Рябов Яков 

Тишина, опустившаяся на подземное святилище после гибели Хранителя, казалась густой и звонкой, словно воздух после удара колокола.
Беовульф тяжело дышал, опираясь обеими ладонями на раскаленный эфес воткнутого в камень двуручного меча. Его широкая грудь под пробитой и закопченной кольчугой ходила ходуном, а по покрытому сажей и кровью лицу стекали ручьи соленого пота. Гаут смотрел на пустые, опаленные одежды, распластанные у его сапог, и в суровом сердце северного воина не было привычного торжества победителя.
Когда пали Грендель и его чудовищная мать, Беовульф ликовал, зная, что избавил землю данов от беспримесного, первородного зла. Здесь же, на дне раскаленной шахты, он оборвал жизнь человека, чья душа десятилетиями вела неравный бой в собственной плоти. И более того — человека, который в миг своего величайшего падения бросил в звездную пустоту отчаянный зов и вытащил самого Беовульфа из темных вод озера, моля о собственной погибели.
Теперь Хранитель был мертв. И вместе с ним обратилась в прах единственная известная гауту сила, способная прорубить окно обратно в мир с одной луной, к берегам родных земель и высоким чертогам конунга Хигелака.
Беовульф медленно разжал обожженные пальцы и выпрямился во весь рост. На его лице не дрогнул ни один мускул. Истинный воин не сетует на узор, который вплела в его жизнь Судьба. Если Создатель рассудил, что дорога назад отрезана, значит, его подвиги отныне принадлежат этой земле.
У дальней стены пещеры, глухо звеня помятыми, почерневшими от копоти латами, пытался подняться Лотар. Беовульф выдернул рунный меч из остывающего обсидиана и широким шагом направился к полководцу. Протянув огромную левую руку, гаут ухватил воеводу за стальной наруч и одним мощным движением помог ему встать на ноги, а правой подал двуручный клинок рукоятью вперед. Золотые письмена на лезвии больше не слепили глаза солнечным жаром — они ровно, покойно тлели в полумраке.
— Возьми свой меч, воевода, — глухо произнес Беовульф. — Он славно послужил сегодня. Враг повержен.
Лотар с трудом перевел дыхание, принимая оружие. Его седые волосы и борода обгорели с левого боку, лицо покрывали багровые пятна ожогов, но страшнее всего был взгляд старого рыцаря, прикованный к пустым одеждам посреди зала. Он медленно подошел к тому, что еще несколько мгновений назад было другом его детства, и тяжело опустился на одно колено.
Тем временем Кадгар, все еще бледный после оборванного заклятия, пошатываясь, добрался до лежащей у железных шкафов Гароны. Юный маг опустился рядом с ней и осторожно тронул ее за плечо.
Полуорчиха сидела, подтянув колени к подбородку и вцепившись обеими руками в жесткие черные пряди на висках. Ее зрачки лихорадочно метались из стороны в сторону, словно перед ее взором все еще мелькали призрачные картины, вбитые в разум последним прикосновением Медива, а губы беззвучно шевелились.
— Гарона, все кончено, — тихо, но твердо позвал ее Кадгар, с тревогой глядя на ее искаженное мукой лицо. Когда она не ответила, юноша невольно провел пальцами по своему правому виску, где среди русых волос теперь навсегда осталась широкая серебряная полоса седины, и повернулся к подошедшему гауту.
Беовульф присел перед полуорчихой на корточки и положил свою тяжелую, горячую ладонь поверх ее сведенных судорогой запястий, мягко, но неодолимо отнимая ее руки от головы.
— Взгляни на меня, женщина, — пророкотал он. Когда желтые глаза Гароны с трудом сфокусировались на его шрамах, воин кивнул в сторону центра пещеры: — Колдун мертв. Его голова отделена от плеч, а демон сгинул во тьме. Вставай.
Гарона судорожно вздохнула; безумная поволока в ее взоре постепенно отступила, сменившись тяжелой, глухой усталостью. Опираясь на руки Беовульфа и Кадгара, она поднялась на ноги и подобрала с пола свой зазубренный кинжал, пряча его в ножны.
— В моей голове столько чужих голосов… — хрипло, едва слышно прошептала она, потирая висок. — Но сегодня вы оба не дали мне сгинуть. Этот долг я запомню.
Сверху, со стороны винтовой лестницы, донеслись тяжелые, неровные шаги и лязг железа. Из темного проема на обсидиановый пол вышли уцелевшие гвардейцы Штормграда. Из полутора десятков отборных воинов, оставшихся с Лотаром у дверей подземной псарни, в живых осталось лишь шестеро. Их синие накидки были разодраны в клочья и залиты собственной и демонической кровью, щиты расколоты, а двое солдат опирались на плечи товарищей, зажимая глубокие, дымящиеся раны от огненных когтей.
Никто не задавал лишних вопросов — одного взгляда на пустую мантию посреди зала и склоненную голову Главнокомандующего было достаточно, чтобы воины молча сняли шлемы.
Покидали башню в суровом безмолвии. По приказу Лотара они бережно завернули останки Медива в его же плащ и поднялись по бесконечным виткам подземной спирали наверх, попутно забирая с собой павших в бою с гончими гвардейцев, а на первом ярусе — тела старого Мороуза и кухарки. На пути наверх Беовульф подобрал у разбитых дверей псарни тяжелый двуручный меч одного из погибших рыцарей Штормграда: оружие с широким стальным перекрестьем и выгравированным на яблоке львом достойно заменило ему разлетевшуюся секиру.
Когда отряд наконец выбрался из душного каменного чрева Каражана во двор, над горным кратером уже разгоралось бледное, холодное утро. У подножия южной стены, там, где каменистую почву пробивали редкие кусты дикого вереска, воины вырыли мечами и лопатами из конюшен три могилы. В них рядом со своими верными слугами обрел последний покой Хранитель Тирисфаля — уже без демона, терзавшего его плоть от самой колыбели.
Кадгар стоял у свежего каменного кургана, низко опустив голову. Юноша прощался не с чудовищем, открывшим Темный Портал, а с тем человеком, который учил его видеть глубже книжных строк и который в конечном счете отдал свою жизнь, чтобы остановить порождение тьмы.
Но едва последний камень лег на насыпь, Беовульф шагнул к застывшему в скорбном молчании Лотару.
— Мертвым — покой, воевода, — твердо произнес гаут, кладя ладонь на рукоять нового меча. — Но живым мешкать нельзя. Пока мы спускались к логову колдуна, башня показала нам троим одно и то же видение. Мы видели твою столицу, объятую пламенем от края до края, проломленные стены и полчища зеленокожих на улицах.
Лотар резко вскинул голову, и его опаленные брови сошлись на переносице:
— Каражан полон лживых призраков, Беовульф. Стены Штормграда не взять с наскока даже за месяц осады!
— Это был не простой призрак, милорд! — горячо вмешался Кадгар, шагая вперед. — В том видении мы стояли прямо в королевском штабе! Мы видели, как один из рыцарей личной стражи, чей разум и руки опутали темные чары чернокнижников, против собственной воли вонзил кинжал в сердце короля Ллейна! И еще... — голос молодого мага дрогнул, он затравленно посмотрел на бледное солнце над краем кратера. — Спустившись в подземную башню, мы вошли в искаженный поток времени. Нам казалось, что наш спуск и бой заняли не больше часа, но взгляните на небо и на тени гор! Мы пробыли под землей не одну ночь!
Гарона, стоявшая чуть поодаль, втянула ноздрями холодный ветер, дующий с северо-запада, и ее лицо мгновенно окаменело.
— Парень прав, — глухо бросила полуорчиха. — Воздух тянет с равнин. И пахнет он не утренней росой, а большим пепелищем. Гул'дан и Чернорук не стали ждать, пока вы соберете полки.
Лицо Андуина Лотара сделалось серым, как гранитный валун. Забыв об ожогах и усталости, Первый Рыцарь сорвал с груди серебряный свисток и издал долгую, пронзительную трель, призывая круживших над вершинами грифонов.
— В седла! — громовым голосом рявкнул полководец, взлетая на спину своего крылатого зверя первым. — Все в седла! Гоните зверей во весь дух к столице!
