Культура не неизменна. В повседневном языке культура часто представляется чем-то, что существует до нас и должно быть передано следующим поколениям как есть.

Мы говорим о культурном наследии, национальных традициях, памятниках, канонах искусства, образцах правильного поведения. Культурным человеком называют того, кто знает и соблюдает определённые правила, знаком с признанными произведениями и умеет воспроизводить принятые нормы.

Но социальные и гуманитарные науки давно предлагают значительно более сложное представление.

Культура – это процесс, а не кладбище объектов. Культура действительно существует только тогда, когда практикуется и переосмысляется живыми людьми, в каждом поколении, вплоть до разборки и сборки заново ее оснований. Каждая эпоха ставит перед человечеством новые этические, технологические и социальные вопросы (например, цифровизация, биоэтика, глобализация). Поэтому культура – не просто набор правил, которым человек неизменно подчиняется. Это доступные ему способы понимать происходящее, взаимодействовать с другими, выбирать действия и создавать смыслы с учетом всего объема знаний, процессов, технологий, которые актуальны на момент его жизни. В статье Culture in Action: Symbols and Strategies (1986) социолог Энн Свидлер описывает культуру не только как систему ценностей, определяющих поведение, но и как репертуар символов, навыков, историй, способов действия и стратегий, которыми люди пользуются в различных ситуациях – актуальных и своевременных для этих ситуаций.

Для чего тогда нужно изучать образцы культуры прошлого? Для того, чтобы получить отправную точку для рефлексии и создания культуры настоящего. Образцы прошлого говорят нам – смотрите, потомки, в это конкретное время нас беспокоили и вдохновляли вот такие вопросы, мы смотрели на них такими глазами, вот так их интерпретировали исходя из того, что в тот момент знали, понимали, во что верили, что считали правильным и недопустимым. Смотрите на нас, чтобы задуматься – что беспокоит и вдохновляет вас, и как вы, сегодняшние, будете это интерпретировать на основе того, что знаете и понимаете вы, во что вы верите, что у вас принято и не принято. И если нас с вами волнуют одни и те же вопросы – как именно будут различаться наши ответы на них, и почему.

Памятники культуры, которые сегодня считаются «классикой» и «образцами» (от драматургии Шекспира до живописи авангарда), в свое время были радикальным новаторством, ломавшим старые каноны. То есть, знать культурное наследие прошлого важно в качестве провокации к его переосмыслению и изменения: исходя из сегодняшних острых тем и вопросов к настоящему, из наших сегодняшних представлениях о будущем, которого мы хотим и не хотим, как именно мы должны изменить канон, что именно культурные объекты настоящего должно отличать от культурных объектов прошлого, чтобы они были наиболее точными и подлинными «зеркалами реальности». Если же сводить культурную деятельность к слепому копированию канонов, культура превращается в симулякр – форму, лишенную актуального содержания и никак не помогающую чувствовать себя осведомленным и устойчивым в настоящем, которое человек проживает.

Культура не автономна. В истории человечества практически не существовало полностью автономных великих культур. Все масштабные цивилизации – от Античности и Эллинизма до эпохи Возрождения – возникали на перекрестках торговых, миграционных и интеллектуальных путей. Философ Михаил Бахтин в программной статье «Ответ на вопрос редакции «Нового Мира» утверждает: культура осознает себя только на границах, в диалоге с другой культурой. Смотря на «Другого», мы начинаем понимать, что именно делает нас уникальными, а что является универсальным. По Лотману (работы «О семиосфере», «Внутри мыслящих миров»), мощные скачки в развитии происходят именно в момент столкновения «своего» и «чужого» текстов. Внешний импульс заставляет систему перестраиваться, вырабатывать новые языки описания и генерировать принципиально новые смыслы, которые не могли возникнуть внутри нее самой.

Таким образом, без внешнего импульса культура стремится к автоматизму и предсказуемости. Попытки искусственно «очистить» культуру и закрыть границы приводят к интеллектуальному вырождению. Отказ от заимствований лишает общество инструментария для решения новых задач, которые ставит глобальный мир. Закрытая культура склонна сакрализировать собственные нормы, объявляя любое отклонение или внешнее влияние «враждебным». Это порождает страх перед будущим и агрессию к новому.

Напротив, столкновение с иным кодом разрушает автоматизм и возвращает системе творческую энергию, провоцирует ее переосмысливать себя, открывать в себе не проработанные ранее области и темы. Только оставаясь открытой к диалогу, заимствованиям и синтезу, культурная система сохраняет способность обновляться и оставаться актуальной для живых людей.

