Холодный горный ветер ударил в лицо, едва Беовульф плечом вышиб тяжелую дубовую дверь, ведущую на открытую верхнюю галерею Каражана. Здесь, на головокружительной высоте под самыми зубцами башни, располагались каменные гнездовья грифонов.
Кадгар, задыхаясь от бешеного бега по ступеням, на ходу поднес к губам отнятый у Мороуза серебряный свисток и изо всех сил дунул в него.
Секунду спустя с верхних карнизов сорвались две огромные крылатые тени. Тяжело хлопая мощными маховыми перьями и высекая искры когтями, звери приземлились на площадку.
Даже повидавший чудовищ гаут невольно задержал взгляд на этих диковинных созданиях. Наполовину исполинские орлы с хищными, загнутыми клювами цвета старой кости, наполовину могучие львы с поджарыми, бугрящимися мускулами крупами и длинными хвостами — эти звери всем своим видом воплощали ярость небес.
Лишь двое грифонов откликнулись на призыв мага, да и те вели себя крайне беспокойно. Первый, помельче, с пестрым оперением на груди, тревожно взмахнул крыльями и попятился к самому краю парапета, едва к нему приблизилась Гарона. Зверь чуял чужеродный запах орочьей крови, клекотал и норовил ударить полуорчиху клювом. Кадгару пришлось повиснуть на кожаных поводьях, торопливо шепча успокаивающие формулы и с огромным трудом заставляя крылатого скакуна смириться с присутствием необычной наездницы.
Второй же грифон — матерый, широкогрудый самец со шрамом поперек восковицы и темными, почти черными перьями — уставился прямо на Беовульфа. Зверь прижал ушные перья, вздыбил загривок и издал низкий, клокочущий рык.
— У нас нет времени на уговоры, Беовульф! — отчаянно крикнул Кадгар, с трудом удерживая своего рвущегося грифона у седла.
— Уговоры и не понадобятся, — глухо отозвался гаут.
Он не стал пятиться или отводить взгляд. Напротив, Беовульф сделал широкий шаг навстречу зверю, глядя прямо в его круглые, залитые расплавленным золотом глаза. В этом взгляде не было суеты — лишь холодная, непреклонная воля воина. Когда грифон качнулся вперед, намереваясь полоснуть наглеца когтистой лапой, Беовульф молниеносно перехватил кожаную уздечку у самого основания клюва и с такой нечеловеческой силой рванул голову зверя вниз, к каменным плитам, что могучая шея хищника согнулась дугой.
— Тихо, крылатый, — пророкотал воин прямо в острое ухо зверя. — Сегодня ты понесешь меня.
Грифон коротко, возмущенно вскрикнул, переступил лапами, но, почувствовав железную хватку, которую не мог стряхнуть, покорно опустил грудь к полу. Беовульф одним рывком запрыгнул в широкое седло и намотал поводья на ладони.
Мгновение спустя оба зверя с разбегу сорвались с каменного карниза в черную пропасть ночи и, поймав восходящий поток ветра, начали набирать высоту.
Они едва успели перевалить за зубчатое кольцо горного хребта, окружавшего долину, когда позади, со стороны Каражана, ночной воздух разорвал чудовищный, нечеловеческий рев. Иллюзия в обеденном зале спала. Вопли и проклятия Медива, усиленные мощью башни, прокатились над ущельями подобно громовому раскату, вслед за которым в темное небо над шпилем ударил слепящий багровый сполох.
— Вперед! Гони к Штормграду! — крикнул Кадгар, нещадно пришпоривая своего крылатого зверя и направляя его на северо-запад.
Первые несколько миль они неслись сквозь ночную мглу со стремительностью выпущенных из лука стрел. Ветер свистел в ушах, а внизу проплывали черные зубья скал и редкие перелески. Беовульф, пригнувшись к шее могучего зверя, зорко вглядывался во тьму позади, ожидая увидеть погоню.
Но удар пришел с другой стороны.
Внезапно грифон под Беовульфом судорожно вздрогнул, словно налетел грудью на невидимую сеть, и резко сбил ритм взмахов. Следом за ним точно так же заметался зверь Кадгара и Гароны. Крылатые хищники начали яростно мотать головами, клекотать и рвать уздечки, всеми силами пытаясь заложить вираж и развернуться обратно к мрачным пикам Перевала Мертвого Ветра.
— Что за бесовщина с ними творится?! — прокричала Гарона сквозь вой ветра, мертвой хваткой вцепившись в пояс Кадгара, когда их скакун опасно накренился на левое крыло.
— Это Медив! — лицо юного мага побелело от напряжения; он обеими руками тянул повод на себя, пытаясь удержать зверя на курсе. — Он тянет их разум назад! Зовет обратно в Каражан!
Беовульф стиснул зубы. Его грифон, повинуясь безмолвному приказу своего истинного хозяина, взвился свечой в воздухе, пытаясь сбросить тяжелого седока в пропасть. Мышцы на руках и спине гаута вздулись каменными узлами. Он так натянул кожаные ремни поводьев, что те затрещали, готовые лопнуть, и силой собственных рук заставил зверя выровнять шею. Но даже мощь тридцати мужей была бессильна против твари, решившей сложить крылья в небесной вышине: лишенный свободы маневра грифон просто перестал грести воздух и камнем пошел вниз.
Кадгар отчаянно свистел в рунический цилиндр, пытался перебить зов учителя заклинаниями, но всё было тщетно — воля Хранителя впечатывалась в звериные умы раскаленным клеймом.
— Сажай его на скалы, маг! — прогремел голос Беовульфа, перекрывая клекот обезумевших птиц. — Иначе разобьемся о камни!
Признав поражение, Кадгар из последних сил направил падающего грифона к низкому, голому скалистому выступу, торчавшему среди предгорий. Когтистые лапы со скрежетом чиркнули по камню, выбив сноп искр. Не дожидаясь полной остановки, Беовульф спрыгнул на твердь первым и тут же подхватил под локоть соскользнувшую со спины второго зверя Гарону, помогая ей удержать равновесие на крутом склоне, пока следом кубарем скатывался Кадгар.
Едва ноги людей и полуорчихи коснулись камня, оба грифона, словно освободившись от ненавистных пут, синхронно взмыли в ночное небо. Тяжело и размеренно хлопая широкими крыльями, они развернулись к южным горам и вскоре растворились в темноте, спеша на зов своего господина.
Некоторое время троица стояла в полном молчании, прислушиваясь к затихающему в вышине свисту перьев.
— Думаешь, он бросится за нами следом? — нарушила тишину Гарона, поправляя сбившуюся перевязь на груди.
— Не знаю, — честно ответил Кадгар, тяжело переводя дух. — Видение Эгвинн потрясло его до глубины души. Но если демон внутри него возьмет верх и решит нас настичь, я бы не хотел оставаться на этой голызине. Нам нужно уходить к Штормграду. И как можно скорее.
