Lika Chekalova 

Современная цивилизация достигла беспрецедентного триумфа в точном и технологическом знании. Мы научились редактировать геном, перезапускать сердца, конструировать нейросети и создавать сложнейшие цепочки поставок.
Естественнонаучное и технологическое образование существует, оно верифицируемо, измеримо и производит воспроизводимые результаты.

Однако в плоскости наук о человеке и обществе мы наблюдаем фундаментальное антропологическое банкротство. То, что сегодня принято называть «гуманитарным образованием», чаще всего является симулякром. Набор разрозненных предметов, маскирующихся под него, либо производит иллюзию понимания, основанную на механическом запоминании дат и цитировании текстов, либо используется институтами власти для индоктринации и штамповки лояльных субъектов. Это хорошо соотносится с фрейровской критикой «банковской» модели образования, где ученик превращается в контейнер для вкладываемого знания, а не в соавтора понимания и изменения мира [Freire, 1970].

Критерий подлинности любого образования прост и прагматичен: это качество и свойства продуктов, которые мы способны с его помощью произвести. Так же как технологическое образование способно производить облегчающие и оптимизирующие деятельность механизмы,
так и гуманитарное образование должно быть способно производить гуманность. Но мы не в состоянии производить социальные системы, свободные от дискриминации и неравенства. Мы не в состоянии создать системы образования, в центре которых - развитие человека во всей полноте, а не упаковка его в удобные шаблоны. И поскольку мы до сих пор не умеем устойчиво производить гуманность как социальный, институциональный и культурный результат, приходится признать: гуманитарного образования у нас в строгом смысле нет. Есть архив гуманитарных текстов, ритуал эрудиции и дисциплинарная инфраструктура, но нет массовой технологии выращивания гуманно-центрированной субъектности.

Традиционная гуманитарная кафедра или школьный урок словесности и истории измеряют образованность человека объемом вложенных в него готовых ресурсов: дат, имен, текстов и концепций. Этот подход создает то, что когнитивные психологи называют иллюзией глубины объяснения (illusion of explanatory depth): человек уверен, что понимает исторический процесс или суть культуры просто потому, что способен воспроизвести зазубренный
фактологический маркер [Rozenblit & Keil, 2002; Meyers et al., 2023].

Культурный теоретик Марк Фишер определял это как бюрократическую симуляцию образования, где глубинное понимание подменяется выполнением плоских KPI и бегом по предзаданным текстовым трекам [Fisher, 2009]. Иван Иллич еще раньше описывал школу как институт, который часто не освобождает человека, а сертифицирует его прохождение через систему и приучает к зависимости от институционального признания [Illich, 1971]. Сложная, противоречивая и болезненная ткань человеческой истории подвергается насилию упрощением. Происходит эрозия когнитивных усилий (erosion of effortful processing): вместо исследования скрытых механизмов власти, природы насилия или природы неравенства студентов заставляют пассивно заглатывать готовые лозунги и бинарные трактовки, превращая образование в инструмент индоктринации [Gerlich, 2025].

В продолжении обзора я буду фокусироваться на проявлениях презентеизма в разных аспектах нашей жизни - чтобы все это не осталось в памяти в виде алармистского лозунга "ооо, современное человечество не умеет производить будущее", а стало практичным детектором для определения в жизненные ситуациях и собственных действиях признаков "залипания в мгновенных стимулах".

В личной жизни презентеизм проявляется как жизнь от стимула к стимулу. Человек просыпается и сразу проверяет телефон. День начинается не с собственного намерения, а с чужих сигналов. Рабочие сообщения, новости, уведомления, тревожные заголовки, чужие успехи, банковские вопросы,
семейные просьбы - всё входит в сознание раньше, чем человек успевает понять, что важно для него самого.