Социолог Зигмунт Бауман использовал понятие текучей современности – liquid modernity – для описания современного общества. В таком обществе человек всё реже может рассчитывать, что однажды выбранная профессия, принадлежность к организации или социальная роль останутся неизменными на протяжении всей жизни.

Мануэль Кастельс в книге The Power of Identity анализировал другой фундаментальный сдвиг: возникновение сетевого общества, в котором социальные, экономические и культурные процессы всё сильнее организуются через сети взаимодействий.

При этом глобальная связность не уничтожает культурные идентичности. Наоборот, она может усиливать потребность в них: люди создают новые сообщества и движения, стремятся защитить привычные формы жизни или сформировать альтернативные представления о себе.

Арджун Аппадураи в книге Modernity at Large показал, как миграции, медиа и глобальные потоки культурных образов преобразуют способы коллективного воображения и самоопределения.

Сегодня эти процессы становятся особенно заметными благодаря цифровым коммуникациям. По оценке Международного союза электросвязи, в 2025 году интернетом пользовались около 74% населения мира, а среди людей 15–24 лет – около 82%.

Человек получает возможность участвовать в культурной жизни сообществ, территориально находящихся далеко друг от друга. При этом для полноценной принадлежности к группе всё чаще не требуется постоянного физического присутствия.

Но цифровая связность распределена неравномерно. Доступ к устройствам, языкам, образованию и международным сообществам остаётся ограничен экономическими, географическими и политическими условиями.

Поэтому речь не о том, что всё человечество уже живёт в одинаково мобильном и сетевом мире. Речь о формировании новых условий, которые всё заметнее влияют на значительную часть социальных и культурных практик.

В этих условиях меняется сама задача культурной компетентности. Раньше человеку часто было достаточно усвоить правила доминирующей культурной среды и уверенно действовать в их пределах. Теперь ему всё чаще необходимо понимать, что правила разных сообществ могут различаться, переходить между ними, находить способы согласовать нормы и участвовать в создании новых.

Это не означает, что прежняя культура и ее понимание становятся бесполезными. Но означает, что умения хранить и воспроизводить культурные образцы недостаточно для полноценного участия в сложном, быстро меняющемся обществе.

Попробуем описать современную культурную идентичность не через вопрос «К какой культуре я принадлежу?», а через другой: «Какие культурные миры участвуют в формировании моего способа жить и мыслить?»

У современного человека в норме несколько одновременно значимых культурных принадлежностей. Он может воспитываться в одной национальной традиции, учиться в международной академической среде, работать в проектной команде с собственными правилами сотрудничества, участвовать в общественном движении и разделять культуру цифрового сообщества.

Каждый из этих контекстов предлагает свои ценности, символы, язык, способы взаимодействия и представления о правильном поведении.

В социальной психологии существует понятие сложности социальной идентичности – social identity complexity.

Соня Роккас и Мэрилин Брюэр в работе Social Identity Complexity (2002) показали, что люди по-разному воспринимают взаимосвязь своих групповых принадлежностей. Один человек стремится представить все свои сообщества как единое «мы» и испытывает трудности, когда между ними обнаруживаются различия. Другой способен признавать, что значимые для него сообщества частично пересекаются, а частично расходятся в своих ценностях и правилах.

Такая сложная структура идентичности может быть связана с более инклюзивным отношением к другим группам.

Получается, что способность принадлежать нескольким различающимся сообществам и не сводить их к одной обязательной норме – самостоятельная психологическая и социальная задача.

В культурной психологии исследуется также переключение культурных рамок – cultural frame switching. Это способность человека, знакомого с несколькими культурными системами, использовать разные способы интерпретации ситуации в зависимости от контекста.

Например, в одном сообществе прямое несогласие воспринимается как необходимая часть уважительного интеллектуального спора. В другом та же форма несогласия может восприниматься как нарушение отношений.

Культурно компетентный человек способен заметить это различие и выбрать подходящий способ выражения своей позиции.

Но здесь есть существенная проблема. В систематическом обзоре Гэрчи и коллег 2025 года были проанализированы 11 исследований с общей выборкой 2657 человек. Авторы обнаружили, что переключение культурных рамок может сопровождаться как лучшей адаптацией, так и внутренним конфликтом, ощущением неаутентичности, тревожностью и снижением удовлетворённости жизнью.