Обратный перелет превратился в безумную гонку со смертью. Грифоны, подгоняемые криками всадников и передававшейся им тревогой, работали мощными крыльями на пределе сил, рассекая утренние тучи. Беовульф летел в голове клина рядом с Лотаром, низко пригнувшись к орлиной шее своего черноперого самца и вглядываясь в горизонт.
Сомнения, если они еще у кого-то оставались, рассеялись уже к полудню, когда позади остались мрачные ущелья гор и под крыльями потянулись некогда цветущие долины королевства.
Весь северный край неба застилала исполинская, клубящаяся стена черного дыма. Она поднималась до самых облаков, окрашивая дневной свет в тусклый, медно-багровый цвет крови. По дорогам, ведущим к столице, больше не тянулись обозы беженцев — все пути были забиты реками орочьих полчищ, осадными повозками и стаями варгов.
Когда же из-за последнего лесистого кряжа показался сам Штормград, у Кадгара за спиной Гароны вырвался сдавленный стон.
Видение из подземелий Каражана воплотилось в жизнь с пугающей, безжалостной точностью. Неприступная белокаменная твердыня, которой так гордился король Ллейн, пылала, словно гигантский погребальный костер. Леса вокруг городских рвов были срублены под корень, и на их месте громоздились десятки обшитых сырыми шкурами осадных башен и тяжелых катапульт, безостановочно метавших за стены горшки с горящим маслом и пылающие бревна. Весь Нижний город и ремесленные посады утопали в бушующем море огня; внешняя стена у Купеческого квартала зияла огромным обрушенным проломом, а по узким улицам, тесня разрозненные кучки защитников в синих плащах, с диким торжествующим ревом катилась зеленокожая лавина Орды.
— Опоздали... — побелевшими губами выдохнул Лотар, но тут же с такой силой стиснул поводья, что кожа врезалась в латные перчатки. — К королевской цитадели! Живо! Ллейн должен держаться во внутреннем замке!
Стая грифонов, заложив крутой вираж сквозь едкие клубы дыма и свистящие снизу тучи орочьих стрел, пошла на снижение к главной башне королевского дворца, возвышавшейся на скалистом утесе над горящим городом.
Они обрушились с небес прямо на широкую каменную площадку верхнего яруса, где горстка королевских гвардейцев отбивалась от прорвавшихся по внешним лестницам рубак клана Черной Горы. Беовульф спрыгнул с седла еще до того, как когти его грифона коснулись плит. Выхватив тяжелый двуручный меч, гаут с ходу врезался в гущу зеленокожих штурмовиков.
Один широкий, свистящий взмах от плеча — и закованный в грубое черное железо орк с воплем развалился надвое от ключицы до пояса; обратным движением Беовульф ударил стальным яблоком рукояти в клыкастую морду второго налетчика, ломая челюсть, и пинком сапога в грудь сбросил его с башни в пропасть горящих крыш. Следом с грифонов соскочили Лотар со своими выжившими рыцарями, Гарона и Кадгар, в считаные мгновения очистив площадку от врага.
— Где король?! — схватил за окровавленный нагрудник десятника дворцовой стражи Лотар.
— В военном зале, милорд! — прохрипел раненый воин, указывая мечом на массивные арочные врата башни. — Он отказался покидать штаб, пока не отойдут полки с восточной стены, но полчаса назад связь с залом оборвалась, а двери заперты изнутри!
Не слушая дальше, Лотар, Беовульф, Кадгар и Гарона бросились внутрь цитадели. Коридор, ведущий к палате аудиенций, встретил их запахом гари и звенящей пустотой. Тяжелые дубовые створки в конце перехода действительно были заложены изнутри железным брусом.
Лотар с разбегу ударил в них плечом, но старое дерево лишь глухо застонало.
— С дороги! — рявкнул Беовульф.
Отстранив полководца, гаут размахнулся и со всей своей чудовищной силой впечатал подошву тяжелого сапога прямо в кованый замок посреди створок. С оглушительным треском лопнули железные скобы, дубовая балка внутри переломилась пополам, и распахнувшиеся двери с грохотом ударились о каменные стены.
Они ворвались в зал военного совета — и на полном бегу застыли, словно налетев на незримую стену.
Сквозь выбитые витражи высокого балкона в палату валил густой черный дым, а на полу у центрального стола, прямо под деревянным макетом пылающего Штормграда, в широкой, уже начинающей густеть луже темной крови лежал король Ллейн Ринн.
Его лазурная мантия была насквозь пропитана багровым, глаза смотрели в сводчатый потолок с тем самым выражением тихого, горького недоумения, какое троица видела в каменном чреве Каражана, а из-под края золоченого нагрудника торчала рукоять узкого трехгранного кинжала.
В пяти шагах от государя, у подножия мраморной колонны, распласталось второе тело — тот самый белокурый рыцарь в вороненых латах из личной охраны. Когда после рокового удара чары чернокнижников спали с его разума и несчастный страж осознал, что сотворила его собственная рука, он не смог снести бесчестья цареубийства: гвардеец приставил острие собственного длинного меча к горлу и навалился на клинок всем весом.
— Нет... — глухой, надорванный выдох сорвался с губ Андуина Лотара.
Двуручный меч с громким лязгом выпал из его пальцев на каменные плиты. Полководец, прошедший сквозь десятки кровавых сеч и только что выдержавший бой с самим повелителем демонов, медленно, словно старик, дошел до тела погибшего монарха и тяжело рухнул перед ним на оба колена, не замечая заливавшей латы королевской крови.
— Ллейн... брат мой... — Лотар бережно коснулся дрожащей, обожженной рукой холодного чела короля и низко склонил седую голову к его груди.
За один день старый рыцарь потерял обоих людей, с которыми делил юность, мечты и клятвы верности. Один пал от его собственного клинка во тьме подземелья, второй лежал перед ним, сраженный подлым колдовством посреди гибнущей столицы. Плечи Первого Рыцаря глухо вздрогнули.
Кадгар отвел взгляд, чувствуя, как к горлу подступает горький ком, а Гарона мрачно прислонилась спиной к косяку дверей, сжимая рукоять кинжала до побеления костяшек. Беовульф же молча встал за спиной коленопреклоненного воеводы, опустив острие своего меча к полу. Северянин знал цену этой скорби: для верного дружинника не было горя горше, чем стоять живым над хладным телом своего конунга.
Но война за стенами башни не давала времени на тризну.
Снаружи с оглушительным грохотом обрушилась соседняя часовая башенка, сотрясая фундамент дворца, а в двери залы вбежал залитый кровью сотник гвардии в сопровождении трех пехотинцев. Увидев мертвого короля на полу и склонившегося над ним Главнокомандующего, офицер пошатнулся, меняясь в лице:
— Государь... Свет всемилостивый, король мертв! Милорд Лотар, орки прорвали внутренние ворота замка! Они идут по главным улицам к верхнему ярусу! Что нам делать?!
Все взгляды в зале устремились на спину Андуина Лотара.
Несколько долгих ударов сердца полководец не двигался. А затем он медленно протянул руку, бережно сомкнул веки погибшего друга и поднялся с колен.
Когда Лотар повернулся к людям, на его суровом, изрезанном морщинами и ожогами лице больше не было слез — лишь холодная, непреклонная сталь полководца, принявшего на свои плечи судьбу целого народа.
— Штормград пал, — голос Первого Рыцаря прозвучал глухо, но с такой властной силой, что ратники невольно вытянулись в струнку. — Камни не спасти, но народ Штормграда — это не камни, а живые люди! Где королева и принц Вариан?
— В тронном крыле под охраной сотни латников, милорд!
— Немедленно выводите их через потайные галереи к королевской гавани! — скомандовал Лотар, поднимая с пола свой рунный двуручник. — Трубите общий отход по всем бастионам! Всем уцелевшим полкам прекратить оборону внешних стен и с боем отступать к порту. Все корабли, какие стоят у причалов — военные галеоны, купеческие когги, рыбацкие баркасы, — грузить женщинами, детьми и ранеными под завязку!
— А мы, воевода? — шагнул вперед Беовульф, и в его пронзительно-синих глазах вспыхнул знакомый жар близкой битвы.
