Лонгтермизм: что такое, и почему его важно практиковать. Часть 1
Лонгтермизм как ответ на кризис короткого горизонта
pdf
longterm_teens.pdf117.74 Kb
Если вы вдруг захотите поговорить о том, что такое "искусство длинного взгляда" (по Шварцу) или лонгтермизм (по Макаскиллу) с детьми - бонусом к этому тексту приложение в виде того же самого простым языком + 3 практик разного уровня масштабности для старта =)
Современная цивилизация страдает не только от климатического кризиса, войн, неравенства, технологических рисков и распада доверия. У нее есть более глубокая болезнь: она всё хуже умеет думать дальше ближайшего электорального цикла, квартального отчета, новостного скандала, учебного года или личного дедлайна. Мы живем в мире, где последствия наших решений становятся всё более долгими, распределенными и необратимыми, но сами решения всё чаще принимаются в режиме
краткосрочной выгоды, тревоги, конкуренции и реакции. Современный полизкризис – следствие разрыва между запросом будущего на нашу «длинную» ответственность и реактивностью нашего настоящего.
краткосрочной выгоды, тревоги, конкуренции и реакции. Современный полизкризис – следствие разрыва между запросом будущего на нашу «длинную» ответственность и реактивностью нашего настоящего.
Лонгтермизм - это попытка вернуть мышлению временную глубину. В самом простом виде лонгтермизм можно определить как этическую и практическую установку, согласно которой будущее имеет моральное значение, а наши сегодняшние решения должны оцениваться не только по их немедленным результатам, но и по тому, какие траектории они
открывают или закрывают для будущих поколений.
открывают или закрывают для будущих поколений.
Важно сразу снять одно возможное недоразумение. Лонгтермизм - это не фантазирование о далеком будущем в ущерб заботе о настоящем. Напротив, зрелый лонгтермизм начинается с понимания, что настоящее и будущее не разделены стеной. Бедность сегодня становится образовательным дефицитом завтра. Плохое городское планирование
сегодня становится климатической уязвимостью через десятилетия. Недоверие к институтам сегодня становится политической неспособностью действовать перед лицом будущих катастроф. Небрежное обращение с технологиями сегодня может создать риски, последствия которых будут невозможно отменить.
сегодня становится климатической уязвимостью через десятилетия. Недоверие к институтам сегодня становится политической неспособностью действовать перед лицом будущих катастроф. Небрежное обращение с технологиями сегодня может создать риски, последствия которых будут невозможно отменить.
Поэтому лонгтермизм - это не “думать о будущем вместо настоящего”. Это умение видеть настоящее как место, где формируются будущие возможности, а будущее – как пространство, где есть запрос на то, каким образом мы эти возможности реализуем.
Философское основание: будущие люди имеют значение
Одна из центральных идей книги William MacAskill What We Owe the Future состоит в том, что будущие люди имеют моральное значение. Если человек родится через 100 или 500 лет, это не делает его страдание менее реальным, его радость менее ценной, а его право на достойную жизнь менее важным. Мы привыкли считать морально значимыми людей, которые, возможно, живут далеко от нас в пространственных
характеристиках, но выборка которых ограничена временем нашей жизни или нашего влияния. Лонгтермизм предлагает расширить логику заботы на расстояние во времени: все люди настоящего влияют на всех людей настоящего И любого будущего.
характеристиках, но выборка которых ограничена временем нашей жизни или нашего влияния. Лонгтермизм предлагает расширить логику заботы на расстояние во времени: все люди настоящего влияют на всех людей настоящего И любого будущего.
Здесь стоит оговориться отдельно – так как это встряска шаблонов «социального» мышления - идея ответственности перед будущим
имеет гораздо большую созидательную силу, чем страх того, что нам будет стыдно перед предками.