— Значит, пойдем на своих двоих, — спокойно произнес Беовульф, оглядывая темные увалы предгорий. — Держитесь за мной.
Они спустились со скалистого уступа в низину и шли без остановки весь остаток ночи. Вскоре каменистая осыпь сменилась старым, разбитым проселком, петляющим среди холмов в северо-западном направлении. Погони за ними не было, и лишь перед самым рассветом, когда Кадгар начал то и дело спотыкаться от полного изнеможения, гаут велел сделать короткий привал у старого кедра.
Когда же над краем земли поднялось тусклое, затянутое дымкой солнце и беглецы вновь вышли на дорогу, перед ними во всей своей наготе открылось истинное лицо войны.
За весь долгий день пути они не встретили ни единой живой души. Благодатный некогда край, о котором Беовульф судил по первой встреченной им деревне у леса, превратился в безмолвное пепелище. То тут, то там вдоль тракта чернели обугленные остовы крестьянских дворов и хуторов, выжженных до самого фундамента. Рядом с пепелищами темнели неровные насыпи свежей, еще не поросшей травой земли — братские могилы, под которыми упокоились целые семьи, не успевшие бежать на север. Дорожные канавы были завалены опрокинутыми, изрубленными в щепки повозками с выломанными спицами колес.
Нередко им попадались широкие, идеально круглые плешины выжженной до черноты травы, в центре которых высились серые курганы жирной золы, перемешанной с потрескавшимися костями. Гарона, мрачно скользнув по ним взглядом, коротко пояснила, что так воины Орды поступают со своими павшими: обирают с трупов оружие, ремни и доспехи до последней пряжки, а нагие тела сваливают в кучу и предают огню.
Но тяжелее всего было смотреть на то, что налетчики оставляли после себя вокруг разоренных мыз. Все виденные ими животные были мертвы — свиньи с выпущенными кишками возле разгромленной фермы, обглоданный скелет лошади, которую сожрали целиком, оставив лишь голову. Они в молчании двигались от одной опустошенной деревни к другой.
— Твои сородичи славно потрудились в этих краях, — не выдержав, с горькой желчью в голосе обронил Кадгар, отводя взгляд от очередного разоренного подворья.
— Они гордятся такими делами, — угрюмо отозвалась Гарона, кутаясь в темный плащ и глядя прямо перед собой.
Кадгар резко остановился, обводя рукой выжженные поля вокруг дороги:
— Гордятся?! Гордятся тем, что обращают всё вокруг в гниль и пепел? Тем, что режут скот и грабят безоружных пахарей?! Да ни одно людское войско, ни один самый жестокий король в истории Азерота не стал бы жечь хлеба на корню и забивать животных просто ради забавы, оставляя их гнить под солнцем!
— Это обычай войны в нашем мире, — сухо ответила полуорчиха, остановившись в паре шагов от него. — Не оставлять за спиной ничего, чем мог бы воспользоваться враг. Если добычу нельзя сожрать на месте, унести на плечах или обратить в оружие — её отдают огню и стали. Земли на границах между владениями орочьих кланов всегда выжжены до голого камня, ибо каждый вождь стремится лишить соседа воды и пищи прежде, чем тот соберется с силами для удара.
— Но это же не просто запасы, Гарона! — горячо воскликнул юный маг. — Это сама жизнь! Еще месяц назад здесь шумели сады и колосилась рожь, а теперь вокруг мертвая пустошь! Взгляни на эти хутора — о каком мире, о каких переговорах между людьми и орками вообще можно толковать после такого?!
— У Кадгара мягкое сердце, но в словах его есть правда, женщина, — тяжело проговорил Беовульф, останавливаясь рядом с ними и оглядывая черные руины прищуренным взором. — Я вырос среди войн. Гауты, даны и свеи часто ходят друг на друга за море. Мы берем дань золотом, угоняем скот и порой жжем вражьи палаты в честной мести за пролитую кровь. Но то, что творят твои племена, — не война мужей. Это безумие саранчи. Вы бежали из мира, который умер от жажды и бескормицы, и первым делом отравляете колодцы и режете стада на земле, которую пришли сделать своим домом. Воин, что рубит корни дерева, под которым собирается жить, не увидит следующей зимы.
Гарона метнула в него тяжелый, колючий взгляд, открыла было рот для резкой отповеди, но, посмотрев на развороченные туши у плетня, лишь плотнее сжала клыкастые челюсти и промолчала.
До самых сумерек никто из троицы больше не проронил ни слова. Когда солнце скатилось за кромку далеких лесов, они свернули с тракта к полуразрушенному придорожному постоялому двору, крыша которого обвалилась с одного края, но каменные стены первого этажа еще хранили тепло и защищали от ночной сырости. Расположились порознь: измученный переходом Кадгар без сил рухнул в углу бывшей общей залы на ворох отсыревшей соломы, а Гарона устроилась в задней части строения, поближе к разрушенной кухне и черному выходу. Никто никому не предлагал держаться рядом — недавние откровения в Каражане легли между ними невидимой, но ощутимой трещиной. Беовульф же остался у порога, чутко вслушиваясь в шорохи ночной чащи.
За час до рассвета, когда серая хмарь только начала размывать очертания деревьев, Гарона бесшумной тенью выскользнула за пролом в стене — голод давал о себе знать, а в придорожном кустарнике водилась мелкая дичь. Немногим позже поднялся и Беовульф. Прежде чем двигаться дальше по открытому тракту, воину требовалось осмотреть окрестности с высоты. Оставив спящего крепким сном Кадгара под крышей, гаут широким шагом поднялся по крутому, поросшему папоротником склону ближайшего холма.
Выбравшись на каменистый гребень увала, Беовульф припал на одно колено за стволом поваленного дуба и всмотрелся в предрассветную долину. В миле к западу, поднимая густую пелену пыли над проселком, двигался крупный разъезд зеленокожих — не меньше полусотни пеших рубак и десятка всадников на варгах. Но хуже было другое: от основного отряда отделилась шестерка рослых орков с зелеными тряпичными повязками на предплечьях и свернула прямиком к развалинам постоялого двора в поисках поживы.
Беовульф беззвучно выругался сквозь зубы и ринулся вниз по обратному склону, перепрыгивая через овраги и бурелом с быстротой горного тура. Он понимал: если эта шестерка поднимет вой у трактира, через четверть часа развалины возьмут в плотное кольцо.
А в это самое время внизу Кадгар наконец очнулся от тяжелого, тревожного сна.