Лотар посмотрел на возвышающегося перед ним великана, на стоящего рядом Кадгара и на хищно прищурившуюся Гарону.
— Дорога к порту проходит через Каменный мост над главным каналом, — быстро, по-военному четко отчеканил Главнокомандующий. — Если передовые отряды орков захватят этот переход раньше, чем беженцы спустятся к воде, они отрежут от кораблей десятки тысяч безоружных людей и устроят на набережных бойню. Я поведу гвардию с принцем и Её Величеством и расчищу проход снизу. Беовульф, возьми три десятка бойцов, мага и полуорчиху — и держите Каменный мост до тех пор, пока я не подам сигнал рогом с флагмана!
— Мост будет стоять, пока я держу сталь в руках, — коротко кивнул Беовульф. — Веди людей к воде, Андуин Лотар.
Четверть часа спустя улицы пылающей столицы превратились в сущий ад на земле.
Небо над головой окончательно исчезло за низкими, жирными тучами черного дыма, сквозь которые непрерывно сыпался горячий серый пепел и летели головни. Бесконечный, захлебывающийся ужасом людской поток — матери, прижимающие к груди заходящихся плачем младенцев, старики, опирающиеся на клюки, раненые солдаты без шлемов и щитов — валил с верхних террас города вниз, к спасительным мачтам гавани.
Беовульф со своим отрядом вышел к Каменному мосту в самый последний миг.
Широкая, выложенная тесаным гранитом переправа перекидывалась через глубокий городской канал, соединяя торговые улицы с портовым кварталом. Последние сотни горожан еще бежали по мосту к причалам, когда с трех сходящихся к площади улочек, круша лавки и добивая отставших, с диким торжествующим ревом вырвались передовые сотни клана Черной Горы и Кровавой Глазницы.
Впереди зеленокожей лавины неслись всадники на матерых, закованных в железные намордники варгах, а за ними тяжелой поступью шли рослые, закованные в черные трофейные кирасы пехотинцы с широкими секирами и зубчатыми тесаками.
— Щиты в ряд! — громовой голос Беовульфа перекрыл рев пожара и вопли бегущих людей, прокатившись над каналом. — Замкнуть мост! Ни шагу назад!
Три десятка тяжелых пехотинцев Штормграда, воодушевленные несокрушимой фигурой исполина, с лязгом сомкнули ростовые щиты поперек въезда на переправу, выставив вперед частокол копий. Сам же Беовульф не встал за щиты — он шагнул на три локтя вперед строя, прямо в центр каменной горловины моста, широко расставив ноги и перехватив тяжелый двуручный меч обеими руками.
Справа на каменный парапет легко запрыгнул Кадгар, чьи пальцы уже светились слепящим фиолетово-алым огнем арканы, а слева, в тени разбитой статуи льва, затаилась с кинжалами наготове Гарона.
Орочья волна с разбегу врезалась в заслон на мосту.
Первых трех всадников на варгах смел с брусчатки Кадгар: сорвавшийся с ладоней молодого мага огненный шар с оглушительным грохотом разорвался прямо под лапами вожака стаи, разбросав горящие туши зверей и наездников по сторонам и заставив задние ряды смешаться.
А в следующую секунду передовые рубаки Черной Горы налетели на Беовульфа, и меч в его руках превратился в сверкающую стальную молнию, несущую неизбежную гибель каждому, кто смел ступить на камни моста.
Огромный орк с рогатым шлемом и тяжелым боевым молотом прыгнул на героя первым, обрушивая оружие сверху вниз. Беовульф даже не стал блокировать удар — он качнулся на полшага в сторону, пропуская свистящее навершие молота мимо плеча в брусчатку, и с разворота нанес чудовищный горизонтальный удар. Закаленная штормградская сталь с визгом рассекла железный нагрудник орка вместе с ребрами и позвоночником, отбросив разрубленное тело под ноги напирающим сородичам.
Двое других налетчиков бросились на него одновременно с двух сторон, метя зазубренными ятаганами в шею и колени. Гаут коротким, неуловимым движением перехватил свой меч одной левой рукой за середину клинка, как копье, вогнав острие в горло левому врагу, а правой ручищей на лету перехватил запястье второго орка, с сухим хрустом сломал ему кость и швырнул воющего гиганта через парапет моста прямо в темную воду канала!
— Сюда, псы! — ревел Беовульф во всю мощь своих могучих легких, перекрывая лязг железа и крики умирающих. — Попробуйте взять этот камень у воина Хигелака!
Он рубил с плеча и снизу вверх, крушил черепа тяжелой гардой, ломал древка пик и опрокидывал врагов ударами кованых сапог. Орочья кровь залила его с головы до ног, стекая по звеньям кольчуги и синему плащу, превращая в ожившего духа войны.
Когда кто-то из ловких лазутчиков Кровавой Глазницы пытался проскользнуть мимо исполина вдоль перил моста, из тени статуи атакующей гадюкой вылетала Гарона: ее зазубренные клинки безошибочно находили щели под шлемами и подрезали сухожилия раньше, чем враг успевал понять, откуда пришла смерть, после чего полуорчиха вновь уходила за широкую спину гаута. Кадгар же, несмотря на недавнее истощение в Каражане, работал с холодным, расчетливым спокойствием боевого мага: он не тратил силы на пустые вспышки, а точно выжигал огненными стрелами вражеских лучников на крышах соседних домов и обрушивал каменные карнизы на головы подходящих подкреплений Орды.
Час шел за часом. Солнце за пеленой черного дыма уже клонилось к закату, а яростная рубка у Каменного моста не утихала ни на миг.
Перед строем штормградских щитоносцев вырос целый вал из разрубленных зеленых тел и издохших варгов, через который новым волнам нападающих приходилось буквально перелезать, скользя в лужах собственной крови. Половина пехотинцев из отряда Беовульфа уже пала или едва держалась на ногах, опираясь на окровавленные копья; у самого гаута от десятков скользящих ударов треснули кольца брони на левом плече, а руки по локоть онемели от чудовищной отдачи при каждом ударе о железо.
Но за их спинами по опустевшей портовой улице уже пробежали к кораблям последние группы горожан, и теперь от причалов доносился лишь плеск весел да треск рубящихся швартовых.
Внезапно ревущая толпа орков перед мостом расступилась, и вперед вышел колоссальный орк на голову выше остальных налетчиков — сотник личной гвардии самого Чернорука, закованный с ног до головы в глухие шипастые латы и вооруженный исполинским зубчатым колуном на длинной железной цепи. Одним размашистым ударом своего чудовищного оружия вожак проломил щиты двух крайних ратников Штормграда, отшвырнув их тела к перилам, и с победным рыком шагнул на мост, глядя прямо на Беовульфа.
И в этот самый миг со стороны морской гавани сквозь гул пожара прорезался чистый, долгий и властный зов боевого рога Андуина Лотара.
Погрузка окончена. Корабли отходили от берега.
— Уводи раненых к воде, маг! — не оборачиваясь, крикнул Беовульф через плечо Кадгару и Гароне. — Живо! Я задержу этого борова и догоню вас у сходней!
— Не вздумай геройствовать насмерть, здоровяк! — крикнула в ответ Гарона, помогая Кадгару подхватить под руки тяжелораненого десятника и увлекая оставшихся в живых щитоносцев вниз по отлогому спуску к причалам.
Беовульф остался посреди заваленного трупами моста один против орочьего сотника и десятка его рубак.
Орк-гигант глумливо оскалил желтые клыки, раскрутил над головой тяжелый шипастый колун и с грохотом обрушил его на камень там, где секунду назад стоял человек. Гранитная плита моста раскололась надвое, брызнув каменным крошевом.
Беовульф не стал отступать к гавани спиной. Вместо этого он с коротким хищным рыком прыгнул вперед — прямо внутрь замаха врага, прежде чем тот успел рвануть тяжелую цепь на себя.
Орк попытался встретить человека ударом стального наплечника в лицо, но Беовульф на бегу поднырнул под шипастую броню и со всего размаха вогнал свой двуручный меч снизу вверх в незащищенную прореху под мышкой великана, пробивая кольчужную сетку и легкое до самой ключицы.