Мы привыкли взывать к совести через образы героев прошлого – но на самом деле это не мотивирует, отнимает субъектность, масштаб влияния (чувство значимости) и давит на бесконечный комплекс неполноценности перед авторитетами. Как я показывала в обзорах психофизиологических оснований проспективного мышления, нашими решениями и нашим поведением управляет не прошлое, а будущее – и в этом смысле
клишированные призывы «оглядываться назад», «не подводить славу предыдущих поколений» заставляет наши головы отворачиваться от реального места принятия решений.
имеет гораздо большую созидательную силу, чем страх того, что нам будет стыдно перед предками.
Мы привыкли взывать к совести через образы героев прошлого – но на самом деле это не мотивирует, отнимает субъектность, масштаб влияния (чувство значимости) и давит на бесконечный комплекс неполноценности перед авторитетами. Как я показывала в обзорах психофизиологических оснований проспективного мышления, нашими решениями и нашим поведением управляет не прошлое, а будущее – и в этом смысле
клишированные призывы «оглядываться назад», «не подводить славу предыдущих поколений» заставляет наши головы отворачиваться от реального места принятия решений.
Вот почему ответственность перед потомками влияет на мир сильнее и глубже.
1. Вектор действия: Создание нового вместо копирования прошлого
- «Не стыдно перед предками» - это взгляд назад. Эта рамка заставляет нас постоянно сверяться с прошлыми стандартами и традициями. Она требует повторения старых образцов поведения и часто делает культуру жесткой и негибкой.
- Ответственность перед будущим - это взгляд вперед. Прошлое уже случилось, его нельзя изменить. А вот будущее полностью пластично и зависит от нас. Эта оптика требует не слепого копирования, а творчества, инноваций и изобретения новых решений для проблем, с которыми предки никогда не сталкивались (например, глобальные пандемии или безопасность искусственного интеллекта).
2. Масштаб мышления: Миллиарды жизней против малой группы
- Конструкт «стыда перед предками» обычно очень локален. Под предками люди чаще всего понимают свою конкретную семью, род или, максимум, нацию. Это сужает оптику до защиты «своих» интересов против «чужих».
- Лонгтермизм и ответственность перед будущим мыслят масштабами планеты и вида. Как показывают философы Дерек Парфит и Уильям Макаскилл, в будущем могут жить триллионы людей. Ответственность перед ними стирает национальные границы. Она заставляет нас думать о выживании всего человечества как единого целого.
3. Выход из ловушки авторитета: Ошибки прошлого
- Наши предки были людьми своего времени. Многие из них совершали ошибки, которые сегодня мы считаем недопустимыми (например, поддерживали рабство, неравенство или безжалостно уничтожали экологию ради быстрой наживы). Если мы будем ориентироваться только на их одобрение, мы застрянем в их заблуждениях.
- Ответственность перед людьми будущего заставляет нас критически оценивать и прошлое, и настоящее. Она требует от нас стать лучшей, более осознанной версией человечества, чтобы передать потомкам мир, который устроен чище и справедливее, чем тот, который достался нам.
Этот сдвиг фокуса - от долга перед мертвыми к долгу перед еще не родившимися - превращает человека из пассивного хранителя музея в активного инженера будущего.
Ну, вернемся к философским основаниям лонгтермизма.
Derek Parfit в Reasons and Persons заложил важную часть этой рамки, показав, насколько сложны наши интуиции о личности, времени,
рациональности и будущих людях. Мы склонны сильнее заботиться о себе настоящем, чем о себе будущем; о живущих сейчас - сильнее, чем о тех, кто еще не родился.
Но Parfit показывает, что многие такие интуиции философски неустойчивы. Если наши действия определяют, кто будет жить в будущем и в каких условиях, то мы не можем просто сказать: “эти люди еще не существуют, значит, у нас нет перед ними обязательств”.
Значительная часть этики будущего начинается именно здесь: с признания, что будущие поколения не могут голосовать, предъявлять иски, выходить на протесты или участвовать в сегодняшнем распределении ресурсов, но именно они будут жить внутри последствий наших решений.