Разбудил его жестокий, выкручивающий внутренности голод. Убегая из Каражана, они успели прихватить с собой лишь пару дорожных сумок со свитками да пустыми флягами, и за весь вчерашний переход перебивались только горстью лесных ягод да пресными земляными орехами, которые выкапывали у корней. Со стоном выбравшись из слежавшегося соломенного тюфяка, молодой маг поморщился — от ночной сырости и непривычной ходьбы ныла каждая мышца в теле, а суставы словно набили песком. За недели спокойной жизни в башне он совершенно отвык от походных тягот.
Впрочем, вчерашний леденящий ужас перед учителем отступил, уступив место трезвым размышлениям. Им во что бы то ни стало нужно добраться до Штормграда и предупредить короля Ллейна с лордом Лотаром. Но как провести через городские ворота Гарону? Накинуть на неё чары отвода глаз или укутать в тряпье с головы до ног? И пойдет ли она вообще в людскую столицу теперь, когда стены Каражана больше не держат её, или предпочтет при первой же возможности сбежать обратно к Гул'дану и своим сородичам из клана Бушующего Шторма?
За полуразрушенной стеной снаружи послышался глухой шорох и тяжелые шаги по битому кирпичу. Кадгар решил, что это вернулся с дозора Беовульф или Гарона проверяет старую кладовую. Потирая затекшую шею, юноша поднялся с пола и без задней мысли высунулся по пояс в проем разбитого окна, собираясь спросить, не нашлось ли на старой кухне хоть какой-нибудь завалящей снеди...
И замер, уткнувшись взглядом в широкое, зазубренное лезвие огромной двулезвийной секиры, остановившееся в дюйме от его кадыка.
По ту сторону грубо откованного железа возвышалась уродливая, изжелта-зеленая морда чистокровного орка. Лишь в этот миг Кадгар с леденящей ясностью осознал, насколько сильно за последние дни привык к почти человеческим, смягченным чертам лица Гароны. Нависающий над ним громила с узким покатым лбом, налитыми кровью свинячьими глазками и массивной нижней челюстью, из которой торчали кривые желтые бивни, показался магу ожившим ночным кошмаром.
— Эт'ще што? — гортанно прорычал орк на ломаном всеобщем языке, обдав юношу зловонным дыханием.
Кадгар медленно, стараясь не задеть горлом острое жало секиры, начал поднимать обе ладони к груди, одновременно подтягивая к кончикам пальцев нити тайной магии. Ему хватило бы одного короткого силового удара — просто отшвырнуть зеленокожую тварь от окна, кликнуть Беовульфа с Гароной и броситься наутек в чащу.
«Если только сама Гарона не привела их сюда по наши головы», — внезапной отравленной иглой кольнула его мысль.
Этого секундного замешательства оказалось достаточно. Позади, у пролома в стене, хрустнула половица, и прежде чем Кадгар успел обернуться или выкрикнуть первое слово заклинания, что-то тяжелое и тупое со страшной силой опустилось ему на затылок.
Темнота поглотила его лишь на несколько мгновений, но когда юноша со стоном разлепил веки, лежа лицом в пыльном мусоре, общая зала постоялого двора уже кишела врагами. Полдесятка широкоплечих орков в проклепанных кожаных доспехах по-хозяйски расхаживали по комнате, лениво раскидывая прелую солому и обломки мебели лезвиями своих секир. На мощных руках каждого налетчика виднелись грязно-зеленые повязки — отличительный знак клана Кровавой Глазницы, как тут же услужливо подсказала Кадгару память.
Едва пленник пошевелился, первый орк — тот самый вожак с тяжелой двулезвийной секирой, стоявший теперь внутри помещения, — грубо пнул его сапогом под ребра и навис сверху:
— Где твой вещ'? Куда д'их засун'?
— Что?.. — слабо переспросил Кадгар, не понимая, то ли у него в голове всё еще гудит колокол после удара древком, то ли вожак изъясняется на совсем уж диком наречии.
— Твои вещи, — с раздражением повторил орк, стараясь разжевывать слова помедленнее. — Твое шмотье. Оружие, золото. На тебе ничего нет, кроме тряпки. Куда ты всё засунул?
Оглушенный болью в затылке, Кадгар ответил прежде, чем успел сообразить, к чему ведет допрос:
— У меня нет никаких вещей... Я всё потерял в дороге. Ничего нет.
Вожак презрительно фыркнул, потеряв к пленнику всякий интерес. Пустой человек без поживы не стоил даже веревки.
— Тогда умри! — взревел орк, перехватывая древко обеими лапами и занося тяжелую секиру над шеей распластанного мага.
В это же мгновение в проеме выбитого окна за спиной крайнего налетчика бесшумно выросла огромная тень. Добравшийся до трактира Беовульф видел занесенный топор: сейчас гауту было уже плевать на орков у дороги — он не собирался смотреть, как на его глазах рубят голову Кадгару. Пальцы северянина впились в каменный выступ кладки, мышцы ног сжались для сокрушительного прыжка внутрь залы...
— Нет! — властный, резкий окрик Гароны остановил и опускающуюся секиру вожака, и готового сорваться с места Беовульфа.
Полуорчиха стояла на пороге пустого дверного проема со стороны кухни. Судя по прилипшим к одежде репьям и свежей грязи на сапогах, она не смыкала глаз: к её кожаному поясу на ремешке была привязана связка из четырех крупных лесных зайцев со свернутыми шеями. Пока они спали, она успела поохотиться.
Беовульф, встретившись с ней быстрым взглядом поверх голов ничего не подозревающих мародеров, мгновенно уловил ее замысел и замер в густой тени за проломом стены, готовый ворваться в комнату при первой же осечке. Кадгар же, лежавший на полу, ощутил острый укол стыда за свои недавние подозрения.
— Прочь с дороги, полукровка! — рявкнул вожак с секирой, недовольно поворачивая к ней клыкастую голову. — Ступай своей тропой, это не твое дело!
— Ты собираешься пустить кровь моей собственности, а значит, это прямо касается меня, — холодным, полным высокомерия тоном отрезала Гарона, делая шаг в комнату.
«Собственности?» — мысленно возмутился Кадгар, но благоразумно прикусил язык, видя, как в проеме окна за спинами орков едва заметно качнулась могучая фигура Беовульфа.
— Сос'сть? — недоверчиво промычал вожак, кривя морду. — А кто т' такая, чтобы иметь сос'сть, недоразумение?
— Я Гарона, — оскалилась она, с вызовом вскинув подбородок и положив ладонь на эфес оружия. — И я служу лично Гул'дану из клана Бушующего Шторма. Только посмей испортить мою собственность, тупоголовый, и держать ответ тебе придется перед самим чернокнижником!
Орк снова громко, издевательски фыркнул, сплюнув на грязные доски пола:
— Бушующий Шторм? Ха! Слыхал я про ваших! Сборище немощных слизняков, которыми старый колдун помыкает, как паршивыми щенками!
Желтые глаза Гароны сузились в две хищные щели.