Сотник Черной Горы захлебнулся черной кровью и пошатнулся. Не тратя времени на то, чтобы вытащить заклинивший в костях меч, Беовульф оставил клинок в теле вожака, обеими руками ухватил падающего громилу за рогатый шлем и край нагрудника и швырнул пятисотфунтовую, закованную в железо тушу прямо в грудь бегущим следом оркам.
Пока передние ряды налетчиков с проклятиями валились в кучу под весом своего умирающего командира, Беовульф выхватил из рук ближайшего поверженного врага тяжелый боевой топор, развернулся и устремился вниз по горящей улице к порту.
Гавань Штормграда тонула в дыму и отблесках заката. Десятки кораблей с поднятыми парусами — от огромных трехмачтовых королевских галеонов до пузатых торговых судов — уже отваливали от каменных волнорезов, выходя на чистую воду залива. Лишь у самого крайнего деревянного пирса, который уже лизали языки пламени с портовых складов, на натянутом, как струна, последнем канате качался быстроходный военный бриг. На его корме стояли Лотар, Кадгар и Гарона, отчаянно махая руками бегущему по набережной исполину.
По пятам за Беовульфом с моста уже неслась разъяренная свора орочьих гончих и лучников; несколько черных оперенных стрел со свистом вонзились в доски настила у самых его сапог, а одна со звоном чиркнула по стальному наплечнику.
— Рубите канат! — громогласно прокричал Беовульф на бегу, видя, что между кораблем и горящим причалом уже расползается полоса темной воды в добрых пятнадцать футов шириной.
Матросы на носу брига взмахнули топорами, перерубая пеньковый трос, и судно, подхваченное попутным ветром и течением, начало стремительно уходить от берега.
Беовульф не сбавил шага ни на долю секунды. Добежав по пылающим, трещащим под ногами доскам до самого края обрывающегося пирса, гаут оттолкнулся от крайнего бревна с такой мощью, что дерево под его сапогами хрустнуло, и взмыл в пропитанный гарью воздух над черной морской водой.
Тяжелое тело воина перелетело через пенную пропасть и с глухим грохотом перевалилось через деревянный фальшборт прямо на кормовую палубу уходящего брига.
В то же мгновение Кадгар, стоявший у борта, выбросил вперед обе руки и выкрикнул короткое слово силы. Слепящий росчерк чистого пламени ударил в деревянные опоры причала, на который уже выбегали первые орочьи стрелки. Пропитанные смолой и маслом сваи взорвались фонтаном огня и обломков, хороня преследователей под рухнувшим в море настилом.
Беовульф тяжело поднялся с палубы, отряхивая с плаща пепел и щепки. Кровь в его жилах все еще пела после жаркой схватки, но корабль уже выходил из бухты в открытый морской простор, куда не долетали ни стрелы, ни камни катапульт.
Наступила ночь.
Флот беженцев медленно уходил на север, рассекая форштевнями свинцовые, подернутые белыми барашками пены волны. На палубах царила тяжелая, подавленная тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей, шумом ветра в парусах да тихим плачем потерявших кров людей. На высоком юте флагманского корабля, положив тяжелую латную руку на плечо юного принца Вариана, потерявшего в этот день и отца, и мать, погибшую по пути в порт, неподвижно стоял Андуин Лотар, не отрывая сурового взгляда от южного горизонта.
Там, за кормой уходящих судов, на фоне черного ночного неба догорала великая столица людей. Зарево пожара отражалось в темных водах океана длинной кровавой дорожкой, словно само море истекало кровью павшего королевства.
Кадгар и Гарона стояли у мачты чуть поодаль, кутаясь в просоленные ветром плащи.
Беовульф же прошел через всю палубу на самый нос корабля и оперся обеими руками о резной деревянный брус у бушприта, подставив лицо холодному встречному ветру.
Соленые брызги ударили в его покрытые шрамами щеки, смывая копоть чужого пожара и засохшую кровь. И впервые за все те дни и недели, что минули с момента его падения в гибельный водоворот, грудь гаута расправилась свободно и легко.
Под ногами привычно ходила живая, упругая палуба морского судна. В ушах гудел тугой ветер открытого моря, а в ноздри бил родной, ни с чем не сравнимый запах соленой волны и смоленого дерева — запах далекого дома, запах драккаров, уходящих в поход за славой.
К нему бесшумно подошли Кадгар и Гарона, встав по обе стороны у борта. Некоторое время все трое молча смотрели вперед, где во мраке вздымались крутые валы северного океана.
— Штормград пал, — тихо нарушил молчание Кадгар, глядя на белую пену за бортом. — Война проиграна. Лотар ведет флот на север, к берегам Лордерона. Он намерен созвать королей всех северных земель, эльфов и дворфов в единый союз, пока Орда не пожрала весь материк. Впереди у нас долгая, страшная дорога, Беовульф. И мне жаль, что со смертью Медива мы потеряли возможность вернуть тебя на родину. Обещаю, я буду искать способ, но…
Беовульф медленно поднял взгляд к ночному небосводу, где в разрывах штормовых туч над бескрайним морем плыли две луны — огромная ослепительно-белая и малая сапфирово-синяя.
Уголки губ гаута дрогнули в суровой, бесстрашной усмешке.
— Не печалься о том, чего не изменить, маг, — глубоким, рокочущим голосом ответил Беовульф, перекрывая шум морского прибоя. — Здесь или где-либо ещё я Беовульф, сын Эггтеова, воин Хигелака. И я продолжу прославлять себя и весь свой род, покуда в жилах моих течет горячая кровь.
Воин гаутов положил тяжелую ладонь на рукоять меча и устремил взор вперед, в темный ревущий простор моря — навстречу новым берегам, новым битвам и новой бессмертной легенде.

Беовульф стоял в трех шагах от ступеней, чуть согнув колени и перехватив тяжелую двулезвийную секиру обеими руками. За его левым плечом замер бледный, но собранный Кадгар, а справа, неслышно ступая мягкими сапогами по стеклянному камню, уже начинала смещаться в сторону Гарона.
— Должен признать, то, что ты сотворил наверху, в трапезной, было настоящим вдохновением, — заговорил Медив, который в этот миг одновременно был и не был прежним учителем Кадгара. — Истинным озарением! Вызвать из камней башни тень моего прошлого — ту единственную сцену, ту единственную боль, которая могла остановить мою руку и заставить прекратить погоню за вами. Разумеется, пока вы переводили дух, зализывали раны и собирали союзников в столице, я тоже не тратил времени даром.
Кадгар бросил быстрый, едва заметный взгляд на Гарону и коротко кивнул. Полуорчиха плавно, без единого шороха скользнула еще на несколько шагов вправо, по широкой дуге огибая железную мебель. Беовульф же, напротив, сместился чуть левее. Замысел обоих воинов был понятен магу без слов: отрезать Хранителя от единственной лестницы, ведущей наверх, и взять его в клещи с двух сторон.
— Учитель, что с вами сотворили? — громко спросил Кадгар, делая осторожный шаг вперед по черному стеклу, чтобы удержать взгляд наставника на себе.
Старый маг коротко, глумливо расхохотался, и при этом звуке искры в его бороде вспыхнули ярче:
— Сотворили? Со мной ничего не сотворили, мальчик! Перед тобой я — такой, каким был всегда, от первого крика в колыбели. Меченый с самого рождения, тронутый порчей еще до зачатия! Дурное семя, которое терпеливо зрело во тьме и наконец принесло свои плоды. Ты никогда не знал настоящего Медива, ученик, — потому что его никогда и не существовало отдельно от меня!
— Что бы ни сидело в вашей крови, учитель, этому еще можно положить конец, — Кадгар продолжал медленно подступать ближе, держа руки на уровне груди, готовый в любое мгновение сплести защитное заклятие. — Вы ведь боролись с этим раньше! Все еще можно исправить!
Краем глаза юноша видел, как Гарона бесшумной тенью заходит за правое плечо мага; длинный зазубренный кинжал исчез в складках ее рукава, скрытый от прямого взгляда, чтобы не выдать атаку блеском стали в багровом полумраке.