То есть способность менять культурное поведение сама по себе ещё не гарантирует благополучия. Важна возможность оставаться автором такого переключения.

Первая способность расширяет свободу человека. Вторая может постепенно лишать его ощущения собственной целостности.

Таким образом, требуемая современностью культурная компетентность заключается не просто в способности адаптироваться к любой среде, а в умении одновременно понимать её правила и сохранять право на собственную позицию.

Большую часть истории культурная принадлежность поддерживалась благодаря длительному участию в одних и тех же социальных группах. Человек рос среди людей, с которыми разделял язык, праздники, бытовые нормы, способы совместного труда и представления о значимых событиях. Такие связи создавали культурную непрерывность.

Но сегодня социальная жизнь многих людей уже устроена иначе – и число таких людей непрерывно растет. Мы переходим между образовательными организациями, профессиональными командами, проектными сообществами, городами и цифровыми группами. Некоторые объединения существуют несколько лет, другие – несколько месяцев или даже недель. И все это – концентраторы разных культур, в которых, вдобавок к исходно принесенным, в процессе совместности создаются еще и уникальные для конкретного объединения синтетические культуры (культура локального университетского братства, фанатской или игровой группы, организации и т.п.).

При этом люди могут продолжать участвовать в деятельности группы и ощущать себя носителями ее культуры после того, как физически покинули место её возникновения.

Социологи Ли Рейни и Барри Веллман описали подобные изменения через понятие сетевого индивидуализма – networked individualism. Вместо принадлежности к одной устойчивой группе человек всё чаще существует как участник нескольких пересекающихся социальных сетей.

Это меняет сам механизм культурной принадлежности. Если прежде многие нормы и формы идентичности поддерживались постоянным участием в одном сообществе, то теперь человеку приходится сохранять непрерывность своей жизни при изменении состава окружающих его групп.

Почему в контексте культуры нам важно понимать, что в структуре совместности современного человека слабые связи играют все более значимую роль? Потому что, как мы разобрались выше, поддержание культурной связности и принадлежности через сильные связи – это то, что человечество умеет хорошо и имеет в опыте, а поддержание того же через слабые связи – новая системность, которая требует создания моделей и практик, и создавать их нужно как можно скорее.

В 1973 году социолог Марк Грановеттер опубликовал знаменитую работу The Strength of Weak Ties – «Сила слабых связей». Он показал, что не слишком близкие знакомые могут играть огромную роль в распространении информации и соединении разных социальных кругов. Близкие друзья часто знают примерно тех же людей и располагают похожей информацией – то есть, при общении только с ними человек остается внутри узкого социального и культурного пузыря. Более слабые социальные связи способны соединять человека с другими профессиональными, культурными и социальными средами и обогащать его жизнь, деятельность и картину мира.

В 2022 году группа исследователей под руководством Картика Раджкумара провела масштабную экспериментальную проверку этого положения на данных LinkedIn. Исследование охватывало изменения рекомендательных алгоритмов, затронувшие более 20 миллионов пользователей. Результаты подтвердили значение слабых связей для профессиональной мобильности, хотя эффект оказался нелинейным и различался между отраслями.

Для культуры это имеет интересные последствия.

Сильные связи помогают поддерживать общую память, доверие, устойчивые обязательства и ощущение принадлежности. Слабые связи помогают знакомиться с другими системами норм, практиками и способами интерпретировать мир. Кратковременные связи могут создавать новые возможности, но не обязательно обеспечивают устойчивую поддержку.

Поэтому слабые, сильные и короткие связи не следует противопоставлять.

Представим человека, который переехал учиться в другую страну. Он продолжает общаться с близкими друзьями и семьёй, сохраняя связь с привычной культурной средой. Одновременно входит в новые академические и профессиональные сообщества, знакомится с другими нормами и начинает иначе понимать собственный опыт.

В результате его культурная идентичность не обязательно становится слабее. Она может усложняться и обогащаться, если новые принадлежности не требуют полного отказа от предыдущих.

Представим человека, который считает нормы своего привычного сообщества единственно правильными, погруженным в современную реальность с ее высокой динамикой и быстрой сменой условий.

Он приходит в новую команду, но не пытается разобраться, как здесь принято принимать решения, распределять ответственность и выражать несогласие. Вместо этого он требует, чтобы остальные участники взаимодействовали по знакомым ему правилам. Если его ожидания существенно отличаются от норм группы, возникают конфликты. Человеку трудно сотрудничать, а группе – включать его в совместную деятельность.

