Имя для дочери Гарри и Джинни заранее не придумывали: решили, что выберут его, как только малышка появится на свет. Но вот уже несколько дней, как любимой супруги нет в живых, а дочь до сих пор остаётся без имени.

Сегодня Гарри приехал в «Нору». Он решил, что родственники имеют право увидеть племянницу и внучку. Только вот атмосфера в доме была совсем не та. Везде стояла тишина, такая несвойственная этому месту. Семья Уизли только начала отходить от потери Фреда, а теперь, ещё и Джинни.

Гарри сидел с дочерью в стареньком кресле-качалке и смотрел в окно. Весна вовсю вступила в свои права: голубое небо, свежая молодая зелень.

Миссис Уизли уснула у камина — измотанная и сломленная, хотя изо всех сил пыталась держаться. Рон ушёл куда-то в сад и не возвращался уже несколько часов, Гермиона плакала в комнате наверху. Старшие дети Уизли были на работе, как и отец семейства.

В доме, где когда-то было полно жизнерадостных людей, одиночество и чувство горя и потери пропитали каждый дюйм.

Пожалуй, самое сложное во всём этом было то, что младенец спал только на руках у отца. Гарри и сам не был готов отпускать дочь даже на полметра от себя. Хотя попытки были. Пересилив себя, он пытался дать ребёнка бабушке, но малышка лишь поднимала шум и не хотела к чужим на руки. Поэтому сейчас, глядя на то, как девочка спит на его груди, слушая биение сердца, Гарри понял: у него, видимо, вырастет настоящая папина дочка.

Хотя внешне малышка, кажется, взяла от родителей всё самое лучшее. Ярко-зелёные глаза, столь несвойственного для младенца цвета, уже были при ней. А ещё на голове торчала огненно-рыжая прядь, почти такого же оттенка, как у Джинни. Мистер Уизли даже как-то ляпнул, что это «вторая Лили Эванс».

Но называть дочь в честь умершей матери Гарри не хотел. Он не хотел давать Судьбе лишний повод, и уж тем более привлекать её внимание к малышке.

— Кира, — прошептал он. — Так будут звать тебя. Моё солнце. Та, ради которой я живу и буду делать это дальше.

Девочка открыла глаза и на секунду будто поняла слова отца. Гарри почувствовал, как что-то внутри болезненно сжимается, так, что не хватает воздуха, и одновременно это удерживает его на плаву.

Кира Роуз Поттер.

Да, именно то, что нужно. Пусть второе имя будет таким же «цветочным», какие обычно давали в семье Эванс девочкам.

Семья Уизли не была против такого имени.

Следующие недели оказались тяжёлыми. Гарри справлялся, пытался это делать. И, пожалуй, главной причиной этого был Кикимер. Домовик кормил молодого отца, занимался уборкой по дому, стиркой, закупкой продуктов.

Только вот отношения с Уизли становились другими.

Горе накрыло всю семью, и это было совсем не то, что год назад. С каждым возвращением в дом покойной жены Гарри ощущал на себе взгляды, в которых читались обвинение, злость и недосказанность. В моменты, когда Уизли казалось, будто Поттер не слышит, до него долетали обрывки фраз:

«Если бы не эта война…»

«Если бы они не были парой…»

«Если бы он не…»

Гарри слышал, но ни словом, ни единым движением не показывал, что слышит.

И всё же каждый раз, ловя взгляд миссис Уизли, он замечал: в нём больше не было той материнской мягкости и ласки, которую она часто дарила Гарри, ещё с самой первой встречи на вокзале. Её взгляд стал жёстким, каким-то острым, колючим. А мистер Уизли почти перестал говорить. Было видно: он со всем согласен. Согласен со своей женой.

Они не говорили: «Это ты убил Джинни». Они говорили: «Ей не нужно было выходить замуж так рано», «Ей не нужно было рожать так скоро», «Ей не нужно было связывать судьбу с войной».

А войной в их глазах был Гарри. Понимание этого разбивало ему сердце. Ведь семья Уизли уже давно стала его семьёй — задолго до женитьбы на их младшем ребёнке, их сестре.

Гарри пытался терпеть. Пытался быть рядом, потому что Джинни была их дочерью, сестрой, частью этого дома. Пытался приносить Киру, чтобы они видели: в ней тоже есть Джинни, в ней есть продолжение. Чтобы у его малышки была семья. Настоящая и большая — такая, какой у него самого в детстве никогда не было.

