределение внимания. Ни один из этих показателей сам по себе не показывает, помогает ли объект человеку жить желаемую жизнь, укреплять здоровье и отношения, развивать автономию и способности.

Преимущество внешних сигналов в том, что они уже оформлены: ценник виден, рейтинг посчитан, бренд узнаваем. Собственную ценность приходится определять через опыт, рефлексию и представление о желаемом будущем. Поэтому подмена происходит незаметно: вместо вопроса «что мне действительно важно?» человек выбирает то, чему система уже присвоила убедительный знак важности.

Перед подростком стоит трудная задача: вложить несколько лет жизни в обучение, эффект которого проявится позже, при неопределённости будущего рынка труда и собственной траектории. Вопрос «какая образовательная среда сделает меня более способным жить выбранную мной жизнь?» требует самоопределения. Проще сравнить место в рейтинге, проходной балл, конкурс, средний доход выпускников и известность университета.

Эти показатели содержат полезную информацию, но не эквивалентны качеству образования. Исследования показывают, что рейтинги способны менять выбор абитуриентов: в американских данных попадание по одну сторону заметной границы «топ-50» влияло на число заявок. (ScienceDirect) При этом анализ College Scorecard показывает, что будущий заработок может сильнее зависеть от специальности, чем от самого университета, а распределения доходов выпускников разных вузов существенно перекрываются. (Anser Press; ERIC) Квазиэкспериментальное исследование поступления в датские вузы также показало, что выбор программы влияет на некоторые параметры будущих доходов, но не сводит профессиональную траекторию к одному предсказуемому показателю. (ScienceDirect)

Даже если оценивать образование только через заработок, одного числа недостаточно. Тем более образование связано не только с доходом, но и со способностью мыслить, действовать самостоятельно, сотрудничать, осваивать новое, понимать себя и менять профессиональную траекторию.

Здесь возникает подмена: вместо вопроса «чему я хочу научиться и каким человеком стать?» в центр попадает «что лучше выглядит в системе внешних показателей?». Ограниченные ресурсы – время, внимание, энергия, годы жизни – инвестируются в соответствие чужому интерфейсу успешности, а не обязательно в развитие нужных самому человеку способностей.

Есть простая причина, по которой современный мир всё больше измеряет себя: мы всё хуже способны наблюдать его непосредственно.

Пока причинная цепочка коротка, человеку относительно легко понять происходящее. В небольшом городе можно увидеть, где образуется пробка, кто загрязняет реку, чему научился конкретный ученик, почему мастерская не успевает выполнить заказ. Но современная реальность устроена иначе. Производство распределено между странами и организациями, экологические последствия действия проявляются в других местах и через годы, миллионы горожан одновременно меняют транспортные, энергетические и социальные потоки, образовательная траектория перестала однозначно определять профессиональную, а внутри организаций результаты возникают из взаимодействия сотен процессов.

Поэтому метрики появляются не потому, что современные институты «помешались на цифрах». Сначала это рациональный ответ на невозможность увидеть целое. Но сегодня мы оказались в ситуации, когда созданный нами интерфейс для лучшего понимания реальности постепенно занимает место самой реальности.

Представим простую покупку – чашку кофе, смартфон или электромобиль. На уровне непосредственного опыта экологический эффект незаметен: человек покупает готовый предмет в чистом магазине или нажимает кнопку заказа.

Но действительная экологическая причинность распределена между добычей сырья, использованием земли и воды, производством энергии, транспортировкой, переработкой, отходами и множеством экосистем.

Исследования показывают, что большая часть экологического следа города создаётся далеко за его пределами. Например, продукты, топливо, стройматериалы и товары производятся в других регионах и странах, а вместе с ними «вынесены наружу» добыча ресурсов, заводы, перевозки и выбросы. Поэтому житель мегаполиса может жить в чистом районе и почти не видеть экологических последствий своего образа жизни. (Nature)

С биоразнообразием проблема ещё сложнее. Одинаковая величина потребления может создавать радикально разные последствия в зависимости от места производства, локальной экосистемы, водного стресса и состава видов. Недавние исследования поэтому вынуждены одновременно учитывать землепользование, воду, эвтрофикацию, климат и географическую чувствительность экосистем; при переходе от глобальных средних к регионализированным данным даже меняется представление о том, какие воздействия являются главными. (

Постнормальность - время, когда человека преследует ощущение, что сюжеты разворачиваются слишком быстро и непредсказуемо, слишком неочевидно влияют друг на друга, слишком много внимания требуют и одновременно дают слишком мало времени и пространства для адекватного действия. Ощущение это является следствием ключевой характеристики постнормальности - отсутствия согласованных ценностных и смысловых оснований, на которые можно опереться, чтобы фокусироваться, расставлять приоритеты, интерпретировать, выбирать стратегию ответа. Потому что старые основания уже не работают, а новые еще не сформировались.