И что делать – отказаться от своих культурных предпочтений в пользу доминирующих в этой команде? Разумеется, нет. Просто нужно помнить, что сохранение собственной культуры и требование, чтобы все вокруг считали ее наилучшей, а в идеале вообще жили по её правилам, – не одно и то же.

Человек может глубоко сохранять национальные, религиозные, языковые или семейные традиции и при этом успешно взаимодействовать с людьми, придерживающимися других норм.

Более того, для представителей меньшинств сохранение своей культуры может быть способом противостоять дискриминации, исключению и принудительной ассимиляции.

Обзор 152 исследований бикультурализма среди американцев латиноамериканского происхождения, опубликованный в 2021 году, показал, что в 78% рассмотренных исследований обнаруживалась положительная связь между различными формами бикультурализма и показателями адаптации.

Поэтому проблема не в наличии устойчивой культурной принадлежности. Проблема возникает, когда культурная идентичность превращается в закрытую систему, которая запрещает человеку учиться у других, критически рассматривать собственные нормы и самостоятельно выбирать характер своего участия в новых сообществах.

Сохранение культуры может быть ресурсом устойчивости. А вот невозможность переосмыслять собственную культурную позицию и расширять ее за счет «диалога с другим» и адаптации исходно чужих, но непротиворечивых норм и практик, – ограничением.

Культуролог Стюарт Холл в работе Cultural Identity and Diaspora предложил понимать культурную идентичность не только через общность происхождения и исторической памяти, но и через постоянное становление, формирование себя в истории и культуре. Такое понимание принципиально отличается от идеи, будто в каждом человеке существует неизменная культурная сущность, которую необходимо однажды обнаружить и затем сохранять. Холл показывает, что коллективные идентичности формируются через исторические процессы, отношения власти, культурные различия и способы представления собственной истории.

Близкую проблематику развивает Хоми Бхабха в книге The Location of Culture, используя понятие культурной гибридности. Встреча культур не обязательно означает, что одна поглощает другую или что они механически складываются. На пересечениях могут возникать новые способы говорить, мыслить, действовать и понимать себя.

Это особенно важно в мире, где люди всё чаще участвуют в сообществах, не имеющих единого происхождения или устойчивой территории. Культурная принадлежность начинает формироваться не только через вопрос «Откуда я?», но и через вопросы:

«С кем я создаю что-то значимое?»

«Какие отношения и способы совместной жизни я хочу поддерживать?»

«Какие ценности прошлого я хочу продолжать, а какие – пересмотреть?»

«Какой вклад я хочу внести в культуру своих сообществ?»

Отсюда возникает понятие, которое можно назвать культурным авторством –способностью человека осмысленно участвовать в создании и преобразовании культурных практик.

Культурное авторство предполагает несколько возможностей:

– понимать происхождение собственных культурных норм и ценностей;

– замечать, какие из них помогают взаимодействовать с окружающим миром, а какие требуют пересмотра;

– понимать различия между культурными контекстами;

– сохранять значимые связи с собственным наследием без необходимости объявлять его универсальным;

– участвовать в создании новых культурных правил, смыслов и форм сотрудничества.

Это не отказ от культурной памяти. Напротив, человек становится способным продолжать культурное наследие как живую традицию, а не как набор обязательных для воспроизведения форм.

Здесь полезно обратиться к подходу сообществ практики – communities of practice, разработанному Этьеном Венгером. В его концепции люди формируют знания, идентичность и способы совместного действия через участие в общей деятельности. Это позволяет рассматривать культуру не только как то, что человеку необходимо усвоить, но и как то, в чём он может осмысленно участвовать и что способен преобразовывать.

На основе исследований культурной идентичности, социальных принадлежностей и образовательных практик предлагаю несколько способов работы с культурой, основанных на нескольких исследовательских подходах.

Попробуйте нарисовать карту всех сообществ, в которых вы участвуете или с которыми продолжаете себя связывать. Это могут быть семья, друзья, школа, университет, профессиональные коллективы, цифровые сообщества, национальные и языковые группы, объединения по интересам.

Для каждого сообщества обозначьте:

· какие ценности и нормы вы с ним разделяете;

· какие практики помогают чувствовать принадлежность;

· что вы получаете от этого участия;

· что привносите в жизнь сообщества;

· какие его правила вызывают у вас вопросы или несогласие.