— А я слыхала другое, — процедила она так тихо и ядовито, что ухмылки мигом сползли с морд остальных налетчиков. — Будто хваленый клан Кровавой Глазницы поджал хвост и отказался поддержать Сумеречный Молот в недавнем приступе Штормграда, из-за чего оба клана с позором откатились от каменных стен. Говорят, розовокожие людишки наголову разбили вас в открытой сече. Или врут языки в лагерях, воин?
Вожак багрово потемнел, его пальцы на древке секиры судорожно сжались:
— Эт' здесь ни при чем! — угрюмо прорычал он, отводя взгляд. — У людишек были железные кони...
Кадгар, решив, что самое время подыграть спасительнице, неуклюже оперся руками о пол и попытался приподняться:
— Быть может, я мог бы...
— Лежать, раб! — пронзительно взвизгнула Гарона, в два прыжка подскочив к юноше и отвесив ему такой звонкий удар кулаком в скулу, что маг со стуком рухнул обратно в солому, считая искры перед глазами. — Ты будешь разевать пасть только тогда, когда хозяйка прикажет, и ни мгновением раньше!
Вожак отряда, решив, что полукровка отвлеклась на строптивого пленника, хищно шагнул к ней, перехватывая секиру для короткого удара древком. Но Гарона ждала этого: она развернулась на пятках со стремительностью атакующей гадюки, и в её руке сверкнул длинный, зазубренный кинжал, острие которого уперлось точнехонько в прореху кожаного панциря на животе громилы.
Остальные пятеро орков тотчас отступили на шаг к стенам, освобождая круг для неминуемой схватки за первенство. За окном бесшумно подался вперед Беовульф, примериваясь к шеям двух ближайших рубак.
— Ну же, — глухо прорычала Гарона, глядя снизу вверх прямо в налитые кровью глаза десятника; всё её жилистое тело натянулось, как тетива, готовое вогнать сталь по самую рукоять в брюхо врага. — Хочешь оспорить мое право на добычу кровью?
В разгромленной комнате повисла густая, звенящая тишина. Десятник Кровавой Глазницы перевел тяжелый взгляд с горящих неподдельной яростью глаз полуорчихи на распластанного в пыли худощавого человеческого юнца, затем обратно на лезвие у своего живота. Умирать с выпущенными кишками из-за тощего оборванца в планы мародера явно не входило.
Грубо фыркнув, орк отступил на шаг назад и закинул секиру на широкое плечо:
— Найди сперва добычу, из-за которой не стыдно марать топор, полукровка!
Напряжение спало. Остальные налетчики, глумливо переглядываясь и теряя интерес к пустому трактиру, гуськом потянулись вслед за вожаком к дверному проему.
— И на кой ей вообще сдался такой дохлый раб-человек? — громко проворчал один из орков, переступая через разбитый порог во двор.
Кадгар не расслышал, что именно вполголоса буркнул ему в ответ десятник, но секунду спустя снаружи донесся дружный гортанный гогот и брезгливый возглас молодого воина:
— Тьфу ты, пакость какая!
Юный маг дернулся было встать, но Гарона коротким, властным жестом приказала ему не шевелиться. Сама она бесшумно скользнула к выбитому окну и замерла там, провожая взглядом удаляющийся по дороге отряд. Лишь когда зеленокожие скрылись за поворотом подлеска, в проем легко, без единого лишнего звука перемахнул Беовульф.
— Ушли, — выдохнула полуорчиха, убирая кинжал в ножны. — Я уж опасалась, что десятник одумается и решит смыть позор кровью, но сегодня ночью ему будет не до нас — кто-нибудь из его же молодчиков наверняка вызовет его на поединок за то, что он попятился перед ножом безродной полукровки.
— Ты провела их, как малых детей, — с одобрительным рокотом кивнул ей Беовульф, разжимая кулаки. — Будь иначе — нам пришлось бы класть всех шестерых здесь, а неподалёку отсюда идет больше полусотни их сородичей с волками. На шум боя они сбежались бы раньше, чем остыла кровь.
Кадгар со стоном сел на соломе, осторожно ощупывая наливающийся на скуле синяк и шишку на затылке:
— Со мной всё в полном порядке, друзья мои, благодарю за заботу!
Гарона обернулась к нему и с досадой покачала головой:
— Какой же ты всё-таки бледнокожий глупец, Кадгар! Опоздай я хоть на два удара сердца — этот мясник снес бы твою умную голову с плеч!
— Тебя чуть не погубил твой же язык, — сурово заметил Беовульф, протягивая магу огромную ручищу и одним рывком ставя его на ноги. — Запомни: не болтай с врагом о том, что твои руки пусты.
— Простите... Вы оба правы, — покаянно вздохнул Кадгар, морщась от боли. — Но неужели для убедительности обязательно было прикладывать меня кулаком в полную силу?
— Чтобы десятник поверил — обязательно, — усмехнулась полуорчиха, хотя в желтых глазах ее мелькнуло нечто похожее на неловкость. — Не скажу, впрочем, что мне это доставило большое удовольствие. А теперь вставай и иди.
Она отвязала от пояса связку добытых зайцев и положила их на ящик перед собой.
— В старой кухне уцелела пара закопченных чугунков и несколько клубней картофеля в углу. Натаскай воды и вскипяти на углях, пока мы с Беовульфом освежуем тушки.
— Между прочим, я тебе не раб, какие бы сказки ты ни плела своим зеленокожим знакомцам! — попытался возмутиться Кадгар.
Гарона лишь коротко, гортанно рассмеялась, обнажив клыки:
— Само собой, ученик. Но завтрак в силках сегодня добыла я, а Беовульф держал для тебя засаду за стеной. Так что кашеварить у очага — твой черед!
Разделать четверку зайцев оказалось делом нескольких минут: пока Гарона орудовала своим узким кинжалом, Беовульф, не понаслышке знакомый с охотничьим промыслом, короткими, выверенными движениями сдирал шкурки со своей пары тушек, то и дело подсказывая Кадгару, как сложить сухие ветки в разбитом очаге так, чтобы огонь не давал лишнего дыма над проваленной крышей.
Вскоре в закопченном котле уже бурлила густая, наваристая похлебка из зайчатины и мелкого картофеля, заправленная диким луком и пряными кореньями, которые Кадгар отыскал на вытоптанном огороде за трактиром, и горстью лесных грибов, собранных Гароной на обратной дороге с охоты. Прежде чем бросить грибы в кипяток, юный маг тщательно осмотрел каждую шляпку, проверяя их на ядовитость, но все они оказались совершенно чистыми и съедобными.
— В Орде незнакомую траву или плоды всегда сперва скармливают самым молодым да слабым в походе, — невозмутимо заметила Гарона, принимая из рук Беовульфа дымящуюся глиняную миску. — Если к утру не скрутит живот и не пойдет пена горлом — значит, годится и для настоящих воинов.