Негативный эффект здесь - потеря авторства. Человек вроде бы всё время занят, но его жизнь начинает управляться не проектом, а входящим потоком. Он меньше выбирает и больше отвечает. Меньше строит и больше тушит. Меньше действует из ценностей и больше реагирует на раздражители.

На длинном горизонте это разрушает способность к жизненной стратегии. Здоровье откладывается, потому что «сейчас не до этого».
Обучение откладывается, потому что «сейчас аврал». Отношения не углубляются, потому что «потом поговорим». Финансовая устойчивость не строится, потому что «надо закрыть текущие расходы». В результате будущее не проектируется, а случается - часто как накопленная сумма невыбранных решений.

В семье презентеизм проявляется как постоянная попытка быстро погасить напряжение. Ребенок скучает - дать экран, не дожидаясь, пока возникнет собственное намерение сделать что-то за рамками немедленного  источника развлечения". Ребенок сопротивляется сложному заданию - переключить на что-то легкое или заставить вместо оказания помощи в понимании смысла и нахождении ему места в системе жизни. Подросток
тревожится - не разбирать причину, а быстро отвлечь "вкусняшками" или заткнуть эмоцию, надавив на чувство вины/стыда. Конфликт в семье - не
проговорить, а замять. Взрослый устал - купить "типовой пакет отдыха" через немедленное удовлетворение (телевизор, думскроллинг, шоппинг, выпить с друзьями), не успев разобраться, где и какой ресурс "слит", и какой будет наиболее продуктивный способ его восстановить, а не заглушить дефицит.

Проблема не в экране, подарке или развлечении как таковых. Проблема в том, что семья перестает выдерживать длительные процессы: формирование характера, терпения, самостоятельности, ответственности, способности скучать, способности ждать, способности обсуждать неприятное.

В этой части - небольшой экскурс в понятие от известных современных мыслителей и верхний уровень наглядности: почему общество, больное презентеизмом, не способно к развитию, и длинной воли лидеров для развития недостаточно.

В следующей - примеры и эффекты презентеизма в разных сферах жизни и версия ответа на вопрос "как лечить".

Презентеизм - состояние индивидуального и коллективного сознания, при котором настоящее перестает быть точкой действия между прошлым и будущим и превращается в единственный доступный горизонт реальности. Человек, организация или общество, зараженные презентеизмом,
живут не в настоящем как насыщенном моменте присутствия, а в настоящем как бесконечной ленте реакций: уведомление, тревога, дедлайн, новость, скандал, срочная задача, новый кризис, новая метрика, новая угроза, новый стимул.

Важно отличать презентеизм от здорового присутствия. Здоровое присутствие - это способность быть внимательным к происходящему, чувствовать реальность, отвечать на ситуацию, не убегая в фантазии о прошлом или будущем. Презентеизм же - это не присутствие, а пленение настоящим. Это режим, в котором человек не столько живет здесь-и-сейчас, сколько постоянно вынужден реагировать на то, что прямо сейчас
требует его внимания.

В этом смысле презентеизм - не mindfulness, а anti-mindfulness. Он не углубляет контакт с реальностью, а дробит его. Он не помогает действовать, а подменяет действие реакцией. Он не освобождает от иллюзий будущего, а уничтожает саму способность строить будущее.

Презентеизм можно описать как разрыв временной связности:

1. Прошлое перестает быть источником опыта, памяти, уроков и идентичности. Оно превращается либо в архив контента, либо в набор травм и претензий, которые всплывают в текущей повестке, либо в карго-культ – когда мы слепо воспроизводим заголовки прошлых ценностных рамок и вешаем на настоящее ярлыки из прошлого, не анализируя, работают ли эти рамки и ярлыки на структурирование актуального
содержания настоящего.

2. Будущее перестает быть пространством проектирования, надежды и ответственности. Оно превращается либо в угрозу, либо в абстрактный фон, либо в маркетинговую картинку: мы становимся не способны создавать будущее и можем лишь потреблять его самые массовые и вульгарные образы. 