Следствиями этого являются три основных "болезни постнормальности" - истощение внимания и сопереживания, утрата образов будущего и утрата субъектности. Поэтому для текста о поисках возможных ответов на эти "болезни" я выбрала три книги, в которых они наиболее явно сформулированы, и которые из разных оптик работают с нащупыванием стратегий "излечения":

· Jeremy Rifkin, The Empathic Civilization – расширить пространственный и субъектный радиус внимания: от «я / моя группа» к человечеству и биосфере.

· Roman Krznaric, The Good Ancestor – расширить временной радиус внимания: от текущего момента к поколениям, которые ещё не родились.

· Douglas Rushkoff, Team Human – восстановить человеческую агентность и совместность: вернуть технологиям, рынкам и институтам роль средств, а человеку – роль субъекта.

Для Рифкина центральное противоречие современной цивилизации – не просто кризис институтов или технологий, а парадокс empathy–entropy.

Исторически усложнение цивилизации происходило через сочетание новых коммуникационных систем и новых энергетических режимов. Более сложные общества соединяли всё больше людей, расширяли индивидуальность и одновременно расширяли способность идентифицироваться с другими. Но эта же сложность требовала всё больше энергии и ресурсов. Поэтому рост эмпатической связанности сопровождался ростом энтропийной нагрузки на планету.

В постнормальной рамке это очень существенный тезис: способность человека учитывать всё более широкий мир выросла быстрее, чем способность организовать материальную систему так, чтобы этот расширенный мир не разрушать.

В относительно короткой производственной цепочке связь между действием и его эффектом очевидна: человек строит дом – появляется дом; лечит пациента – меняется его состояние; выращивает еду – кто-то её ест. Современная экономика позволила создавать неизмеримо более сложные продукты, но цена этой сложности – разрыв непосредственной причинной связи между деятельностью отдельного человека и её конечным эффектом. Инженер меняет один компонент огромной системы, аналитик формирует показатель для решения, которое примет другой отдел, менеджер согласовывает процессы, маркетолог увеличивает conversion rate продукта, последствия использования которого он может никогда не увидеть.

При этом оценка труда никуда не исчезает – просто вместо реального эффекта появляются его интерфейсы: зарплата, KPI, revenue, performance review, должность, бренд работодателя, количество клиентов, стоимость компании. В результате возникает фундаментальная подмена: вопрос «что благодаря моей деятельности стало лучше или появилось в мире?» постепенно уступает вопросу «насколько хорошо моя деятельность распознаётся рынком и организацией как ценная?». Эти вопросы могут совпадать. Но современная экономика вовсе не гарантирует такого совпадения.

На эту проблему можно посмотреть минимум через пять разных теоретических оптик.

Самая провокационная версия принадлежит Дэвиду Грэберу. В книге Bullshit Jobs он описывает особый класс занятости: работу, которую выполняющий её человек сам считает настолько бессмысленной, ненужной или вредной, что не способен убедительно объяснить, зачем она существует. При этом он обязан делать вид, будто занимается чем-то важным, поскольку общество за это платит и считает это нормальной работой.

Главное в этой концепции — не просто бесполезность труда, а пропасть между реальным результатом и красивыми отчетами о его ценности. Человек бесконечно плодит презентации, отчеты, согласования и регламенты, которые нужны лишь для того, чтобы поддерживать бюрократическую машину.

Чем больше реальности человек способен удерживать в поле внимания при принятии решений, не теряя при этом самого себя, тем более зрелой становится его субъектность.

В начале этого движения главным источником информации оказываются собственные состояния: мне холодно или тепло, страшно или спокойно, хочется или не хочется, приятно или неприятно. Затем в картину мира постепенно входят другие люди – сначала как источники удовлетворения и ограничений, затем как самостоятельные субъекты со своими желаниями, чувствами и намерениями. Позже добавляются отношения между людьми, правила групп, долгосрочные последствия решений, интересы сообществ и, наконец, сложные системы, внутри которых действие одного участника может менять положение многих других.