Подкрепившись горячим варевом и почувствовав, как в отдохнувшие мышцы возвращается бодрость, путники залили угли и вновь вышли на дорогу.
Лес вокруг тракта стоял в прежнем, неестественном оцепенении — ни птичьего пересвиста в кронах, ни шороха мелкого зверья в папоротниках, словно сама природа затаила дыхание под пятой вторгнувшихся полчищ. Беовульф вновь шел в авангарде, чутко поводя плечами и всматриваясь в каждый поворот колеи.
Около полудня, когда солнце поднялось в зенит за пеленой низких, словно испачканных сажей облаков, дорога вывела их на широкую лесную поляну, посреди которой чернели обрушенные бревна пограничной сторожевой вышки Штормграда.
И здесь они снова встретились со своими утренними знакомыми из клана Кровавой Глазницы.
Все шестеро орков лежали в примятой траве лицом вниз, раскинув руки, в том самом порядке, в каком пытались бежать к спасительной опушке. Схватка была скоротечной и безжалостной: клепаные кожаные панцири на их широких спинах были разворочены чудовищными сквозными ударами чего-то тяжелого и граненого, а у двоих налетчиков, включая утреннего говоруна, головы были снесены с плеч одним мощным, наискось положенным росчерком стали.
Гарона, ничуть не смутившись зрелищем, деловито скользнула от одного трупа к другому, привычными движениями выворачивая дорожные сумки и срезая ремни с припасами. Кадгар же нервно замер на краю прогалины, настороженно вглядываясь в темную стену деревьев.
— Так и будешь стоять столбом или поможешь собрать добро? — окликнула мага полуорчиха, сдергивая с плеч убитого десятника тяжелый походный плащ.
— Погоди немного, — глухо отозвался Кадгар. — Я лишь хочу убедиться, что те, кто так чисто уложил наших старых приятелей, не наблюдают сейчас за нами из кустов.
Гарона выпрямилась, быстро обежала взглядом кромку леса и запрокинула голову к свинцовым тучам, но ни в чаще, ни в небе не было ни движения, ни звука.
— Пусто, — констатировала она. — Я ничего не слышу.
— Эта шестерка тоже ничего не слышала, пока смерть не настигла их на бегу, — заметил подошедший Кадгар.
Беовульф тем временем опустился на одно колено возле обезглавленного тела вожака. Огромная ладонь гаута легла на развороченный край кожаного нагрудника, а затем скользнула к глубоким, четко отпечатавшимся во влажном суглинке выбоинам.
— Можешь не искать в кустах засады, маг, — рокочущим басом произнес северянин, поднимаясь во весь рост. — Их били на скаку, сверху вниз, тяжелыми рыцарскими копьями и длинными прямыми мечами. Взгляни на землю: подковы боевых коней ушли в дерн на три пальца от тяжести всадников в полных латах. Здесь прошел конный разъезд людей Штормграда. Они смяли мародеров на марше и ушли дальше на юг.
При этих словах лицо Кадгара заметно посветлело, а взгляд Беовульфа упал на лежащую в траве возле мертвых пальцев вожака массивную двулезвийную секиру — ту самую, что на рассвете смотрела в горло юному чародею.
Гаут наклонился и поднял оружие. Это была грубая, но на удивление добротная работа орочьих кузнецов: толстое древко из мореного, окованного железными кольцами дерева и широкое, тяжелое перекрестье двух полулунных лезвий из темной стали, способное одним махом разрубить пополам закованного в броню коня. Беовульф взвесил секиру в руке, сделал короткий, свистящий взмах, от которого закачалась трава на поляне, и удовлетворенно хмыкнул.
Заткнув секиру за пояс и подобрав с земли второй, короткий обоюдоострый кинжал в грубых кожаных ножнах, гаут шагнул к Кадгару и протянул клинок юноше рукоятью вперед:
— Возьми, парень. Твоя магия хороша, но в тесной свалке слово не заменит куска доброй стали у пояса.
— Значит, кордоны людей уже совсем близко, — кивнула Гарона, одобрительно глянув на вооружившихся спутников. — Тем лучше. Забирайте с тел всё, что сможете унести. Их дорожные пайки пахнут хуже падали, но силы в походе держат отменно.
Кадгар с сомнением принял тяжелый орочий нож, приладил его к ремню под мантией и задумчиво посмотрел на полуорчиху:
— Слушайте, я тут подумал...
Гарона звонко расхохоталась, качнув черными космами:
— Клянусь духами, хотела бы я знать, сколько великих бедствий у вашего народа начиналось с этих самых слов!
— Я говорю серьезно! — нахмурился молодой маг. — Мы уже вошли в полосу, которую прочесывают конные разъезды Штормграда. Медив за нами по пятам не гонится — по крайней мере, пока. Быть может, теперь нам стоит разделиться?
Гарона продолжала сосредоточенно шарить в кожаной суме одного из павших налетчиков. Вытащив оттуда еще один плотный плащ из грубой шерсти, она нащупала на дне небольшой промасленный сверток. Внутри обнаружились тяжелое стальное кресало, кусок острого кремня и плоский глиняный флакончик, доверху залитый густой, резко пахнущей маслянистой жидкостью.
— Трут и горючее масло, — удовлетворенно пояснила она, пряча находку за пазуху. — Орки любят пускать красного петуха, а с этой смесью сырое дерево вспыхивает, как сухая береста. Что же до твоей затеи разделиться... Мне эта мысль тоже приходила в голову, ученик.
— Значит, ты согласна, что так будет разумнее? — оживился Кадгар.
— Нет, — отрезала полуорчиха, поднимаясь с колен. — Сказать, что мысль приходила в голову, — не значит признать ее умной. Беда в том, что эти пограничные земли сейчас ничьи. Здесь нет единого фронта — отряды людей и разъезды Орды перемешались в один кровавый котел. Стоит нам разойтись на полсотни шагов в разные стороны, как вы с Беовульфом нарветесь на сотню воинов Кровавой Глазницы, где вам не поможет никакая сталь, а меня при первой же встрече поднимут на пики ваши славные кавалеристы, даже не став слушать. Пока мы идем втроем, у нас есть шанс выжить при любой встрече: перед орками вы снова сойдете за моих пленников и рабов, а перед людьми — я за вашу добычу.
— Перед людьми — за пленницу, — поправил ее Кадгар. — В королевствах людей не держат рабов.
— Еще как держат! — презрительно фыркнула Гарона. — Просто вы придумываете для их ошейников более красивые слова. Да и есть еще одна загвоздка: я слишком долго не присылала Гул'дану вестей из Каражана. Если мы столкнемся с его лазутчиками, мне придется сказать, что старый чародей держал меня в каменном мешке, а при побеге я сумела захватить его ученика и телохранителя как живые трофеи.