3. Между «обиженным» прошлым и «ничейным» будущим остается сжатое, перегретое, нервное «сейчас».

Продолжу свой рассказ про важность длинного взгляда, выходящего за горизонт текущих событий, на примерах из разных областей. Задача этого обзора весьма практическая - опираясь на него, можно смотреть по сторонам и видеть реальные примеры того, как люди, принимающие решения в организациях, с которыми вы лично сталкиваетесь, практикуют ответственность перед будущим - или наоборот.

А для тех, кому пока сложно читать длинные тексты, - табличка и короткое обобщение в приложении.

Одна из главных областей, где длинный взгляд особенно важен, - образование. Образование почти всегда дает результат с задержкой.
Ребенок, который сегодня учится читать сложные тексты, спорить, задавать
вопросы, работать с неопределенностью и понимать разные точки зрения, может не показать немедленного “эффекта” в метриках. Но через 10–20 лет именно эти способности становятся основой субъектности.

Короткий взгляд в образовании превращает школу в фабрику измеримых
результатов. Он спрашивает: какие тесты дети сдадут в этом году? Как повысить показатели? Как быстрее закрыть программу? Как сделать отчетность убедительной?

Длинный взгляд задает другие вопросы: какие люди выйдут из этой
образовательной системы? Смогут ли они учиться всю жизнь? Смогут ли они участвовать в сложных обсуждениях? Смогут ли они отличать знание от шума? Смогут ли они действовать в условиях AI, климатической нестабильности, меняющегося рынка труда и политической поляризации?

Образование, построенное на длинном взгляде, не отказывается от знаний и дисциплины. Но оно понимает, что содержание образования - это не только сумма тем. Это формирование способности жить в будущем, которое невозможно полностью предсказать.

Школа длинного взгляда готовит человека к роли проектировщика контекстов на столетия вперед. В такой модели кардинально меняются и предметы, и сами образовательные процессы.

Современная цивилизация страдает не только от климатического кризиса, войн, неравенства, технологических рисков и распада доверия. У нее есть более глубокая болезнь: она всё хуже умеет думать дальше ближайшего электорального цикла, квартального отчета, новостного скандала, учебного года или личного дедлайна. Мы живем в мире, где последствия наших решений становятся всё более долгими, распределенными и необратимыми, но сами решения всё чаще принимаются в режиме
краткосрочной выгоды, тревоги, конкуренции и реакции. Современный полизкризис – следствие разрыва между запросом будущего на нашу «длинную» ответственность и реактивностью нашего настоящего.

Лонгтермизм - это попытка вернуть мышлению временную глубину. В самом простом виде лонгтермизм можно определить как этическую и практическую установку, согласно которой будущее имеет моральное значение, а наши сегодняшние решения должны оцениваться не только по их немедленным результатам, но и по тому, какие траектории они
открывают или закрывают для будущих поколений.

Важно сразу снять одно возможное недоразумение. Лонгтермизм - это не фантазирование о далеком будущем в ущерб заботе о настоящем. Напротив, зрелый лонгтермизм начинается с понимания, что настоящее и будущее не разделены стеной. Бедность сегодня становится образовательным дефицитом завтра. Плохое городское планирование
сегодня становится климатической уязвимостью через десятилетия. Недоверие к институтам сегодня становится политической неспособностью действовать перед лицом будущих катастроф. Небрежное обращение с технологиями сегодня может создать риски, последствия которых будут невозможно отменить.

Поэтому лонгтермизм - это не “думать о будущем вместо настоящего”. Это умение видеть настоящее как место, где формируются будущие возможности, а будущее – как пространство, где есть запрос на то, каким образом мы эти возможности реализуем.

