В относительно короткой производственной цепочке связь между действием и его эффектом очевидна: человек строит дом – появляется дом; лечит пациента – меняется его состояние; выращивает еду – кто-то её ест. Современная экономика позволила создавать неизмеримо более сложные продукты, но цена этой сложности – разрыв непосредственной причинной связи между деятельностью отдельного человека и её конечным эффектом. Инженер меняет один компонент огромной системы, аналитик формирует показатель для решения, которое примет другой отдел, менеджер согласовывает процессы, маркетолог увеличивает conversion rate продукта, последствия использования которого он может никогда не увидеть.

При этом оценка труда никуда не исчезает – просто вместо реального эффекта появляются его интерфейсы: зарплата, KPI, revenue, performance review, должность, бренд работодателя, количество клиентов, стоимость компании. В результате возникает фундаментальная подмена: вопрос «что благодаря моей деятельности стало лучше или появилось в мире?» постепенно уступает вопросу «насколько хорошо моя деятельность распознаётся рынком и организацией как ценная?». Эти вопросы могут совпадать. Но современная экономика вовсе не гарантирует такого совпадения.

На эту проблему можно посмотреть минимум через пять разных теоретических оптик.

Самая провокационная версия принадлежит Дэвиду Грэберу. В книге Bullshit Jobs он описывает особый класс занятости: работу, которую выполняющий её человек сам считает настолько бессмысленной, ненужной или вредной, что не способен убедительно объяснить, зачем она существует. При этом он обязан делать вид, будто занимается чем-то важным, поскольку общество за это платит и считает это нормальной работой.

Главное в этой концепции — не просто бесполезность труда, а пропасть между реальным результатом и красивыми отчетами о его ценности. Человек бесконечно плодит презентации, отчеты, согласования и регламенты, которые нужны лишь для того, чтобы поддерживать бюрократическую машину.

Грэбер разделил такую работу на пять типов — от «шестерок» (чей статус лишь подчеркивает важность босса) до «затыкателей дыр» (которые вручную исправляют системные сбои) и «коробкоотмечателей» (они создают видимость деятельности, которой организация на самом деле не занимается).

Реальные цифры заставили ученых поспорить с Грэбером. Проверка этой теории на данных European Working Conditions Survey показала, что масштабы проблемы преувеличены: людей, считающих свою работу бесполезной, оказалось гораздо меньше, и их число не растет так стремительно, как думал философ. Но Гребер не претендовал своей работой на статистическое исследование: его целью было обозначить проблему и сформулировать философское предупреждение о том, что мы как общество опасно легко принимаем за норму занятость вместо созидания и показатели вместо реальных произведений. При этом в одном Грэбер оказался абсолютно прав: чувство бессмысленности своего труда разрушает ментальное здоровье человека. Правда, современные исследователи объясняют этот феномен не «бюрократическим феодализмом», а классическим отчуждением труда — плохой организацией процессов, жестким контролем руководства и невозможностью проявить свои способности. (Sage Journals)

Поэтому главный вывод этой теории не в том, что «половина профессий бесполезна». Она подсвечивает другую важную мысль: если за работу платят деньги, это еще не значит, что она имеет хоть какой-то смысл для человека или общества.

Вторая оптика радикально меняет предмет рассмотрения. Проблемой может быть не бессмысленная работа, а вполне реальная и результативная работа, внутри которой эффективность превратилась в самостоятельную ценность.

В The Burnout Society Бён-Чхоль Хан описывает переход от дисциплинарного субъекта, которому другие говорят «ты должен», к achievement-subject – субъекту достижения, который настолько индоктринирован в идею непрерывной эффективности как единственное доказательство своего существования, что сам говорит себе «я могу ещё». Внешнее принуждение частично интернализируется: человек становится одновременно руководителем и исполнителем собственного проекта постоянного улучшения. Предельным критерием становится способность сделать больше, быстрее, лучше, эффективнее.

Эффективность имеет смысл только как отношение между ресурсами и некоторой желаемой целью. Но культурно она постепенно освобождается от второй части определения.

Нужно быстрее выпускать, больше продавать, интенсивнее работать, увеличивать конверсию, сокращать цикл, повышать производительность.

Вопрос «для чего именно?» исчезает из расчёта.

Это принципиальная подмена созидательности. Созидание спрашивает: какое состояние мира я хочу произвести? Производительность спрашивает: какие объемы в единицу времени я произвёл?

Поэтому организация может демонстрировать феноменальную эффективность, ускоряя производство деятельности, необходимость которой никто уже не способен содержательно обосновать.

Хан позволяет увидеть парадокс: современный человек может быть предельно деятельным и одновременно всё дальше находиться от смысла собственной деятельности.

Третья оптика объясняет, почему человеку становится всё труднее вообще увидеть результат собственного труда.