Затем посмотрите, какие принадлежности усиливают друг друга, а какие вступают в противоречие.

Подобная работа близка к методу Social Identity Mapping – картированию социальной идентичности. Его исследовательская версия прошла психометрическую проверку и применяется для изучения множественных групповых принадлежностей и социальной поддержки.

Цель практики – не выбрать одну «самую настоящую» культуру, а увидеть сложность собственного культурного пространства и научиться осознанно с ней работать.

Выберите одну семейную, национальную или локальную традицию. Попробуйте выяснить, когда она возникла, какую задачу решала, какие отношения поддерживала и что означала для участников.

Затем задайте себе вопросы:

«Что в ней действительно ценно для меня?»

«Какие формы были обусловлены историческими обстоятельствами?»

«Каким образом эту ценность можно реализовать сегодня?»

Например, семейная традиция собираться за общим столом может быть связана не столько с конкретным меню или составом участников, сколько с потребностью поддерживать близость и взаимное внимание.

Если члены семьи живут в разных странах, возможно, эта ценность потребует новой формы регулярного общения и совместной деятельности. Таким образом, сохранение наследия превращается в исследовательскую и созидательную практику.

Попробуйте участвовать в совместных проектах с людьми, которые привыкли к другим способам взаимодействия. Не ограничивайтесь знакомством с внешними культурными различиями – праздниками, кухней или музыкой. Исследуйте различия в том, как люди понимают уважение, ответственность, инициативу, конфликт, справедливость, совместную работу и принятие решений.

Если возникает непонимание, попробуйте не сразу оценивать чужое поведение как неправильное, а выяснить, какие нормы и ожидания стоят за ним.

Культурный перевод – это не необходимость принять любую чужую норму, а способность понять, почему она существует, объяснить собственную позицию и найти способ взаимодействия без обязательного совпадения всех убеждений.

Попробуйте строить принадлежность не только на сходстве происхождения, взглядов или привычек, но и вокруг совместной деятельности. Например, организовать исследование важной для города проблемы, создать культурный проект, запустить общественную инициативу или разработать полезный сервис.

В таких проектах люди могут различаться по возрасту, национальности, образованию и культурному опыту.

Однако общая задача создаёт пространство, в котором участники постепенно вырабатывают собственные правила взаимодействия, способы принятия решений и разделяемые смыслы.

В этом отношении культура возникает не как заранее готовое условие совместной деятельности, а также как её результат.

В мобильном мире принадлежность больше не всегда поддерживается автоматическим повторением повседневных встреч. Поэтому возрастает значение намеренно организованных способов сохранять связи.

Это могут быть регулярные встречи распределённого сообщества, совместные праздники, обмен историями, общие исследовательские проекты, коллективные архивы или долгосрочные традиции взаимопомощи. Сами ритуалы могут меняться, но они поддерживают ощущение непрерывности отношений.

Здесь важно различать сохранение связи и требование неизменности. Устойчивое сообщество не обязательно требует, чтобы все участники навсегда остались такими же, какими были в момент знакомства. Напротив, оно может поддерживать развитие своих участников и при этом сохранять взаимную принадлежность.

Когда вы входите в новую группу, попробуйте различать три вопроса:

1. Какие нормы действуют в этом сообществе и почему?

2. Какие из них я готов разделить, а какие считаю проблематичными?

3. Как я могу участвовать в совместной деятельности, сохраняя собственные ценности и уважая права других?

Это упражнение помогает избежать двух крайностей.

Первая – культурная ригидность: «Мои привычные нормы единственно правильные, поэтому остальные должны к ним приспособиться».

Вторая – бесконечная подстройка: «Чтобы принадлежать группе, я должен отказываться от собственных убеждений всякий раз, когда они отличаются от ожиданий окружающих».

Между этими крайностями существует пространство осознанного выбора и культурного сотрудничества.

Попробуем теперь вернуться к исходному вопросу.

В обществе устойчивых территориальных сообществ культура могла выполнять функцию относительно стабильной системы норм, обеспечивающей воспроизводство социальных отношений.

В обществе высокой мобильности, взаимосвязанности и множественных принадлежностей культура должна обеспечивать не только преемственность, но и возможность взаимодействовать между различными социальными мирами.

· Она должна помогать человеку сохранять связь с собственной историей и одновременно создавать новые формы совместной деятельности.