Одна из центральных идей книги William MacAskill What We Owe the Future состоит в том, что будущие люди имеют моральное значение. Если человек родится через 100 или 500 лет, это не делает его страдание менее реальным, его радость менее ценной, а его право на достойную жизнь менее важным. Мы привыкли считать морально значимыми людей, которые, возможно, живут далеко от нас в пространственных
характеристиках, но выборка которых ограничена временем нашей жизни или нашего влияния. Лонгтермизм предлагает расширить логику заботы на расстояние во времени: все люди настоящего влияют на всех людей настоящего И любого будущего.

Образ будущего — это не украшение политики и не набор красивых лозунгов. Это способ, с помощью которого общество объясняет себе, ради чего нужно учиться, работать, терпеть временные неудобства, инвестировать в долгие проекты и договариваться о совместных усилиях. Если нас интересует устойчивость, то есть не только способность пережить кризис, но и способность выйти из него сильнее, одного ВВП недостаточно. ВВП показывает, сколько экономика произвела сейчас. Образ будущего показывает другое: есть ли у людей и институтов понятная причина создавать то, чего пока нет.

В этом смысле ВВП — полезный, но запаздывающий индикатор. Он фиксирует текущий поток деятельности, но почти не показывает направление движения. Образ будущего, напротив, помогает увидеть траекторию: во что общество вкладывается, какие риски готово брать, какие навыки развивает и какие цели считает достойными усилий.

У ВВП есть очевидная ценность: он измеряет масштаб экономической активности. Но именно поэтому он плохо различает два разных состояния. Первое — общество много производит и одновременно наращивает ресурсы будущего. Второе — общество тоже много производит, но проедает инфраструктуру, ослабляет образование, доверие, науку, здоровье и способность институтов учиться. В цифрах ВВП эти различия могут быть видны плохо.

OECD в материалах о подходе beyond GDP подчеркивает, что ВВП не улавливает многие вещи, от которых зависит реальное благополучие: распределение выгод роста, качество социальной среды, экологические ограничения и ресурсы будущего развития. ООН в докладе Valuing What Counts делает похожий вывод: ВВП был создан как инструмент управления экономикой XX века, но плохо подходит как главный показатель прогресса в мире взаимосвязанных кризисов XXI века.

Особенно ясно это видно после катастроф. Расходы на восстановление дорог, домов, больниц и предприятий могут увеличивать экономическую активность. Но сам факт этой активности еще не означает, что общество стало устойчивее. Исследования World Bank и IMF показывают, что после бедствий макроэкономические показатели могут частично отражать восстановление разрушенного капитала, тогда как реальные потери благополучия распределяются глубже и тяжелее, особенно для
бедных групп. Поэтому рост экономического выпуска сам по себе не говорит, строится ли будущее или просто чинится разрушенное настоящее.

Отсюда главный вывод: ВВП отвечает на вопрос «сколько произведено?», но почти не отвечает на вопросы «что строится?», «ради чего люди готовы вкладываться?», «есть ли у общества запас будущего?». А именно эти вопросы важны для оценки устойчивости.

Этот текст - продолжение и детализация текста "Суррогат вместо субъекта: почему у нас нет гуманитарного образования". Если предыдущий текст был посвящён провалу гуманитарного образования как системы производства гуманности, и скорее писался к размышлению для архитекторов образовательных сред и программ, этот - скорее к размышлению для неравнодушного учителя и родителя, и его задача - показать, где именно этот провал становится личной катастрофой.

Его, провала, главный эффект проявляется не только в неспособности общества создавать справедливые институты, но и в неспособности отдельного человека самоопределяться.

Самоопределение - не ответ на вопрос «кем я буду работать?». Это формирование персональной ценностной сборки, которая на протяжении жизни служит внутренним камертоном.
Благодаря ей человек может соотносить каждую деятельность, каждую задачу и каждое решение с вопросом: что именно я сейчас реализую в мире? Чью волю я провожу - свою или навязанную? Какую картину человека и общества я поддерживаю своим действием?