— А с чего ты взял, будто я желаю что-то исправлять? — Медив растянул губы в кривой, хищной усмешке. — Все идет так, как я планировал. Зеленокожие орды сотрут людские королевства в пыль, перережут ваших рыцарей и сожгут города до самого камня, а я буду дергать их за нитки через жадных до могущества шаманов и чернокнижников вроде Гул'дана. Когда же люди падут, я поведу эти клыкастые полчища за море, к забытой подводной гробнице, где покоится моя прежняя плоть — тело Саргераса! Моя высокомерная матушка опоясала тот склеп сильнейшими печатями, способными испепелить любого демона из Пустоты и любого смертного чародея Азерота... но в своей слепоте она и помыслить не могла о пришельцах из иного мира! Орки взломают ее запоры для меня! И тогда я сброшу эту тесную, немощную смертную шкуру, воссоединюсь со своей исполинской мощью и выжгу этот ненавистный мир дотла — ибо лучшей участи он не заслужил!
Кадгар невольно отступил на полшага влево, ближе к закованному в кольчугу плечу Беовульфа:
— Значит, в тебе говорит сам Саргерас!
— И да, и нет, — спокойно, почти задумчиво отозвался колдун, поводя головой. — Да — ибо в тот час, когда Эгвинн сразила мою телесную оболочку на льдах севера, мой бессмертный дух укрылся в самой глубине ее чрева, пропитав собой каждую каплю ее крови. Когда она в своем тщеславии возжелала зачать наследника от придворного мага, чтобы не отдавать мощь Хранителя Ордену, я уже ждал там, в темноте. Я стал вторым ядром его естества, неразлучным темным близнецом, спаянным с его душой намертво.
— Это мерзость против всех законов бытия, — глухо выдохнул юный маг.
— Не большая мерзость, чем замысел самой Эгвинн! — холодно оскалился Медив. — Она влила океан тысячелетней силы Тирисфаля в хрупкий сосуд одного-единственного младенца! Стоит ли удивляться, что в этой тесной темнице почти не осталось места для самого человека по имени Медив, когда с первого дня за его разум насмерть грызлись Свет и Тьма?! И когда в юности пробудившаяся сила разорвала его сознание, повергнув в многолетний беспробудный сон, именно я правил его руками в часы забвения, закладывая семена сегодняшней жатвы!
— Довольно пустых речей, — рокочущий бас Беовульфа расколол душный воздух пещеры, подобно удару топора по сухому дереву. Гаут чуть подался вперед, не позволяя колдуну сместить взгляд в сторону крадущейся за его спиной полуорчихи. — Ты можешь называть себя древним богом или тенью из преисподней, но предо мной стоит лишь клятвопреступник, чьи руки по локоть в крови беззащитных. Осталось ли в этой плоти хоть слово от того человека, которого звали Медив?
Колдун медленно повернул светящиеся сине-зеленым огнем глаза на исполина:
— О, от него осталось вполне достаточно, варвар. Достаточно, чтобы я мог говорить на одном языке с вами, копошащимися в грязи червями, и водить за нос спесивых королей да слепых даларанских старцев. Человек Медив — это великолепная личина! Я оставил на поверхности ровно столько от его привычек, сострадания и привязанностей, чтобы старые друзья вроде Ллейна и Лотара до последнего вздоха искали оправдания моим странностям, списывая все на тяжкое бремя Хранителя! Мать создала меня как свое послушное орудие; Орден видел во мне лишь цепного пса против Легиона; демон обратил меня в свой клинок. Я — сумма всех этих частей, воин! И единственное, в чем сам Медив и я внутри него абсолютно единодушны, — это в жажде наконец-то вдребезги разбить этот проклятый круг!
За широкой спиной мага Гарона уже вышла на расстояние удара. В ее желтых глазах горела холодная, отчаянная ярость загнанной волчицы, решившей вцепиться в глотку охотнику. Пальцы полуорчихи сомкнулись на рукояти зазубренного кинжала; оставался один короткий, бесшумный шаг.
Она оттолкнулась носком сапога от обсидиана и прыгнула вперед, метя сталью под лопатку колдуна.
— Прошу прощения, — небрежно, почти ласково обронил Медив и, даже не повернув головы, молниеносно выбросил руку назад с разворота корпуса.
Вокруг его сжатого кулака с оглушительным треском вспыхнула корона багрово-синих молний. Сокрушительный удар наотмашь пришелся Гароне прямо в скулу, прежде чем острие ее кинжала коснулось ткани камзола. Глухой звук удара слился со вспышкой арканы — полуорчиху оторвало от пола и отшвырнуло на десяток шагов назад, где она с тяжелым стуком прокатилась по черному стеклу у подножия железных шкафов.
— Нет! — выкрикнул Кадгар и вскинул обе руки, срывая с губ первое пришедшее на ум боевое заклятие — короткий, хлесткий бич чистой силы, призванный хотя бы на миг сбить Хранителя с ног и выиграть время для броска Беовульфа.
Но тягаться в скорости плетения с тем, кто владел мощью Хранителя Тирисфаля, было безумием.
Медив развернулся к ученику быстрее, чем угасло эхо удара, и резко взметнул вверх ладонь со скрюченными, словно орлиные когти, пальцами. В то же мгновение воздух вокруг Кадгара обратился в невидимый монолит. Незримые тиски спеленали юношу по рукам и ногам, подобно железным обручам пыточной рубахи, намертво вдавив его сапоги в обсидиановый пол. Кадгар попытался крикнуть, но из сдавленной груди вырвался лишь глухой, тонкий сип, словно он звал на помощь сквозь толщу глубокой воды.
Хранитель хищно оскалился и поднял вторую руку, поворачивая ладонь так, будто выкручивал невидимый вентиль.
Тело Кадгара пронзила такая лютая, нечеловеческая агония, какой он не испытывал еще никогда в жизни. Каждый сустав в его руках, коленях и позвоночнике словно пробили докрасна раскаленными кузнечными гвоздями. От груди юноши к растопыренным пальцам Медива протянулись тугие, пульсирующие жгуты ослепительного бело-голубого и болезненно-желтого света. Старый колдун не просто душил ученика — он выкачивал из него саму влагу жизни, саму молодость и врожденный дар к чародейству!
Кадгар с ужасом ощутил, как кожа на его лице и кистях рук начинает стремительно сохнуть и стягиваться, обтягивая кости подобно старому пергаменту, как в груди разрастается ледяная, звенящая пустота осушаемого до дна колодца, а упавшая на лоб русая прядь волос на глазах теряет цвет, обращаясь в пепельно-белый снег. Еще два-три удара сердца — и от семнадцатилетнего юноши на черном камне осталась бы лишь дряхлая, лишенная капли магии развалина.
Беовульф не ведал тонкостей этого колдовства, но он слишком хорошо знал, как выглядит смерть товарища, и видел змеящиеся по воздуху нити, пившие жизнь из груди молодого мага. Взвившаяся вокруг Хранителя буря искаженного пространства била гаута в грудь подобно штормовому валу в зимнем море, сковывая шаг и наливая свинцом каждое движение, но это не могло удержать его ярость.
Издав громовой, сотрясающий своды рев, Беовульф продавил невидимую стену сгустившегося воздуха и в два исполинских прыжка ворвался в пространство между учителем и учеником!
Не тратя доли секунды на сближение вплотную, гаут со всего размаха обрушил свою секиру прямо на связку слепящих нитей и выставленную вперед руку колдуна.
Раздался оглушительный грохот, подобный удару молнии в вековой дуб.
Широкое лезвие орочьей стали со звоном врезалось в наспех выброшенный Медивом сгусток багровой защиты у самого его запястья. Чудовищная физическая мощь столкнулась в одной точке с первородной силой демона. Грубо откованное железо не выдержало этого титанического напряжения — широкое перекрестье секиры с визгом лопнуло, разлетевшись каскадом раскаленных стальных осколков, а толстое мореное древко расщепилось в ладонях гаута до самой рукояти!
Но удар достиг цели: поток вытягивающего жизнь заклятия с треском оборвался, а самого Медива от чудовищного сотрясения щита качнуло на два шага назад к железному столу.