— Полагаешь, старый чернокнижник купится на такую уловку? — усомнился юноша.
— Не знаю, — тяжело вздохнула Гарона. — Гул'дан видит ложь насквозь. Скорее всего, мне снесут голову раньше, чем я успею открыть рот и рассказать ему о демоне внутри Хранителя. Так что на сей раз моя ставка целиком на ваш бледнокожий народ, маг.
Беовульф молча кивнул, соглашаясь с раскладом лазутчицы:
— В бою и в походе щит соседа бережет твою грудь лучше собственного. Втроем мы вышли из колдовской башни — втроем дойдем и до палат вашего конунга.
Гарона благодарно скользнула взглядом по суровому лицу гаута, а затем обвела глазами усеянную трупами поляну:
— Тогда помогите мне сделать еще одно последнее дело перед уходом. Нужно стащить все тела к обломкам вышки, завалить их сушняком и предать огню. Лишнее железо прикопаем в бурьяне, но павших воинов должно сжечь по обычаю.
Кадгар тревожно нахмурился, оглядываясь на дорогу:
— Ты в своем уме, Гарона?! Если конный разъезд людей всё еще кружит в окрестных лесах, столб черного дыма приведет их сюда раньше, чем прогорят угли!
— Знаю, — тихо, но непреклонно ответила полуорчиха, глядя на застывшие в траве зеленые тела. — И всё же так будет правильно. Скажи мне по совести, Кадгар: если бы мы вышли на поляну и нашли здесь изрубленные тела твоих соплеменников, разве ты бросил бы их на растерзание воронам и диким псам, не предав земле?
Кадгар плотно сжал губы, не найдя, что возразить, а Беовульф без единого лишнего слова шагнул к телу огромного десятника.
Для гаута слова полуорчихи не требовали ни пояснений, ни оправданий. На его далекой северной родине погребальный костер был священным правом каждого мужа, павшего с оружием в руках, — будь то верный друг или заклятый враг. Оставить воина гнить в чистом поле без огня и тризны значило оскорбить сами небеса. Легко, словно охапки хвороста, Беовульф подхватил за ремни сразу две тяжелые, закованные в жесткую кожу туши и понес их к рухнувшим опорам сторожевой вышки.
Пристыженный Кадгар молча ухватил за сапоги самого дальнего налетчика и вместе с Гароной поволок его следом. Втроем, благодаря титанической силе гаута, который голыми руками ворочал рухнувшие дубовые балки вышки, они управились меньше чем за час. Когда высокий курган из бревен и сухого валежника был сложен поверх шести тел, Гарона выплеснула на древесину горючее масло из найденного флакона и высекла искру кресалом.
Пламя с жадным ревом взметнулось к небу, мгновенно охватив сухую сосну и посылая к низким облакам густой, смолистый столб черного дыма.
— Долг отдан, — глухо произнес Беовульф, глядя на разгорающийся костер. — Теперь уходим, и быстро.
— Разве люди не прискачут на этот дым? — спросила Гарона, накидывая на плечи трофейный плащ.
— Непременно прискачут, — отозвался Кадгар, кутаясь в свою обнову и ускоряя шаг под сенью деревьев. — Издалека увидят погребальный костер и решат, что на поляне хозяйничает целый отряд орков, который чувствует себя настолько вольготно, что не боится жечь костры среди бела дня. Лично я предпочел бы встретиться с нашими всадниками там, где мне дадут открыть рот для объяснений, а не поднимут с ходу на копья из-за дымовой завесы!
Следующие два дня слились в бесконечный, изматывающий переход по разоренным окраинам королевства. Гарона ничуть не преувеличила насчет орочьих дорожных припасов: сухие пайки налетчиков представляли собой тошнотворное, вязкое месиво из застывшей черной патоки, дробленых орехов и каких-то жестких, жилистых волокон — Кадгар готов был поклясться всеми книгами Даларана, что жевал вяленую крысятину. Даже неприхотливый к походной пище Беовульф морщил нос, запивая эту дрянь родниковой водой, однако сил и сытости эта чудовищная смесь действительно придавала на целый день пути.
Вековые леса постепенно расступились, сменившись широкими, открытыми ветрам равнинами и золотыми нивами созревшей пшеницы. Земля здесь не была выжжена, но запустение царило повсюду: тяжелые колосья осыпались на корню, некому было выйти с серпами в поле, двери просторных амбаров болтались на одной петле, а брошенные крестьянские дома смотрели на дорогу пустыми глазницами окон. Всё чаще у обочин попадались как черные круги орочьих кострищ, так и наспех насыпанные курганы, увенчанные пробитыми шлемами и обломками копий штормградских дозорных.
На открытой местности идти стало куда опаснее — теперь беглецам приходилось жаться к густым живым изгородям, межевым канавам и зарослям терновника.
На третью ночь, когда они укрылись на ночлег за каменной оградой покинутой сыроварни у подножия пологого увала, земля вдруг глухо загудела от сотен тяжелых шагов. Затаившись в густой тени под навесом, Беовульф, Кадгар и Гарона в безмолвном напряжении следили за тем, как по гребню холма на фоне багрового заката бесконечной черной змеей катится на север походная колонна Орды.
Сотня за сотней шли широкоплечие пехотинцы, ощетинившиеся пиками и рогатыми шлемами; по флангам трусили матерые, ростом с доброго теленка варги со всадниками на спинах, а следом рабы и упряжки волочили громоздкие осадные катапульты, чьи деревянные рамы были густо размалеваны белой краской в виде оскаленных черепов и крылатых змеев.
Гарона, лежавшая у края ограды рядом с мужчинами, презрительно скривила губы и тихо фыркнула:
— Безмозглые глупцы!
Кадгар с недоумением повернул к ней голову, а Беовульф нахмурился, оценивая растянутый строй.
— Они идут по самому гребню без боковых дозоров и разведки, как на параде, — шепотом пояснила полуорчиха. — Раз мы видим их во всех подробностях отсюда, значит, и конные дозорные твоих соплеменников уже давно пересчитали их по головам с соседних высот. У этого сброда нет ни вождя с головой на плечах, ни толковой цели — скорее всего, осколки Пылающего Клинка или мелких кланов, которые просто бредут наугад, ища, с кем бы сцепиться в сече и сложить головы в красивой резне.
— А я гляжу, ты не слишком-то высокого мнения о доблести своего народа, — тихо заметил Кадгар.
— Я вообще невысокого мнения о любом народе по обе стороны врат, — глухо отозвалась Гарона, опуская подбородок на скрещенные руки. — Орки плюют мне вслед из-за светлой кожи и тонкой кости, люди готовы прикончить на месте за клыки и зеленую кровь... А единственный человек во всем мире, который говорил со мной на равных и которому я осмелилась поверить, оказался сосудом для древнего демона.