В этом смысле самоопределение не равно профессиональному выбору. Профессия - только один из интерфейсов субъектности. Человек может быть врачом, инженером, учителем, предпринимателем, исследователем или художником, но внутри каждой из этих деятельностей он всё равно принимает решения, которые выражают определённую ценностную позицию. Один врач реализует через профессию заботу и достоинство,
другой - статус и власть. Один инженер строит инструменты расширения
человеческой свободы, другой - инфраструктуры контроля. Один учитель выращивает субъектность, другой производит послушание. Сама профессия ничего не гарантирует. Субъектность проявляется не в названии деятельности, а в том, какую волю относительно мира человек через неё реализует.

Суммируя, самоопределение - это отбор и превращение в систему тех смыслов, в опредмечивании которых через деятельность реализуется частная (индивидуальная, групповая) субъектность.
Поэтому оно требует не столько профориентации, сколько гуманитарной работы с ценностями, сюжетами, конфликтами, образами человека и большими идеями.

Личная ценностная сборка не возникает изнутри как готовая сущность. Она формируется в отношениях: с людьми, текстами, историческими событиями, культурными образцами, конфликтами, институтами и
чужими выборами. Человек понимает себя не в пустоте, а через соотнесение с другими способами быть человеком.

Поэтому гуманитарное образование должно не отгружать данные из литературы, истории, общественных структур и культуры, а создавать ткань и возможности для ценностного сравнения. Что значит быть верным
себе? Что значит предать себя? Когда сопротивление оправдано? Когда компромисс является мудростью, а когда капитуляцией? Что важнее - долг, свобода, любовь, справедливость, безопасность, достоинство, принадлежность, истина? Как человек действует, когда все варианты плохи? Как он меняется, когда сталкивается с властью, страхом, соблазном, насилием, любовью, долгом, историческим переломом?

Ключевой тезис: социализация всегда имеет временное измерение. Человек включается в общество не только через нормы и роли настоящего, но и через представления о совместном будущем, о своём месте среди
других людей и о возможной общей деятельности.

Перспектива будущего времени – смысловой мост между «я» и «другие» Человек не существует в изоляции: даже когда он размышляет о себе, о своих желаниях и профессиональных выборах, он делает это в воображаемом поле отношений. В его голове всегда присутствует «своя деревня» - другие люди, возможные сообщества, ожидания, конфликты, формы признания и совместной деятельности.

Поэтому вопрос «чем ты будешь заниматься дальше?» на самом деле шире, чем кажется. Он означает не только выбор профессии или набора задач. Он означает выбор среды: среди каких людей человек будет жить и работать, какие отношения будут его окружать, какие организационные структуры
будут задавать рамки действия, какие ценности и темы окажутся для него значимыми.
Деятельность невозможно выбрать в полном отрыве от социального пространства, в котором она будет разворачиваться. Будущее «я» всегда помещено в некоторую альтернативную реальность: в другой набор технологий, феноменов, социальных ролей, отношений и вызовов. Если человек думает о будущем только как о личном успехе, но не представляет социальный контекст этого успеха, его образ будущего оказывается неполным, а планы на будущее – с высокой вероятностью контрпродуктивны.
Потому что он забыл сформулировать ответ на вопрос, с кем, для кого и в какой системе смыслов будет происходить его самореализация.

Социальная психология в курсе: социализация
ориентирована на будущее, а ориентация в будущее является частью
социализированной личности. Это значит, что человек, осознающий себя в
обществе, неизбежно строит не только образ настоящей принадлежности, но и образ дальнейшего совместного движения. Он понимает, куда идёт сам и как его движение связано с движением других.

Социализация в этом смысле - не простое усвоение норм. Это включение в динамику социальных процессов – а они, как мы понимаем, динамичны и нелинейны. Человек должен понимать, какое место он занимает сейчас
и какое место может занять потом; чем он ценен для конкретной среды, и какой должна быть среда, чтобы реализовать его ценность; какие связи позволяют ему развиваться; какие общие цели могут связывать его с другими. Без такого временного измерения социальная принадлежность становится хрупкой и поверхностной.