Важно сразу сделать оговорку: буквальный тезис «ребёнок думает только о себе, а взрослый – о других» научно неверен. Просоциальное поведение возникает уже в первые годы жизни; маленькие дети способны помогать и сочувствовать. Однако с возрастом социальное действие становится более дифференцированным и когнитивно сложным: в норме человек всё лучше учитывает характеристики адресата, взаимность, отношения, обязательства и последствия собственного действия [1]. Способность занимать социальную перспективу другого человека продолжает заметно совершенствоваться в подростковом возрасте [2], а индивидуальные различия в perspective taking связаны с реальным просоциальным поведением и возрастными изменениями структур мозга, участвующих в социальной когниции [3].

Так что я говорю не о переходе от эгоизма к альтруизму, а о переходе от малой сложности учитываемого мира к большей. Более зрелый субъект способен одновременно знать: «мне больно», «другому сейчас трудно», «наши интересы различаются», «мы зависим друг от друга», «есть правила и ограничения системы», «у моего решения будут последствия спустя время» – и только после этого выбирать действие. Это значительно более сложная вычислительная задача, чем оптимизация одного параметра: собственного немедленного состояния.

И даже представление о том, что взросление автоматически расширяет «моральный круг», сегодня требует осторожности. Исследования показывают, что в некоторых областях маленькие дети готовы распространять моральную заботу на более широкий круг существ, чем подростки и взрослые: социальное развитие может не только расширять, но и сужать круг тех, кого человек считает достойным заботы [4]. Поэтому зрелость правильнее определять не числом людей, которым человек сочувствует, а способностью замечать независимое существование всё большего числа внешних факторов и интегрировать их в решение.

Однако все же будет справедливым утверждать:

Автономность является не противоположностью сопричастности, а её необходимым психологическим основанием. Без развитого самоосознания, способности опираться на себя, различать собственные желания и действовать из внутренне принятого выбора связь с другими легко вырождается не в подлинную сопричастность, а в слияние, зависимость или созависимые формы отношений.

В теории самодетерминации (Self-Determination Theory, SDT) автономия,
компетентность и связанность с другими рассматриваются как базовые
психологические потребности. Важно, что автономия в SDT не означает индивидуализм, эмоциональную холодность или независимость от людей. Она означает переживание собственной воли и самосогласованности: человек понимает, почему он действует, внутренне признаёт свои действия своими и не переживает их как навязанные извне.
Сопричастность же означает не растворение в группе, а чувство значимой связи,
принятия, взаимного интереса и заботы. Поэтому автономность и сопричастность не конкурируют друг с другом: они поддерживают друг друга. Чем более человек способен быть собой, тем более качественно он может быть с другими. [1]

В свою очередь, зависимость человека от внешних оценок и социального давления и ориентация на мнение других как определяющий фактор выбора и принятия решений блокирует развитие автономности и, как следствие, затрудняет реализацию аутентичной сопричастности.

Для анализа социальных связей важно различать здоровое стремление к близости и деструктивную фиксацию на другом человеке или группе.

Сопричастность (relatedness / belongingness) – это переживание связи, в которой человек чувствует себя увиденным, признанным и принятым как отдельное «Я», а другой человек или группа также воспринимаются как субъекты диалога и отношений, а не как средство для снятия тревоги. В сопричастности
есть взаимность: я могу быть рядом, заботиться, участвовать, но при этом
сохранять собственные границы, ценности и способность к выбору. Современные обзоры исследований принадлежности подчёркивают, что belonging связан не просто с количеством контактов, а с качеством включённости, признания и интеграции в значимые отношения. [2]

Зависимость как нормальный аспект человеческой жизни сама по себе не является патологией. Люди нуждаются друг в друге: в поддержке, признании, заботе, совместном действии. Более точная граница проходит не между «зависеть» и «не зависеть», а между здоровой взаимозависимостью и слиянием. В здоровой взаимозависимости человек может принимать помощь и помогать другим, не теряя субъектности, учитывать позиции потребности других, но не отказываться от собственных – находя не подчинительные решения ситуаций, а синтетические.