Невидимые тиски вокруг Кадгара мгновенно рухнули. Юноша мешком повалился на колени, судорожно, со свистом втягивая обжигающий воздух в легкие и прижимая дрожащие ладони к груди. Суставы все еще ныли, будто вывернутые на дыбе, а на правом виске так и осталась широкая серебряная прядь седины, но сердце билось ровно и сильно, а в кончиках пальцев по-прежнему теплилась знакомая искра тайной магии — Беовульф успел разрубить поводок, прежде чем колдун выпил его до дна.
Сам же гаут, которому взрывом разлетевшейся секиры обожгло предплечья и рассекло скулу осколком металла, отбросил бесполезный обломок древка и уже сжимал огромные кулаки для нового броска, когда с правого фланга мелькнула тень.
Очнувшаяся Гарона с коротким гортанным криком рванулась с пола и в отчаянном прыжке метнулась к пошатнувшемуся Медиву, направляя лезвие кинжала прямо в левую половину его груди.
Однако старый маг уже вернул себе равновесие. Вместо того чтобы уклониться от сверкнувшей стали, он сам сделал короткий шаг навстречу полуорчихе и выбросил вперед раскрытую пятерню, на лету перехватывая голову Гароны прямо за лоб!
Лазутчица мгновенно застыла на месте, словно налетев на каменный столб, так и не сумев довести острие ножа на жалкие два пальца до сердца врага. Между ладонью Хранителя и ее челом с противным гудением запульсировало сияние ядовито-желтого, гнойного оттенка, а все жилистое тело Гароны забилось в мелкой, беспомощной дрожи, точно у пойманной в сеть птицы.
— Бедная, бедная Гарона... — с издевательской, ледяной жалостью произнес Медив, удерживая ее на вытянутой руке, а другой ладонью отводя в сторону порыв бросившегося к ним Беовульфа волной упругого, раскаленного ветра. — А ведь я искренне полагал, что ты — со своей расколотой надвое кровью, с вечной войной между зверем и человеком внутри собственной шкуры — поймешь меня лучше любого другого существа в обоих мирах. Я думал, ты оценишь красоту свободы, когда ломаешь чужие клетки и выбираешь собственную тропу! Но ты оказалась такой же слепой пешкой, как и остальные, не так ли?
Широко распахнутые глаза полуорчихи налились кровью; она не могла даже разжать сведенные судорогой челюсти, лишь глухо хрипела сквозь выступающую на клыках слюну.
— Так позволь же мне подарить тебе частицу моего мира, эмиссар! — голос Медива загремел под сводами пещеры. — Прими в свой разум мои собственные сомнения, мою раздвоенность и мою пытку! Ты никогда больше не будешь знать покоя!
Лицо Гароны окутала вспышка нестерпимого, режущего глаза лучистого света, сорвавшегося с пальцев мага, и ее крик захлебнулся в этом сиянии.
Секунду спустя Медив коротко рассмеялся и разжал пальцы. Гарона безвольным кулем рухнула на черный обсидиан, выронив кинжал. Она попыталась было приподняться на локтях, но конечности не слушались ее; в расширенных желтых зрачках метался дикий, безумный пламень, а из груди вырывались хриплые, прерываемые судорожными рыданиями вдохи.
Медив медленно повернулся к Беовульфу и поднимающемуся с колен Кадгару. Он расправил плечи; легкая сутулость и старческая немощь исчезли без следа, а на изрезанном морщинами лице горели пугающе молодые, полные торжествующей мощи глаза.
— Это пошло мне на пользу, — спокойно заметил Хранитель, стряхивая с пальцев остаточные желтые искры. — Видите ли, худший изъян этой смертной человеческой клетки, в которой я был заперт столько лет, заключался в ее слабости. Человеческий огрызок Медива вечно тянулся к живым душам. Заводил друзей. Привязывался к слугам. Пытался защищать слабых. Вы даже не представляете, как трудно потом вырывать эти корни и убивать тех, к кому привязалось твое собственное тело! Когда наверху я сворачивал шею старику Мороузу и убивал кухарку, эта жалкая оболочка едва не обливалась слезами, мыслимое ли дело?! Именно поэтому мне пришлось спуститься сюда, в самое пекло. Но, как и во всяком ремесле, стоит лишь начать — и рука перестает дрожать. Убивать друзей становится так же легко, как давить букашек.
Беовульф, чья грудь вздымалась под кольчугой, как кузнечные мехи, вытер тыльной стороной ладони кровь с рассеченной скулы и шагнул вперед, заслоняя собой ослабевшего Кадгара.
— Твой язык мелет много вздора для того, кто прячется за колдовскими щитами, — пророкотал Беовульф, глядя прямо в пылающие глаза титана. — Попробуй раздавить меня, демон!
— С превеликим удовольствием, пришелец, — холодно улыбнулся Медив, поднимая руку, вокруг которой уже сгущался ревущий вихрь испепеляющего багрового огня. — Вы трое верили не в то, во что следовало верить. И сейчас вы умрете!
Но прежде чем смертоносный сгусток сорвался с его ладони, со стороны темного зева винтовой лестницы пещеру потряс яростный, полный боли и гнева рык:
— МЕДИВ!
Из проема, тяжело ступая коваными сапогами по обсидиану, вырвался Андуин Лотар.
Первый Рыцарь Штормграда был страшен: его синий плащ со львом превратился в обугленные, дымящиеся лохмотья, стальные латы были сплошь залиты черной, шипящей сукровицей изрубленных демонических гончих, а на левом наплечнике зияла глубокая борозда от железных когтей, но в обеих руках полководец по-прежнему крепко сжимал свой огромный двуручный меч, вдоль лезвия которого пульсировали золотые руны.
При звуке этого голоса Медив вздрогнул и повернул голову к лестнице. На одно короткое мгновение жесткая маска древнего божества на его лице дала трещину, уступив место растерянности и странной мягкости, хотя багровый пламень на его ладони не погас.
— Андуин Лотар?.. — тихо проговорил маг. — Старый друг... Зачем ты спустился в эту яму?
— Остановись, Мед! — в хриплом голосе поседевшего в боях воеводы звучала такая неприкрытая, разрывающая сердце мука, что даже Беовульф ощутил тяжесть его горя. — Остановись, заклинаю тебя, пока еще не слишком поздно! Я не хочу поднимать на тебя сталь!
— Я тоже не желаю биться с тобой, Андуин, — мягко, почти проникновенно отозвался Медив, медленно поднимая свободную руку. — Ты ведь даже помыслить не можешь, каково это — нести на своих плечах то, что несу я. Творить вещи жестокие, страшные, но столь необходимые для переустройства мира. Мне не нужна твоя кровь, старый друг. Просто опусти свой клинок на камень, и пусть все это наконец закончится миром.
Хранитель плавно раскрыл ладонь и дунул на нее. Рой крошечных, ослепительно сияющих золотистых искр, похожих на кружащиеся снежинки, сорвался с его пальцев и мягким облаком окутал закованную в латы фигуру Первого Рыцаря.
Кадгар с пола судорожно вскрикнул, узнавая то плетение подавления воли.
— Ты ведь пришел сюда, чтобы помочь мне, верно, Андуин? — гипнотически шелестел голос Медива, а на его губах вновь проступила жестокая, торжествующая улыбка кукловода. — Ты всю жизнь оберегал мой покой. Так помоги же мне снова! Избавь меня от этого неблагодарного мальчишки и северного дикаря, и мы с тобой вновь будем друзьями, как в прежние дни!
Сияющая пыльца впиталась в доспехи воеводы и погасла. Лотар замер на месте с полуопущенным мечом. Секунду он стоял неподвижно, словно прислушиваясь к чужому шепоту в собственной голове, а затем медленно, тяжело сделал первый шаг вперед. За ним — второй. Третий...
Беовульф напрягся, готовясь перехватить старого рыцаря так, чтобы не калечить околдованного союзника.
Но на четвертом шаге Лотар вдруг яростно мотнул седой головой, стряхивая морок, и с громовым ревом бросился в атаку, высоко взметнув над головой свой сияющий рунами двуручный клинок!
Он бежал не к Кадгару и не к Беовульфу — острие его меча неслось прямо в грудь Медива, а из горла старого воина вырывалось хриплое проклятие, полное мужских слез и невыносимой скорби по преданному братству.