Здесь снова возникает связка «сейчас и потом». Для устойчивой социализации важно, чтобы человек был видимым и значимым для группы
не только в текущей ситуации, но и в воображаемом будущем. Если люди знают друг о друге только функциональные роли настоящего, но не знают мечт, ценностей и образов будущего друг друга, им трудно строить долговременную общность. Они могут взаимодействовать, но не обязательно будут чувствовать совместную перспективу.

Когда я предложила в списке следующих тем для лонгридов тему "Тело как последний якорь: почему постчеловеку всё равно нужно чувствовать" - интуитивно ожидалось, что речь в ней пойдет о том, как важно не потерять свою телесность, а практики будут про "заземляться, чувствовать свои состояния, дышать" и все такое, да?

С одной стороны, да, потому что тело - мощный якорь для связи с реальностью.

А с другой стороны - нет, потому что "возвращаться к телу" в архаичном понимании "в каком мясе родился - с таким и ассоциируйся, о таком и заботься" = игнорировать наличную сложность восприятия телесности и взаимоотношений с ней.

И вот эта цепочка рассуждений - о том, как не забить на тело как на мост с материальной реальностью, но и учесть все "расширения", которые привнесли в этот дискурс технологическая и цифровая реальности - и будет демонстрацией конструктивного опыта "навигации в сложности".

Или, как это называется по-английски, embracing complexity (объятия сложности) - что, кмк, более точно отражает суть процесса: охватить, прочувствовать, присвоить, создать отношения с (не будешь же обнимать то, с чем у тебя нет отношений ☺️)

Да, тело - ультимативная форма заземления "я" в реальности. Не потому, что оно "истиннее" сознания или цифрового аватара, а потому что именно через тело отношения с миром перестают быть абстракцией. Тело не просто переносит нас в пространстве. Оно сообщает нам, что мы физически существуем: через усталость, голод, боль, удовольствие, прикосновение, тепло, холод, дыхание, ритм сердца, запах, мышечное напряжение, расслабление после долгого дня.

Цифровая личность может бесконечно множиться. Она может быть сразу в нескольких чатах, социальных сетях, играх, рабочих пространствах и медиаролях.

Но тело всегда возвращает человека к простому факту: я не только поток данных, я живое существо, находящееся где-то, среди чего-то, рядом с кем-то.

📑 Насилием становится такое упрощение, которое не помогает человеку войти в сложность, а заменяет сложность удобным суррогатом. Хорошее упрощение увеличивает будущую способность человека иметь дело со сложностью. Плохое упрощение уменьшает эту способность.

Мы интуитивно понимаем, что объяснять доступным языком - хорошо: так больше людей что-то заметит, о чем-то задумается, получит возможность что-то понять. Удобно организовывать пространства - хорошо: так больше людей получит к ним доступ. Хороший учитель упрощает. Хороший врач объясняет диагноз человеческим языком. Хороший интерфейс убирает лишние препятствия. Хороший журналист помогает увидеть главное.

‼️Насилие начинается там, где упрощение перестает быть приглашением к пониманию и становится заменой понимания. Проблема - в редукции смысла, которая уничтожает структуру явления, конфликт, историю, цену решения и ответственность субъекта.

Например, «оформи кредит за 30 секунд» скрывает будущую долговую нагрузку.

«Смени профессию за 3 месяца» скрывает годы формирования профессионального мышления.

«Просто оптимизируйте расходы» скрывает разрушение компетенций, отношений и доверия внутри организации.

Настоящие проблемы почти всегда конфликтны: свобода против безопасности, скорость против качества, рост против устойчивости, индивидуальный выбор против общественного блага.

Насильственное упрощение делает вид, что конфликта нет. Есть только «правильный ответ».