Впервые, сколько себя помнил, Гарри-волшебник чувствовал себя таким свободным. Лёгкость — до неприличия. Ему столько раз приходилось смотреть смерти в лицо, что парень даже не допускал мысли о том, что выживет. И вот он сейчас стоит посреди Большого зала Хогвартса и не знает, как реагировать на то, что он здесь и он жив.

Вокруг была разруха, слёзы, смех, погибшие… и где-то с краю появилось яркое пятно. Любимый цвет — рыжий. С красивым огненным отливом, которого, кроме Джинни, ни у кого не было. Гарри сам не понял, как девушка оказалась в его руках.

Он так скучал. Те слова на похоронах Дамблдора дались ему очень тяжело. А видеть девушку летом на свадьбе её брата было невыносимо. Он обязан был её отпустить, ведь вероятность того, что спустя почти год он сможет снова обнять свою любимую, была крайне мала.

За суетой и делами май пролетел в мгновение. Затем наступило лето. Казалось, будто все ужасы войны остались где-то там. Небо было голубое, солнце светило ярко, а трава и деревья зеленели. Даже Запретный лес выглядел нарядно, если вообще можно так сказать о нём. В Косом переулке снова открывались лавки и магазины. Менялись витрины, и вся магическая улица будто стала новее. В «Дырявом котле» снова ругались из‑за неоплаченных кружек, а в Министерстве в коридорах звучали слова «восстановление», «реформа», «амнистия». Люди учились говорить о будущем, будто не они ещё вчера сдавали своих соседей, кто не мог похвастаться длинной родословной.

Гарри пытался делать то же самое. Жить дальше. Именно жить, а не выживать. Восстанавливал дом на Гриммо. Хотел было взять на воспитание Тедди, но Андромеда резко была против.

— Я что, сама своего внука не могу воспитать?

И то правда. Женщина, несмотря на все свои потери, была стойкой и сильной. А наличие рядом маленького ребёнка, которого было необходимо растить, будто придавало ей ещё больше силы. Поэтому Гарри не лез. Навещал, приносил подарки, но не пытался больше забрать ребёнка.

Да и за восстановлением дома, налаживанием общения с гоблинами и отношениями с Джинни не было времени думать о плохом.

Джинни же была особенной. Её смех, такой задорный, помогал залечить все раны. Даже её семья стала оживать, не торопясь. Никто не забыл Фреда, но все пытались жить.

Вероятно, под всей суетой Поттер не заметил, как отметил своё 18-летие; не прошло и двух недель, как его девушке исполнилось 17 лет. И под наплывом чувств Гарри сделал девушке предложение. Он понимал, что ещё рано, но желал, чтобы его любимая девушка стала его женой. Джинни согласилась, семья была не против. Никто не хотел роскошной свадьбы, не хотел видеть чужих людей рядом. Пожалуй, можно сказать, праздник прошёл в тайне, ведь от журналистов это удалось скрыть. Были самые близкие, гулянья длились почти три дня. Пожалуй, именно такого толчка всем не хватало, чтобы начать по-новому жить.

И, просыпаясь рядом со своей законной женой, Гарри впервые за долгое время позволил себе поверить, что самое страшное уже позади.

Пожалуй, судьба любила преподносить сюрпризы Гарри: не прошло и месяца, как молодожёны узнали, что ждут ребёнка. Казалось, будто жизнь пытается компенсировать все утраты парня. Ведь у него теперь есть семья, жена и будет ребёнок.

Они часто приходили в гости в «Нору», но на ночь возвращались на Гриммо. Кикимер был счастлив, что дом снова оживает. Уже вовсю готовил детскую для малыша.

Джинни же ходила по «Норе» с ладонью на животе и спорила с миссис Уизли о том, сколько вязать пинеток и можно ли уже сейчас покупать наряды для малыша.

Рон ходил молчаливый, будто не знал, как правильно смотреть на это счастье. Вроде его друг женился, и скоро станет отцом. С другой стороны, это его младшая сестра беременна. И Рон с переменным успехом хотел Гарри то поздравить, то ударить.

Гермиона же была в своём репертуаре, всё пыталась контролировать: записывала имена врачей‑целителей, приносила магловские книги для беременных, делала списки всего необходимого для малыша.

А Гарри просто был рядом, держа Джинни за руку. Когда она засыпала, он прижимался к ней и обнимал — крепко, почти отчаянно, — боясь открыть глаза и снова обнаружить себя в чулане под лестницей, среди пыли, тряпок и моющих средств.

Но рядом с ней тишина все было по-другому.

Гарри был счастлив.

…

Роды начались ночью — с резкого, короткого вдоха Джинни, с того, как она сжала его пальцы и прошептала:

-Пора.

Только вот до назначенного срока ещё был месяц…

Кикимер быстро привёл целителей на Гриммо и оповестил Уизли. Миссис Уизли сразу стала наводить суету, целители выпроваживали мужа роженицы за дверь. В целом дом был наполнен суетой, но с каждым часом становилось всё тревожнее…

К утру в комнате пахло кровью и зельями, а ещё — чем-то тяжёлым. Только много лет спустя Гарри поймёт, что это был за запах.

Дочка родилась маленькой, красной и очень сердитой. Она кричала так, что, вероятно, все маглы вокруг могли бы её услышать — несмотря на кучу защитных заклинаний, наложенных на дом Блэков. Девочка всем давала понять, что, видимо, не очень-то ей и хотелось раньше срока появляться на свет.

Гарри помнил, как ему положили её на руки. Он помнил, как смотрел и осознавал, что уже любит этот комочек так сильно, что даже самому страшно. Даже сейчас Гарри казалось, что он уже узнаёт черты Джинни на личике дочери. А ещё было непривычно видеть в ней что-то от себя. Хотя, возможно, это была просто фантазия волшебника.

Где-то на заднем плане, пока Гарри был окутан счастьем, кто-то сказал:

— Мы не можем остановить…

Впоследствии Поттер запомнил лишь слова «не можем». И только потом Гарри будет знать, что эти слова будут звучать из уст волшебников хуже любого пыточного проклятия. Ни одна «Авада» рядом не стоит с той болью.

Джинни смотрела на собственного мужа и ребёнка и улыбалась. В её глазах не было страха — только усталость и, пожалуй, счастье от того, что малышка появилась на свет. А ещё в глазах девушки было понимание — хоть это пока и не озвучили — что это конец. Для неё это последние минуты.

— Гарри, — выдохнула она. — Позаботься о нашей малышке.

Поттер хотел было сказать, что, конечно, они позаботятся о дочери. Конечно, он даже не собирается в ближайшие пару лет устраиваться на работу, чтобы быть поближе к ним двоим — к двум его любимым девочкам. Но ничего из этого не вырвалось у него из горла.

Его огненная фурия, которая ещё в школе могла проклясть каждого засранца за косой взгляд или слово, закрыла глаза, и дыхание её замедлилось.

Джинни умерла тихо, будто просто уснула. На её губах застыла полуулыбка — будто она всё ещё слышала крик дочери, видела, как её муж нежно держит девочку на руках.

А Гарри осознал, что жизнь и судьба — те ещё суки.