Но однажды миссис Уизли взяла девочку на руки — и вдруг заплакала так, что Гарри не выдержал.

— Забери, — сказала она сквозь слёзы и вернула ребёнка ему, словно тот обжигал. — Забери её. Я… я не могу. Унеси её.

После этого всем, а в первую очередь Гарри, стало понятно: как раньше уже точно не будет. И волшебник впервые задумался о том, что Англия — это не его дом, а клетка. Где для волшебников он либо герой, либо груша для битья. Здесь было слишком мало хороших воспоминаний, и слишком много плохих. А ещё куча могил, в которых лежали те, кто пытался его защитить, пытался любить его…

А потом в газетах стали появляться заметки. Сначала мелкие: исчезновения в Уэльсе, поджоги в Йоркшире, «неизвестные сторонники старого порядка». Потом все стало хуже: нападения на маглорождённых, на семьи, которые помогали Ордену. Старые идеи, как плесень, снова поднимались из старых, сырых подвалов. А главное, в газетах стали задавать вопросы, почему же Герой бездействует.

И вот ещё вчера Гарри Поттер был тем, кто победил Тёмного лорда. Тем, на кого можно и нужно было положиться. А сегодня он снова — трус и ненадёжный волшебник.

И Гарри понял: если он останется, то есть по-настоящему большая вероятность, что Кира, его маленькая крошка, может повторить его судьбу. Остаться круглой сиротой — при родственниках, которые её ненавидят. Хотя, возможно, «ненависть» — слишком громкое слово. Может быть, просто при родственниках, которые не любят девочку.

И тогда Поттер сделал то, что казалось другим предательством, а для него самого было спасением. Впервые он решил выбрать себя, свою маленькую семью, а не тех, кто то поддерживает его, то втаптывает в грязь.

Гарри собрал вещи, оформил перевод средств из банка Англии за рубеж. Кикимер, который после появления маленькой хозяйки полностью изменился: от того домовика, который был тогда, когда Гарри появился на Гриммо перед пятым курсом, не осталось и следа.

— Мастер Гарри не должен быть один, — скрипел домовой, собирая в мешок серебро Блэков и какие-то древние книги. — Мастер Гарри обязан жить. Хозяйка Джинни… хозяйка Джинни хотела бы.

Гарри не спорил. Ему казалось, что если он начнёт спорить, то развалится на части.

Поттер решил не делать из своего переезда сенсацию. Вещи были аккуратно собраны, из дома на Гриммо упаковано всё, что могло потребоваться в «новой жизни». Сам дом был готов к закрытию. Остатки когда-то великого рода Блэков покидали остров.

Единственный человек, который пришёл проститься, был Джордж. Случилось это в ночь перед отъездом. Пожалуй, даже спустя время было непривычно видеть близнеца без его второй половинки. Да и сам Джордж уже давно не был похож на прежнего себя — слабая тень.

— Я не буду тебя останавливать, — сказал Джордж.

Он выглядел старше, чем должен был, и улыбка у него была не той.

— Я понимаю, почему ты это делаешь. И поддерживаю. Сохрани мою племянницу, сохрани дочь моей драгоценной сестры.

Гарри молчал.

— Они… они не справляются, — продолжил Джордж. — Мама не справляется. Рон не справляется. Им нужно что-то… кого-то винить. Это несправедливо. Но это правда. Мне жаль, что именно ты с Кирой попал под раздачу.

Он посмотрел на Киру, спящую у Гарри на руках.

— Если бы Фред был жив… он бы сказал, что ребёнок не виноват. И ты не виноват. И Джинни не виновата. Просто… — Джордж замолчал и сглотнул. — Просто так.

Он вложил Гарри в ладонь маленькую коробочку.

— Это подарок. Для малышки. Я сам сделал. Музыкальная шкатулка. Там колыбельная, которую так любила Джинни.

Гарри открыл крышку, и из коробочки полилась тихая, нежная мелодия.

— Мой эксперимент, — сказал Джордж. — Подумал, что это будет уместно. Хотя Фред наверняка сделал бы лучше.

Гарри кивнул и вдруг, впервые за недели, почувствовал не только боль, но и что-то похожее на благодарность.

Они проговорили почти до утра, а потом Джордж ушёл.

От Полумны, буквально за пару минут до выхода из дома, пришло письмо, его принесла красивая сова:

«Ты всё делаешь правильно. Не сомневайся. Не позволяй им сломать тебя».