Хранитель, уверовавший в безупречность своих чар, на долю секунды оказался застигнут врасплох. Он едва успел отпрянуть назад, и первый сокрушительный удар Лотара со свистом рассек воздух в волоске от его бороды, выбив сноп искр из железного края стола. Не давая магу опомниться и сплести новое заклятие, Первый Рыцарь перехватил рукоять и пошел в яростный, безостановочный напор, тесня Медива шаг за шагом по черному стеклу широкими рубящими взмахами.
Опомнившись, колдун выбросил перед собой обе ладони, и следующий удар двуручника со звоном обрушился на полупрозрачный купол густой голубоватой энергии. Золотые руны на лезвии Лотара и чары Хранителя сшиблись с грохотом кузнечных молотов, осыпая обоих ливнем колючих искр. Лотар бил снизу вверх, уходил в выпады, обрушивал сталь с плеча с неистовой силой отчаяния, но магический щит держал удар за ударом.
И тогда в схватку с фланга ворвался Беовульф.
Видя, что щит колдуна стянут к одной стороне под градом ударов рыцаря, гаут с разгону, словно живой стенобитный таран, обрушился на боковую грань голубоватого купола, нанося сокрушительный удар плечом! От чудовищного столкновения по незримой сфере побежали ослепительные белые трещины, а Беовульфа обожгло ответным выбросом арканы.
Но этого мгновения хватило: защита дрогнула и просела!
Лотар, не упустив своего часа, с коротким выдохом вложил весь вес своего закованного в латы тела в косой рубящий удар сверху вниз.
Зачарованное лезвие с треском проломило ослабленный щит и глубоко рассекло плоть Медива от правого плеча наискось через всю грудь!
Из широкой рваной раны брызнула густая, темная кровь, которая, падая на обсидиановый пол, тут же закипала едким черным паром. Медив взвыл — в этом вопле больше не было ничего от человека, лишь ярость уязвленного смертным железом титана.
Прежде чем Лотар успел выдернуть клинок для второго замаха, Хранитель вскинул окровавленную руку со скрюченными пальцами прямо перед лицом друга детства.
В ладони колдуна полыхнуло багрово-зеленое пламя. Лотар захлебнулся криком, когда остатки его накидки, поддоспешник и сами стальные латы мгновенно вспыхнули живым ревущим огнем. С искаженным злобой лицом Медив резко взмахнул рукой наотмашь — и чудовищный невидимый кулак оторвал пылающее тело Первого Рыцаря от земли, швырнув его через всю пещеру о черную скальную стену, словно тряпичную куклу!
С глухим грохотом измятых доспехов Лотар рухнул на обсидиан в двадцати шагах поодаль, а его тяжелый двуручный меч, вылетев из обожженных перчаток, со звоном проскользил по зеркальному полу и остановился у ног Беовульфа.
Зажимая левой ладонью кровоточащую рану на груди, сквозь пальцы на которой пробивались струйки черного дыма, Медив с тяжелым хрипом повернулся обратно к стоящему на коленях Кадгару и застывшему над мечом гауту.
— Так... будет... куда проще! — прорычал одержимый маг, вновь поднимая налитую смертоносной силой правую руку, чтобы раз и навсегда стереть обоих в пепел.
Но удар не состоялся.
В тот самый миг, когда Медив повернул голову, Беовульф припал к черному камню, и его огромные ладони намертво сомкнулись на длинной рукояти меча Лотара.
Точно так же, как некогда в подводном чертоге морской ведьмы его рука нашла древний клинок гигантов, сейчас герой ощутил под пальцами холодную, благородную тяжесть великого меча Штормграда. И едва воля бесстрашного гаута коснулась зачарованной стали, древние руны по всей длине широкого лезвия взметнулись не прежним мерцанием, а ослепительным, яростным золотым пламенем, словно десяток маленьких солнц взорвался во мраке преисподней!
В один неуловимый, слитный рывок Беовульф выпрямился во весь свой исполинский рост и шагнул вплотную к Хранителю, упирая пылающее острие меча прямо в окровавленную грудь колдуна — ровно над местом, где билось его сердце. Рядом с правым локтем гаута, шатаясь, но глядя прямо в лицо наставнику, встал Кадгар.
— Даже не вздумай шевельнуться, колдун, — тихо, рокочущим басом произнес Беовульф.
Под куполом пещеры повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь треском золотых рун у самой груди мага. По бледной, запавшей щеке Медива медленно скатилась крупная капля пота.
— Вот, значит, как все обернулось... — глухо проговорил старый маг, переводя взгляд с непоколебимых, как северный лед, глаз Беовульфа на бледное лицо своего ученика с белой прядью на виске. — Только не говорите мне, будто у вас двоих хватит духу вогнать эту сталь до крестовины. Не у тебя же, мой юный, доверчивый Кадгар?
— У него не хватит — хватит у меня, — жестко ответил Беовульф, ни на волос не ослабляя нажима.
— А я думаю, учитель, — хрипло, превозмогая боль в обожженной груди, заговорил Кадгар, — что ты сам привел нас к этому мечу. Та человеческая часть внутри тебя, о которой ты говорил с таким презрением... она ведь не просто искала тепла и дружбы. Она собирала вокруг себя тех, кто сможет тебя остановить, когда тьма возьмет верх окончательно! Ты впустил в башню меня и Гарону, ты не убил нас в трапезной, ты держал при себе Лотара... Мы были твоим последним рубежом, Медив! Запасным выходом на случай, если ты сам не сумеешь удержать зверя на цепи — чтобы твои друзья помогли тебе разорвать этот проклятый круг!
При этих словах лицо Хранителя внезапно дрогнуло. Жестокая, надменная складка у губ разгладилась, багровые угли в зрачках притухли, и из груди старого чародея вырвался тихий, бесконечно усталый человеческий вздох.
— Я ведь и вправду никогда не желал никому зла... — едва слышно, совсем другим, надломленным голосом вымолвил Медив. — Я просто хотел... прожить свою собственную жизнь...
И в эту самую долю секунды, когда могло показаться, что демон отступил, правая рука Медива, залитая черным и золотым сиянием, со змеиной быстротой метнулась вверх — прямо ко лбу Беовульфа, намереваясь одним прикосновением выжечь разум воина.
Но обмануть рефлексы бойца, выросшего в сечах, было невозможно.
В то же мгновение, когда пальцы колдуна дернулись на полдюйма, Беовульф со всей своей нечеловеческой силой послал оба плеча вперед, вгоняя широкое лезвие рунного меча между ребер Медива — сквозь рассеченную грудь, сквозь древнюю плоть, прямиком в самое сердце!
Сияющая золотом сталь с хрустом пробила грудную клетку насквозь и вышла из спины мага на добрый локоть, распоров темную ткань камзола.
Медив судорожно вздрогнул всем телом. Занесенная для удара рука бессильно опала вдоль бедра, а на лице чародея застыло выражение глубокого, почти детского изумления.
Колени Хранителя подломились, и он медленно осел на черный обсидиан. Беовульф, не разжимая железной хватки на рукояти вогнанного по самое перекрестье клинка, припал на одно колено перед ним, удерживая врага на месте, а рядом на камень опустился Кадгар.
И в этот миг перед лицом неминуемой плотской смерти темная пелена в глазах старого мага окончательно рассеялась. На них из-под седых бровей смотрел настоящий Медив — человек, проведший всю свою жизнь в одиночной камере собственного разума и наконец-то увидевший свет сквозь рухнувшие стены темницы. Его окровавленные губы беззвучно шевелились, судорожно ловя горячий воздух и борясь за каждое последнее слово.
— Спасибо... — с булькающим хрипом выдохнул умирающий чародей, глядя на Кадгара и Беовульфа. — Я боролся с ним... сколько хватало сил...
Затем его стремительно тускнеющий взор сфокусировался на суровом, изрезанном шрамами лице исполина, сжимавшего эфес меча в его груди. Слабая, почти виноватая улыбка тронула уголки губ Хранителя:
— Я ведь… даже не помнил… что призвал тебя… — прошептал он. — Когда Саргерас… разрывал моими руками… ткань бытия… Я просто хотел… чтобы кто-то это остановил… Прости меня… Беовульф...