рациональности и будущих людях. Мы склонны сильнее заботиться о себе настоящем, чем о себе будущем; о живущих сейчас - сильнее, чем о тех, кто еще не родился.
Но Parfit показывает, что многие такие интуиции философски неустойчивы. Если наши действия определяют, кто будет жить в будущем и в каких условиях, то мы не можем просто сказать: “эти люди еще не существуют, значит, у нас нет перед ними обязательств”.
Значительная часть этики будущего начинается именно здесь: с признания, что будущие поколения не могут голосовать, предъявлять иски, выходить на протесты или участвовать в сегодняшнем распределении ресурсов, но именно они будут жить внутри последствий наших решений.
Roman Krznaric в The Good Ancestor переводит эту философскую мысль в сильный культурный образ: мы должны спрашивать себя, будем
ли мы хорошими предками. Не просто эффективными потребителями, успешными профессионалами или победителями в конкуренции настоящего, а людьми, после которых будущим поколениям останется более пригодный для жизни мир. Это важный сдвиг идентичности. Лонгтермизм перестает быть только расчетом рисков и выгод;
он становится вопросом достоинства: каким поколением мы хотим оказаться в памяти тех, кто придет после нас?
ли мы хорошими предками. Не просто эффективными потребителями, успешными профессионалами или победителями в конкуренции настоящего, а людьми, после которых будущим поколениям останется более пригодный для жизни мир. Это важный сдвиг идентичности. Лонгтермизм перестает быть только расчетом рисков и выгод;
он становится вопросом достоинства: каким поколением мы хотим оказаться в памяти тех, кто придет после нас?
The Precipice: почему именно
сейчас длинный взгляд стал необходимым
Toby Ord в The Precipice формулирует одну из самых тревожных идей современного лонгтермизма: человечество вступило в период, когда его технологическая мощь стала сопоставима с масштабом собственной уязвимости. Мы научились менять климат, создавать ядерное оружие,
проектировать биологические системы, строить глобальные цифровые
инфраструктуры, а теперь - создавать всё более мощные формы искусственного интеллекта. Но наша способность к мудрому коллективному управлению этими силами развивается медленнее, чем сами силы.
проектировать биологические системы, строить глобальные цифровые
инфраструктуры, а теперь - создавать всё более мощные формы искусственного интеллекта. Но наша способность к мудрому коллективному управлению этими силами развивается медленнее, чем сами силы.
Это и есть “пропасть”: не просто наличие опасностей, а разрыв между мощью и зрелостью. Ребенок с молотком может разбить чашку; цивилизация с ядерным оружием, биотехнологиями и плохо регулируемыми AI-системами может необратимо повредить собственному будущему.
Из этой перспективы лонгтермизм - не роскошь интеллектуалов и не абстрактная моральная философия. Это практическая компетенция цивилизационного выживания. Если риски становятся глобальными, каскадными и потенциально необратимыми, то короткий горизонт перестает быть просто ошибкой планирования. Он становится опасностью.
Короткий горизонт говорит: “Как выиграть следующий квартал?”
Длинный горизонт спрашивает: “Не уничтожает ли эта победа условия, благодаря которым мы сможем выигрывать вообще?”
Длинный горизонт спрашивает: “Не уничтожает ли эта победа условия, благодаря которым мы сможем выигрывать вообще?”
Короткий горизонт говорит: “Как снизить расходы сейчас?”
Длинный горизонт спрашивает: “Не превращаем ли мы экономию сегодня в
катастрофические издержки завтра?”
Длинный горизонт спрашивает: “Не превращаем ли мы экономию сегодня в
катастрофические издержки завтра?”
Короткий горизонт говорит: “Как получить быстрый политический эффект?”
Длинный горизонт спрашивает: “Не разрушаем ли мы доверие, без которого потом невозможно будет управлять кризисами?”
Длинный горизонт спрашивает: “Не разрушаем ли мы доверие, без которого потом невозможно будет управлять кризисами?”