— Ну, положим, рядом с тобой сейчас идут еще двое людей, — мягко возразил Кадгар, стараясь скрыть, что слова спутницы задели его за живое.
Гарона криво усмехнулась в сумерках:
— Верно. Ты да великан. Вам обоим я доверяю свою спину. Но когда я слушала Медива в башне... я ведь взаправду верила, что он стоит выше всей этой слепой грызни! Могущественный, мудрый, беспристрастный судья... А на деле — лишь очередной безумец, одержимый жаждой власти. Видать, такова моя доля от рождения — быть безвольной пешкой в руках полоумных кукловодов. Как там кричал старик своей матери в видении? Фигура на отведенной ей клетке?
— Человек играет лишь ту роль, которую выбирает для себя сам, Гарона, — твердо сказал Кадгар. — Даже сам Медив, пока демон не подмял его до конца, боролся именно за это право выбора.
— Думаешь, в нем еще оставался собственный разум, когда он говорил с нами? — с сомнением покосилась на него полуорчиха.
— Уверен в этом, — кивнул юноша. — И сдается мне, тебе самой хочется в это верить не меньше моего.
— Всякому живому существу ведом страх перед незримой уздой, женщина, — негромко, но веско вступил в разговор Беовульф, не сводя прищуренных глаз с уходящего за перевал хвоста орочьей колонны. — В моем краю сказители поют о Вирде — неумолимом полотне Судьбы, что плетут от начала времен, и о воле Всевышнего Творца, правящего миром. Но судьба — не клетка для труса. Человек не выбирает, в какой час и какое чудовище выйдет к нему из ночной топи, но он всегда волен выбрать, встретить ли смерть на коленях или шагнуть ей навстречу со сталью в руке. Пока ты сама направляешь свой клинок, ты ничья не рабыня и ничья не пешка.
Гарона долго смотрела на суровый профиль гаута, очерченный багровым отсветом заката, а затем задумчиво кивнула:
— Быть может, ты и прав, воин. Когда я была лишь глазами и ушами Гул'дана, мир казался простым и понятным. А теперь всё смешалось: где свои, где чужие, за чью правду лить кровь... Вам двоим куда проще — ваша плоть и ваша верность не разорваны пополам между двумя мирами.
Ни Кадгар, ни Беовульф не нашлись, что ответить на эту горькую исповедь. А час спустя далеко на севере, у самого края чернильного горизонта, куда ушла беспечная орочья колонна, ночные тучи вдруг набрякли тусклым, пульсирующим багровым заревом, словно над землей занимался ложный рассвет. Безрассудные искатели смерти нашли тех, кого искали: ветер донес до старой сыроварни глухую, едва различимую дрожь боевых барабанов, вспышки далеких молний и отголоски яростной сечи, похожие на ворчание уходящей грозы.
Миновало еще два дня пути. Теперь дорога вела их сквозь настоящие поселения и небольшие торговые городки с мощеными рыночными площадями. Пожары пощадили здешний камень и черепицу — дома стояли целыми, но совершенно безжизненными, точно декорации после ухода ярмарки. Жители бежали отсюда в страшной спешке под защитой королевских войск, а мародеры Орды уже успели пройтись по лавкам, оставив после себя лишь выбитые двери, рассыпанную по брусчатке муку да гулкое эхо собственных шагов.
В одном из таких вымерших городков Кадгар присмотрел приземистую купеческую лавку на углу площади. Полки внутри, разумеется, были выметены подчистую, однако в деревянном коробе у целого очага обнаружилась охапка сухих березовых поленьев, а в темном подполье за пустыми бочками юноша с торжеством нащупал забытый мешочек со сморщенным картофелем и связку золотистого лука. После трех дней на орочьей падали с патокой эта скромная находка показалась всем троим настоящим королевским пиром.
Пока Кадгар возился с кремнем, разводя небольшой огонь в камине, Гарона подхватила медный котелок и отправилась к каменному колодцу посреди городской площади, а Беовульф вышел в смежный внутренний дворик, где под навесом брошенной кузницы приметил круглое точило — лезвие трофейной секиры требовало правки перед дорогой в столицу.
Маг как раз нарезал лук орочьим кинжалом, размышляя о том, сумеют ли войска короля Ллейна пробиться к Черным Топям и разрушить Темный Портал, отрезав Орду от подкреплений из Дренора, когда тишину мертвого городка внезапно разорвал резкий лязг обнажаемой стали, топот множества кованых сапог и яростные мужские крики.
— Гарона! — выдохнул Кадгар, бросая нож и кидаясь к распахнутой двери лавки.
В то же мгновение со двора кузницы, перемахнув через низкий плетень с тяжелой секирой наперевес, на улицу вылетел Беовульф.
Картина, открывшаяся им у колодца в центре площади, не оставляла времени на раздумья. Десяток пеших ратников в синих накидках с золотым львом Штормграда взяли полуорчиху в тесное кольцо, выставив вперед широкие мечи. Застигнутая врасплох у самой воды Гарона не сдалась без боя: один из солдат, бледный как полотно, сидел у каменного сруба, зажимая ладонью глубоко распоротое предплечье, из которого сквозь пальцы хлестала алая кровь. Но силы были слишком неравны — двое дюжих пехотинцев уже скрутили лазутчицу за руки, выбив ее длинный кинжал на брусчатку, а широкоплечий сержант с нашивками на рукаве с размаху ударил пленницу латной перчаткой по лицу.
— Где остальные твари, зеленая падаль?! — рявкнул сержант, замахиваясь для нового удара. — Сколько вас в городе?!
Из разбитого угла рта Гароны потекла густая струйка темной, лилово-черной крови, но она лишь молча оскалила клыки.
— Не смейте трогать её! — во весь голос закричал Кадгар, выбегая на площадь.
Не тратя ни секунды на уговоры, юный маг на бегу сплел короткую формулу и выбросил вперед раскрытую ладонь. Прямо вокруг головы Гароны, словно маленькое ослепительное солнце, беззвучно взорвался шар чистейшего белого света.
Вспышка застала пехотинцев врасплох. Двое солдат, державших полуорчиху, с руганью отшатнулись, зажимая ослепленные глаза руками, и Гарона кулем рухнула на каменные плиты у колодца. Сержант попятился, закрываясь локтем от нестерпимого сияния, но уже через мгновение на площадь, подобно сходящей с гор лавине, ворвался Беовульф.
Гаут прекрасно видел золотых львов на груди ратников — это были воины того самого королевства, чьих детей он защищал в лесу, и проливать их кровь он не желал. Но и отдавать на расправу женщину, которая делила с ними хлеб и прикрывала их спины в бою с демоном, было бесчестьем. В два гигантских прыжка преодолев площадь, Беовульф без замаха, одним мощным толчком широкого плеча и древка секиры смел с пути обоих стражников, стоявших над Гароной, отшвырнув их на добрый десяток футов по брусчатке, и тяжело встал над упавшей спутницей, загораживая ее своим исполинским телом.