· Она должна поддерживать коллективную память, но не превращать её в запрет на переосмысление.

· Она должна создавать общность, не требуя полного культурного единообразия.

Именно поэтому культурность современного человека нельзя свести ни к объёму усвоенного наследия, ни к способности безупречно следовать нормам определённой группы.

Всё большее значение приобретает способность понимать культурные контексты, сохранять осмысленную преемственность, взаимодействовать через различия и участвовать в создании новых общих смыслов.

В этом подходе культурная идентичность перестаёт быть чем-то, что необходимо один раз обнаружить и затем всю жизнь защищать от изменений.

Она становится продолжающимся отношением человека со своим прошлым, окружающими сообществами и возможным будущим.

И тогда главный вопрос культурной идентичности звучит уже не только как «К какой культуре я принадлежу?».

Он становится значительно сложнее: что из культурного наследия я хочу сохранить? Что готов переосмыслить? Каким сообществам хочу принадлежать? И какую культуру мы создаём своими решениями и действиями прямо сейчас?

Возможно, именно способность отвечать на эти вопросы и будет одной из важнейших форм культурной компетентности в XXI веке.

Swidler, A. (1986). Culture in Action: Symbols and Strategies. American Sociological Review, 51(2), 273–286. DOI: 10.2307/2095521.

UNESCO (2003). Convention for the Safeguarding of the Intangible Cultural Heritage, Article 2. Текст конвенции.

Hobsbawm, E., Ranger, T. (eds.). (1983). The Invention of Tradition. Cambridge University Press. Библиографическая запись.

Bauman, Z. (2000). Liquid Modernity. Polity Press. Издание.

Castells, M. (2010). The Power of Identity. 2nd ed. Wiley-Blackwell. Издание.

Appadurai, A. (1996). Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization. University of Minnesota Press. Издание.

International Telecommunication Union (2025). Facts and Figures 2025. Данные ITU.

Roccas, S., Brewer, M. B. (2002). Social Identity Complexity. Personality and Social Psychology Review, 6(2), 88–106. DOI.

Rainie, L., Wellman, B. (2012). Networked: The New Social Operating System. MIT Press. Издание.

Granovetter, M. S. (1973). The Strength of Weak Ties. American Journal of Sociology, 78(6), 1360–1380. DOI.

Hall, S. (1990). Cultural Identity and Diaspora. In J. Rutherford (ed.), Identity: Community, Culture, Difference, pp. 222–237. Lawrence & Wishart. Библиографическая запись.

Bhabha, H. K. (1994). The Location of Culture. Routledge. Издание.

Wenger, E. (1998). Communities of Practice: Learning, Meaning, and Identity. Cambridge University Press. DOI.

Бахтин, М. М. (1979). Ответ редакции "Нового мира". Сб. Эстетика словесного творчества. Искусство.

Лотман, Ю. М. (1992). Культура и взрыв. Гнозис; Издательская группа «Прогресс».

Лотман, Ю. М. (1996). Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфера — история. Языки русской культуры.

Garcha, E., Qureshi, A., O'Driscoll, C., Shaikh, M. (2025). The Impact of Cultural Frame Switching on Wellbeing: Systematic Review. PLOS ONE, 20(9), e0332701. DOI.

Biculturalism and Adjustment Among U.S. Latinos: A Review of Four Decades of Empirical Findings (2021). Обзор 152 исследований. PubMed.

Rajkumar, K., Saint-Jacques, G., Bojinov, I., Brynjolfsson, E., Aral, S. (2022). A Causal Test of the Strength of Weak Ties. Science, 377(6612), 1304–1310. DOI.

Griffin, S. M., et al. (2024). Identity Change and the Transition to University: Implications for Cortisol Awakening Response, Psychological Well-Being and Academic Performance. Applied Psychology: Health and Well-Being. PubMed.

Group Belonging and Social Identities in the Transition of Asylum-Seekers in Greece: Longitudinal Pathways to Adjustment (2024). Healthcare, 12(1), 55. DOI.

Social Identity Mapping: A Procedure for Visual Representation and Assessment of Subjective Multiple Group Memberships (2016). PubMed.

Promoting Adolescents’ Personal and Social Identities: A Meta-Analysis of Psychosocial Interventions (2024). Identity: An International Journal of Theory and Research. DOI.

Walton, G. M., et al. (2023). Where and With Whom Does a Brief Social-Belonging Intervention Promote Progress in College? Science, 380(6644), 499–505. DOI.