Лонгтермизм и futures thinking: будущее не предсказывают,
с ним работают
Книги The Art of the Long View Питера Шварца, The Long View Ричарда Фишера и традиция futures studies важны тем, что переводят лонгтермизм из области морального призыва в область практики мышления. Длинный взгляд - это не умение “угадать, что будет”. Будущее слишком сложно, чтобы его предсказывать в единственном варианте. Но с будущим можно
работать: строить сценарии, видеть слабые сигналы, анализировать тренды, проверять уязвимости, воображать альтернативные траектории, готовиться к разным вариантам развития событий.
работать: строить сценарии, видеть слабые сигналы, анализировать тренды, проверять уязвимости, воображать альтернативные траектории, готовиться к разным вариантам развития событий.
Peter Schwartz в The Art of the Long View показывает силу сценарного планирования: хорошая организация не пытается угадать один прогноз,
а учится думать несколькими возможными будущими. Сценарии нужны не для того, чтобы “предсказать правильно”, а для того, чтобы изменить ментальные модели тех, кто принимает решения. Когда руководители мысленно проживают несколько правдоподобных будущих, они меньше зависят от инерции, самоуверенности и текущих допущений.
а учится думать несколькими возможными будущими. Сценарии нужны не для того, чтобы “предсказать правильно”, а для того, чтобы изменить ментальные модели тех, кто принимает решения. Когда руководители мысленно проживают несколько правдоподобных будущих, они меньше зависят от инерции, самоуверенности и текущих допущений.
Futures studies добавляет к этому более широкую рамку: будущее - это не только объект прогнозирования, но и пространство ответственности. Образы будущего влияют на действия в настоящем.
Если общество видит будущее только как катастрофу, оно впадает в паралич или цинизм. Если оно видит будущее только как технологическую утопию, оно игнорирует риски и неравенство. Если оно видит будущее как набор спорных, открытых, совместно создаваемых возможностей, появляется пространство для зрелой политики, образования и проектирования.
Если общество видит будущее только как катастрофу, оно впадает в паралич или цинизм. Если оно видит будущее только как технологическую утопию, оно игнорирует риски и неравенство. Если оно видит будущее как набор спорных, открытых, совместно создаваемых возможностей, появляется пространство для зрелой политики, образования и проектирования.
В этом смысле лонгтермизм невозможен без воображения. Но это не фантазийное воображение, а дисциплинированное: соединяющее данные, историю, этику, системное мышление и коллективное обсуждение.
Почему лонгтермизм нужен не только государствам, но и каждому человеку
Иногда лонгтермизм кажется слишком большим: будущее человечества, экзистенциальные риски, поколения, климат, AI, демократия. Но длинный взгляд начинается на личном уровне.
Человек, который не умеет думать длинно, живет как заложник текущего состояния. Он выбирает то, что снижает тревогу сейчас, но разрушает здоровье, отношения, карьеру или внутреннюю свободу потом. Он откладывает обучение, потому что “сейчас некогда”; не строит финансовую подушку, потому что “потом разберемся”; сжигает себя переработками, потому что “надо потерпеть”; разрушает доверие в отношениях,
потому что хочет выиграть спор сегодня.
потому что хочет выиграть спор сегодня.
Личный лонгтермизм - это не аскеза и не культ продуктивности. Это способность проектировать свою жизнь как траекторию, а не как набор реакций. Он проявляется в простых, но фундаментальных практиках:
· забота о здоровье как об инфраструктуре будущей свободы;
· обучение как накопление адаптивности;
· отношения как долгосрочный капитал доверия;
· финансовая устойчивость как защита от случайности;
· репутация как результат повторяющихся решений;
· выбор среды, которая увеличивает способность думать и действовать.
В этом смысле лонгтермизм - это взрослая форма заботы о себе. Не “получить максимум сейчас”, а не предать будущего себя.
In bundle
futures literacy
futures studies
сложность
антропология
гуманитарные науки
лонгтермизм