Кадгар тут же подскочил и встал плечом к плечу с гаутом.
— Жива?.. — коротко бросил Беовульф, не сводя ледяного взгляда с оправляющихся от вспышки пехотинцев.
— Удивлен?.. — криво усмехнулась разбитыми губами Гарона, тяжело дыша на камнях у его сапог. — Дай только дух перевести...
— Лежи и не тянись к ножу, — вполголоса велел ей Кадгар и, шагнув вперед, властно рявкнул на проморгавшегося командира отряда: — Кто старший над этими людьми? Вы?!
Пехотинцы Штормграда тем временем опомнились от первого испуга и сомкнули строй, выставив клинки против странной парочки — юнца в пыльной даларанской мантии и полуобнаженного под орочьим плащом гиганта с двулезвийной секирой в руках.
— А вы еще что за птицы, чтобы вставать поперек дороги королевскому дозору?! — яростно огрызнулся сержант, вытирая слезящиеся глаза. — Парни, уберите обоих с дороги!
— Стоять на месте! — голос Кадгара прозвенел с такой уверенной силой, что солдаты, уже видевшие его колдовство и глядевшие снизу вверх на грозную громаду Беовульфа, невольно замялись после первого же шага. — Я Кадгар, ученик и посланник Хранителя Медива, друга и союзника вашего короля Ллейна! А этот воин — Беовульф, о котором известно самому Главнокомандующему! У меня важнейшие вести для трона. Немедленно проводите нас всех в Штормград!
Сержант смерил их обоих недоверчивым, злым взглядом и хрипло расхохотался:
— Ученик Медива?! Ну конечно, а я тогда сам лорд Андуин Лотар! Любой дурак в королевстве знает, что чародей из южной башни сроду не держал при себе никаких учеников! А эта зеленокожая тварь у ваших ног, стало быть, ваша лучшая подружка?
— Она не подружка, — сбившись с надменного тона, торопливо пояснил Кадгар. — Она... моя пленница! Мы ведем ее в столицу для допроса у командования!
— Сказки будешь рассказывать на виселице, парнишка! — сплюнул сержант. — Мы взяли эту тварь у колодца одну, без веревок на руках и с ножом, которым она едва не отвалила руку моему человеку, а вас двоих и близко не было видно! Сдается мне, ваша пленница давно гуляет сама по себе, а вы ей прислуживаете! К тому же зеленокожие выродки в плен не сдаются — они подыхают на месте!
— Только троньте ее, и пеняйте на себя! — вскрикнул Кадгар, вскидывая правую руку; на кончиках его полусогнутых пальцев с сухим треском заплясали багровые язычки живого пламени.
— Ты играешь со смертью, колдун! — взревел сержант, поднимая меч. — Ребята, рубите орчиху на месте! И этих двоих вяжите, а станут буянить — на сталь!
Кольцо пехотинцев резко сжалось. Двое крайних солдат, обойдя Беовульфа сбоку, рванулись к лежащей у колодца Гароне; та попыталась отползти к срубу, но один из ратников с размаху пнул её кованым носком сапога под ребра и занес короткий меч для добивающего удара.
Дальнейшее заняло не больше двух ударов сердца.
Беовульф с коротким, громовым рыком шагнул наперерез занесенному клинку. Древко его тяжелой секиры со свистом описало полукруг и врезалось солдату прямо в стальной нагрудник с такой сокрушительной мощью, что пехотинца оторвало от земли и швырнуло спиной на булыжники в пяти шагах позади, выбив из легких весь дух. В ту же секунду Кадгар, не в силах больше сдерживать гнев, сорвал с пальцев сгусток огня и метнул его прямо под ноги сержанту. Огненный шар с треском разорвался о наколенник командира — тот истошно взвыл от боли и рухнул в пыль, схватившись обеими руками за обожженную ногу.
— Остановитесь сейчас же, безумцы! — сквозь зубы выкрикнул побледневший Кадгар, а Беовульф перехватил секиру поперек груди, готовый в одиночку смять оставшуюся восьмерку меченосцев, если те не одумаются.
— Убейте их! — захлебываясь яростью и болью, заорал с земли сержант, тыча окровавленной перчаткой в сторону мага и гаута. — Изрубите их всех в куски!
Солдаты, перекошенные страхом и яростью, синхронно подались вперед, поднимая клинки для последнего броска — но в этот миг каменная брусчатка площади задрожала от тяжелого, слитного грохота десятков кованых копыт.
— Стойте! Оружие к ноге! — раскатился над площадью глубокий, властный голос, слегка приглушенный сталью опущенного забрала.
Из главной улицы на рыночную площадь вылетел конный отряд и в мгновение ока взял свалку у колодца в широкое полукольцо. Двадцать тяжеловооруженных всадников на рослых бронированных скакунах — настоящая рыцарская гвардия Штормграда, против которой в открытом поле не устояли бы ни заклинания уставшего ученика, ни, возможно, даже титаническая мощь гаута.
Во главе конницы на могучем вороном жеребце восседал широкоплечий воин в иссеченных старыми ударами полных латах и массивном закрытом шлеме. Увидев выгравированного на его нагруднике золотого льва и знакомый двуручный меч у седла, Беовульф медленно опустил лезвие своей секиры к земле и расправил плечи.
Кадгар же, не узнав всадника за опущенным забралом, опрометью бросился к переднему коню:
— Господин командир! Остановите ваших людей, ради всего святого! Я ученик Хранителя Медива из Каражана!
— Я прекрасно знаю, кто ты такой, — спокойно ответил предводитель из-под глухого шлема и повернул голову к замершим у колодца пехотинцам: — Отставить бой! Мечи в ножны! Полуорчиху держите под присмотром, но пальцем не трогать!
Пехотинцы беспрекословно вытянулись в струнку, помогая подняться стонущему сержанту, а Кадгар, судорожно сглотнув подступивший к горлу ком, выпалил на одном дыхании:
— Эта женщина — моя пленница, милорд, а у нас с Беовульфом важнейшие сведения о войне для самого короля Ллейна! Мне необходимо как можно скорее увидеть Главнокомандующего — лорда Андуина Лотара!
Закованный в сталь всадник медленно поднял латную рукавицу и с легким металлическим лязгом откинул забрало шлема, открывая изрезанное морщинами, смертельно усталое лицо с густой седеющей бородой и цепкими серыми глазами.
— Это нетрудно устроить, паренек, — усмехнулся Андуин Лотар, переводя взгляд с потрясенного ученика на спокойно кивнувшего ему Беовульфа. — Совсем нетрудно.