В индустриальной экономике разделение труда уже расчленило создание целого на операции. В экономике знания и нематериального труда этот процесс становится ещё сложнее. Андре Горц показывает, что всё большая часть экономической деятельности связана с знаниями, коммуникацией, координацией, символами и другими результатами, которые плохо сводятся к количеству затраченного рабочего времени и плохо измеряются классической мерой стоимости.

Человек всё чаще производит не целый объект и даже не очевидную его часть, а абстрактную операцию внутри системы операций:

изменить параметр → подготовить данные → согласовать → проверить → оптимизировать → передать дальше.

Причём конечным результатом может быть уже не вещь, а другой процесс, решение, финансовый поток, модель поведения потребителя или информационная структура.

Специализация невероятно увеличила коллективную производительную способность. Но одновременно уменьшила task identity отдельного человека: возможность сказать «вот вещь, которую сделал я» или хотя бы «вот изменение, которое благодаря мне произошло».

Возникает странная ситуация: общество способно производить то, что ни один отдельный человек не способен создать, но множество участников производства почти не понимают, что именно производит система в целом.

И тогда организационные метрики закономерно начинают заменять отсутствующую непосредственную обратную связь.

Четвёртая оптика переносит вопрос с субъективного смысла труда на устройство самой экономики. В The Value of Everything Мариана Маццукато проводит принципиальное различие между созданием ценности и извлечением ценности. Современная экономическая система, по её аргументации, часто называет созданием стоимости любую деятельность, способную получить высокую рыночную цену, хотя часть таких доходов связана преимущественно с присвоением уже созданной стоимости, рентой или перераспределением.

Это чрезвычайно важно для разговора о труде.

Если рынок сообщает «за эту деятельность платят много», мы склонны незаметно превратить это утверждение в «эта деятельность создаёт много ценности».

Но цена отвечает на вопрос о рыночной способности извлекать доход. Она не является прямым измерителем изменения качества человеческой или общественной жизни.

И тогда продаваемость становится универсальным заместителем полезности:

Оптика Маццукато поэтому задаёт неудобный вопрос:

Пятая оптика показывает симметричный процесс со стороны потребления.

В ранних работах о потребительском обществе Жан Бодрийяр описывает ситуацию, в которой предмет потребляется не только – и иногда не преимущественно – ради своей функции. Он становится элементом системы знаков: сообщает о статусе, вкусе, принадлежности, современности, успехе, индивидуальности.

Потребляется не только автомобиль, одежда или телефон, но и значение, которое они сообщают.

Отсюда возникает зеркальный эффект для производства. Если потребителю нужен знак, производитель начинает оптимизировать именно знак – либо не меняя сути объекта, либо вообще игнорируя ее, так как она становится вторичной. Эта же логика постепенно входит в рынок труда. Продаваться начинают:

Человек рискует начать строить профессиональную траекторию не вокруг вопроса «какую работу я хочу делать?», а вокруг вопроса «какая версия меня лучше читается рынком?»

Это не пять взаимоисключающих теорий. Скорее они описывают разные уровни одной системы. Человек выполняет фрагмент деятельности, результат которого почти не видит; организация предоставляет ему KPI как заменитель эффекта; культура достижения требует постоянно повышать KPI; рынок подтверждает ценность деятельности её ценой; потребитель подтверждает её покупкой – иногда покупая прежде всего знак.

И система замыкается.

Здесь важно не романтизировать «осмысленность». У мозга нет отдельного «центра смысла», а нейробиология не позволяет доказать, что человек биологически обязан любить свою работу.

Но современные исследования достаточно убедительно показывают несколько механизмов, для которых понимание связи между моим действием и его эффектом является принципиальным.

Sense of agency – переживание себя причиной произошедшего – тесно связан с механизмами обучения на последствиях. В эксперименте Hassall, Hajcak и Krigolson нейронный сигнал обработки обратной связи, reward positivity, резко уменьшался или исчезал, когда из задачи убирались выбор и действие. Авторы интерпретируют это как свидетельство того, что агентность играет существенную роль в формировании сигналов обучения. (DOI)

Обзор исследований временной задержки показывает дополнительный эффект: чем дальше во времени действие отделено от наблюдаемого результата, тем слабее обычно субъективное чувство агентности. (ScienceDirect)

Отсюда следует осторожная, но важная гипотеза для труда: чем длиннее и непрозрачнее петля «действие – эффект», тем хуже сама деятельность поддерживает переживание «это сделал я» и обучение на последствиях собственного действия.

Три экспериментальных исследования показали: участники, которые воспринимали свою деятельность как приносящую пользу другому человеку, сообщали о большей осмысленности работы; интервенция, побуждавшая сотрудников искать способы помогать другим, также повышала experienced meaningfulness. (PubMed)

Лонгитюдное исследование дополнительно показало, что task significance – восприятие влияния своего труда на благополучие других – предсказывает последующую осмысленность работы, а не только коррелирует с ней. (ScienceDirect)

Иначе говоря, человеческой мотивации важно не просто «получить результат». Ей существенно понимать, что этот результат сделал для кого-то или чего-то за пределами самого исполнителя.

Метаанализ 44 исследований, включивший 23 144 человека, обнаружил сильные связи meaningful work с вовлечённостью, организационной приверженностью и удовлетворённостью работой, а также связи с удовлетворённостью жизнью, общим здоровьем и меньшим намерением уйти. (Wiley Online Library)

Это преимущественно корреляционные данные, поэтому из них нельзя заключить, что «смысл автоматически лечит». Но масштаб и устойчивость связей показывают, что осмысленность – не декоративный бонус к зарплате.

Метаанализ 124 выборок в рамках Self-Determination Theory показывает важное различие между мотивацией «делаю, потому что мне это внутренне интересно или я признаю ценность цели» и внешним регулированием. Внутренняя мотивация особенно тесно связана с благополучием и позитивным отношением к работе, а identified regulation – ситуация, когда человек понимает и принимает значение цели, – хорошо предсказывает производительность и организационное гражданское поведение. Внешнее регулирование имеет значительно более слабые поведенческие преимущества и связано с издержками для благополучия; амотивация – только с негативными результатами. (Sage Journals)

Это фактически психологическое различие между «я понимаю, зачем я это делаю» и «система показывает, что это надо делать».

На трёх волнах European Working Conditions Survey в 30 странах Николова и Кноссен показали, что автономия, компетентность и сопричастность объясняют около 60% вариации воспринимаемой осмысленности работы. Доход, бонусы, карьерное продвижение и другие внешние параметры были существенно менее значимы; meaningful work также предсказывала трудовое поведение – например, обучение и намерения относительно выхода на пенсию. (ScienceDirect)

Это особенно важно для обсуждаемой проблемы: рынок может очень хорошо вознаграждать работу, которая психологически почти не даёт человеку переживания компетентного, автономного участия в значимом деле.

Именно здесь эмпирическая критика Грэбера оказывается одновременно критикой и подтверждением части его интуиции. Исследование Soffia, Wood и Burchell отвергло тезис о гигантском и быстро растущем секторе bullshit jobs, но обнаружило сильную связь между ощущением, что собственная работа бесполезна, и плохим благополучием. (Sage Journals)

То есть масштаб диагноза Грэбера спорен, но факт диагноза – критичен: психологическая цена переживания бесполезности нетривиальна и значима для профессионального роста человека, его карьерных амбиций и уровня вовлеченности в работу.

Это не то же самое, что отсутствие смысла, но механизм соседний. Метаанализ восьми проспективных когорт, включивших почти 85 тысяч работников, показал, что effort–reward imbalance предсказывает повышенный риск депрессивных расстройств – объединённая оценка риска составляла 1,49. Под reward здесь понимаются не только деньги, но и признание, безопасность и карьерные возможности. (PubMed)

Иными словами, психика плохо переносит устойчивую конфигурацию:

Метаанализ нейровизуализационных исследований просоциального поведения показывает, что оно связано не только с reward-системами. В анализе сотен исследований и примерно 12 тысяч участников просоциальные решения вовлекали области, связанные с социальным познанием, эмпатией, оценкой и планированием. (ScienceDirect)

Это ещё одна причина не сводить эффект труда к вознаграждению работника. Для человеческого мозга «мне заплатили» и «благодаря моему действию кому-то стало лучше» – не эквивалентные описания результата, и факт и уровень оплаты труда не заменяют потребности видеть его смысл и ценность этого смысла для других людей.

Из этих исследований складывается достаточно связная картина.

Сначала разрушается петля агентности: человек всё хуже видит, какое изменение вызвано именно его действием.

Затем возникает мотивационная экстернализация: раз результат невозможно непосредственно различить, доказательством хорошей работы становятся KPI, деньги, рейтинг и оценка руководителя.

Далее возникает сдвиг от созидания к соответствию: основной когнитивной задачей становится не «произвести желаемый эффект», а «правильно выполнить требования системы».

Следующим шагом становится отчуждение от результата: человек может быть высококомпетентным исполнителем и при этом не иметь ответа на вопрос, улучшает ли его работа что-либо за пределами системы показателей.

А когда такая ситуация сочетается с высокими требованиями, исчезновение смысла уже связано с выгоранием, намерением уйти, амотивацией и худшим психологическим благополучием. (PubMed)

Для одного человека потеря связи с эффектом деятельности – проблема мотивации и субъектности.

Но если мы обобщим это до цивилизационной конфигурации сложного мира:

возникает уже не психологическая, а системная проблема.

Каждый участник может идеально выполнять собственный KPI:

Отдел закупок снижает стоимость.
Производство сокращает цикл.
Маркетинг увеличивает продажи.
Финансы повышают маржу.
Менеджер оптимизирует штат.

Все решения локально рациональны.

Но из этого совершенно не следует, что состояние системы или общества стало лучше.

Более того, исследования performance gaming показывают, что системы измерения способны систематически порождать поведение, направленное на улучшение показателя, а не самого результата. Систематический обзор эмпирической литературы обнаруживает этот эффект в разных институциональных контекстах. (ScienceDirect)

Метрика перестаёт быть окном в реальность и становится реальностью, которую производит организация.

Чем длиннее цепочка, тем легче каждому участнику сказать «я только сделал свою часть» (следовал инструкции, выполнял приказ) – снимая с себя всякую ответственность за конечный результат.

Именно поэтому современная дискуссия о глобальных цепочках поставок настолько сосредоточена на прозрачности и отслеживаемости. Систематические обзоры показывают, насколько трудно установить социальные и экологические последствия в многоуровневых цепочках; нарушения часто возникают у поставщиков более глубоких уровней, далеко от организации, которая продаёт конечный продукт. (Springer)

В такой системе может отсутствовать субъект, который не только формально отвечает за весь продукт, но действительно видит его причинную историю.

Современное производство – уже не цепочка, а сеть.

Изменение одного элемента может распространяться через множество зависимостей. Исследования производственных сетей показывают, что даже локальные шоки способны давать значимые непрямые последствия далеко за пределами места возникновения; фрагментация производства может усиливать системные риски. (Nature)

Обзоры экономических сетей описывают тот же фундаментальный эффект: при определённой структуре взаимозависимостей умеренный локальный сбой способен вызвать резкое падение функционирования большой части системы. (Annual Reviews)

Получается важная асимметрия: масштаб последствий индивидуального решения растёт быстрее, чем способность отдельного участника эти последствия видеть.

Компания считает продуктом товар. Но одновременно она производит:

Большинство этих эффектов находятся вне бухгалтерского описания продукта.

Исследования глобальных цепочек показывают именно такую двойственность: они способны повышать эффективность и доходы, одновременно перенося экологические издержки, создавать carbon leakage и неравномерно распределять социальные преимущества. (ScienceDirect)

Чем сложнее система, тем опаснее определять «то, что мы произвели» исключительно по тому, за что был выставлен счёт.

Здесь сходятся выводы, которые делают из своих оптик Хан, Маццукато и Бодрийяр. Хан показывает общество, прекрасно умеющее повышать performance (показатели производительности). Маццукато – экономику, способную путать извлечение стоимости с её созданием. Бодрийяр – потребление, которое всё дальше отходит от удовлетворения непосредственных потребностей к производству и потреблению знаков.

Вместе они показывают тревожную возможность:

Алгоритмическое управление уже способно ставить задачи, контролировать, оценивать, планировать график, рассчитывать вознаграждение и даже участвовать в прекращении занятости. Современные обзоры описывают его как потенциально одновременно освобождающий и ограничивающий инструмент, однако фактические применения во многих случаях склоняются к контролю и «цифровому тейлоризму». (PubMed Central (PMC))

Если автоматизировать систему до того, как восстановлена связь между операцией и смыслом, можно получить не освобождение человека от бессмысленной работы, а невероятно эффективное масштабирование самой бессмысленности.

Тут могло бы показаться, что я оспариваю саму идею разделения труда и призываю вернуться в мастерскую, где один человек делает предмет целиком, – но нет.

Без специализации невозможны современная медицина, вычислительная техника, энергосистемы, наука и практически вся сложная цивилизация.

Проблема возникает, когда длина цепочки уничтожает видимость причинности, а организация ничего не создаёт взамен.

Необходимо не отменять сложность, а научиться восстанавливать внутри неё связь:

Это предполагает другой дизайн труда: показывать человеку реальных получателей результата; давать командам end-to-end ownership хотя бы над частью продукта; включать социальные и экологические эффекты в контур обратной связи; держать KPI в статусе индикаторов, а не целей; давать возможность оспаривать метрику, если она противоречит предметному результату; оценивать не только показатели выработки, но и созданное изменение.

Возможно, главный вопрос о хорошей работе – это не «Насколько востребовано то, что я умею делать?» и даже не «Насколько эффективно я это делаю?»

А «Что благодаря моей деятельности появляется в мире – для кого это является ценностью, какие ещё последствия оно создаёт и готов ли я считать все это своим результатом (гордиться, нести ответственность и т.п.)?»

И только после этого имеет смысл обсуждать производительность.

Потому что эффективность без понимания эффекта – это всего лишь способность быстрее производить неизвестно что.