Гаут замер, пораженный этим предсмертным признанием. Значит, тот гибельный водоворот не был ни слепой прихотью стихии, ни посмертным проклятием морской ведьмы — то был отчаянный зов умирающей человеческой души, воззвавшей к нему сквозь бездну мироздания ради спасения целого мира.
— Спи спокойно, Хранитель, — глухо, без прежней злобы произнес Беовульф, глядя в угасающие человеческие глаза. — Твоё желание исполнено.
Ресницы Медива дрогнули и опустились — душа человека наконец обрела долгожданную свободу.
Но зверь, деливший с ним плоть, уходить в небытие без боя не собирался!
Едва последнее дыхание сорвалось с губ чародея, как мертвое тело начало стремительно и жутко преображаться. Седая борода мага с гулом обратилась в бушующий поток жидкого пламени, кожа пошла багровыми трещинами, словно раскаленная медь, а сквозь лобную кость с омерзительным треском прорезались два массивных витых рога! Лишенный сдерживающей узды человеческого духа, сам Саргерас во всей своей первородной ярости рвался наружу сквозь умирающую плоть!
Тяжелый эфес рунного меча в ладонях Беовульфа мгновенно накалился докрасна, словно его вынули прямиком из кузнечного горна. Запахло паленой кожей, а по лезвию от груди демона побежали языки нестерпимого пламени, но гаут даже не подумал разжать пальцы.
Позади, у дальней стены пещеры, со стоном поднимался на ноги в своих дымящихся, закопченных латах Андуин Лотар, а стоящий рядом Кадгар отшатнулся от пылающей фигуры.
— В сторону! — взревел Беовульф.
Упершись сапогом в плечо обращающегося в пламя и тьму мертвеца, гаут одним могучим рывком выдернул рунный меч из пробитой грудины. Поднявшись во весь рост над встающим с колен рогатым чудовищем, Беовульф высоко занес двуручный клинок над головой — и с кличем, от которого содрогнулись бы сами корни гор, обрушил его вниз по широкой, безупречной дуге!
Прикоснувшись к пылающей шее одержимого сосуда, золотые руны на лезвии вспыхнули с яркостью полуденного солнца. Зачарованная сталь, направляемая титанической силой гаута, без малейшей задержки рассекла позвонки и объятую огнем плоть, одним чистым ударом отделив рогатую голову от плеч!
Это было сродни тому, как если бы в глубине земли разом сорвало каменную печать с жерла вулкана.
Все то невообразимое, копившееся десятилетиями могущество Хранителя Тирисфаля и черная бездна Пылающего Легиона, что были заперты внутри одной смертной оболочки, с оглушительным грохотом вырвались на свободу! Ослепительный столп ревущего пламени, золотого света, непроглядной тьмы и черного дыма ударил из обезглавленного тела вертикально вверх, сокрушаясь о высокие каменные своды подземного зала и разлетаясь во все стороны огненным штормом.
Беовульф, воткнув дымящийся меч в обсидиан и прикрыв локтем упавшего рядом Кадгара от обжигающего вихря, сквозь слепящие сполохи увидел, как в самой сердцевине этого бурлящего котла энергий на миг проступил колоссальный, отлитый из пламени и меди рогатый лик Саргераса — искаженный беззвучным воплем бессильной ярости и крушения всех замыслов, прежде чем незримая тяга вышвырнула дух поверженного титана прочь из этого мира, обратно в холодную бездну Великой Запредельной Тьмы.
А когда буря утихла и последние искры погасли под черными сводами, на гладком обсидиановом полу посреди оплавленной железной мебели остались лежать лишь пустые, истлевшие одежды да сухая, сморщенная оболочка кожи — все, что было в Хранителе от человека и от демона, выгорело в этом очистительном пламени без остатка.

Холодный ветер Перевала Мертвого Ветра бил в лицо, свистя в перьях огромных крыльев, когда грифоны заложили широкий круг над горным кратером. Внизу, посреди мертвой каменистой чаши, сгущались густые лиловые сумерки, и из их глубины мрачным безмолвным утесом вырастал Каражан.
Беовульф крепко сжимал коленями крутые бока своего крылатого скакуна, всматриваясь сверху вниз в очертания цитадели Хранителя. Когда он видел эту башню в последний раз, её белый камень призрачно мерцал в свете лун, а над зубцами бушевало багровое зарево разбуженного гнева. Теперь же исполинский столп казался вымершим склепом. Ни единого огонька не теплилось в узких бойницах окон, факелы на высокой площадке обсерватории были погашены, а под затянутым глухими тучами безлунным небом даже светлая кладка стен обрела цвет старого, тронутого тленом железа.
За широкой спиной гаута, затянутой в добротную клепаную кольчугу из королевских арсеналов и синий плащ с вышитым золотом львом Штормграда, покоилась тяжелая двулезвийная секира. Этой встречи со старым колдуном воин ждал с самого вчерашнего вечера — с того самого часа, когда за ними захлопнулись кованые ворота людской столицы.
Путь в королевскую крепость Штормграда под конвоем всадников Андуина Лотара и последовавший за ним ночной совет в личных покоях правителя оставили в душе горький, тревожный осадок.
Столица людей поразила воображение гаута своим размахом: циклопические стены из тесаного белого камня, уходящие в небо островерхие башни, широкие мосты над каналами и сотни знамен, реющих над зубцами бастионов. Ни Хеорот, ни прибрежные твердыни свеев не могли сравниться с этой каменной громадой. Но внутри самой крепости, куда Лотар провел беглецов тайными переходами, Беовульф увидел не железное единство готовящейся к сече дружины, а растерянность и опасную слепоту.
Перед тем как переступить порог королевских палат, им всем пришлось разоружиться: Гарона с мрачным видом отдала Лотару свои зазубренные кинжалы, а Беовульф нехотя прислонил тяжелую орочью секиру к стене у дверей под присмотром латников.
Король Ллейн Ринн оказался мужчиной в самом расцвете сил, с широким разворотом плеч, открытым волевым лицом и густой темной бородой. Облаченный в расшитую золотом лазурную мантию, он заметно выделялся среди толпившихся вокруг советников и седобородых вельмож в скромных бархатных камзолах, которые суетливо перешептывались между собой, напоминая встревоженную птичью стаю. На резном подлокотнике королевского кресла покоился массивный открытый шлем, украшенный по бокам двумя белыми крыльями, — словно государь держал его под рукой, готовый в любую минуту вскочить в седло и повести полки в открытое поле. Кадгар, бегло оглядев собрание, вполголоса шепнул Беовульфу, что среди приближенных нет ни одного придворного чародея: видимо, они сейчас либо находились в приграничных войсках, либо попросту бежали подальше от надвигающейся грозы.
Королевские лекари попытались было наложить швы на разбитую губу Гароны, но полуорчиха так яростно огрызалась и дергала головой, что целители вскоре отступились. Едва начался разговор, она без всяких придворных реверансов выложила перед троном всё, что знала о силе и замыслах Орды, не стесняясь в выражениях, от которых изнеженные советники то и дело бледнели и хватались за сердце.
— Орки не знают жалости, Ваше Величество, — отрывисто чеканила слова Гарона, стоя посреди залы со скрещенными на груди руками. — И они никогда не повернут вспять! Первая неудача лишь раззадорила вождей. Они вернутся с новыми силами.
— Но ведь в прошлый раз их передовые отряды не сумели подойти к нашим стенам даже на расстояние полета стрелы! — с легкой, почти снисходительной улыбкой возразил король Ллейн, откидываясь на спинку кресла. Беовульфу и Кадгару показалось, что прямолинейность диковинной лазутчицы скорее забавляет монарха, нежели внушает ему неподдельную тревогу.
— Не подошли на выстрел из лука в тот раз, — жестко повторила полуорчиха, прищурив желтые глаза. — Потому что это была лишь проба пера, грызня двух несогласных кланов! Но в следующий раз сюда придет вся Орда. Они не просто подойдут к вашим рвам — они захлестнут эти стены зеленой волной. Вы слишком легкомысленно судите о враге, которого еще не видели в настоящем деле.
— Уверяю вас, я вполне серьезен, — тон Ллейна стал тверже, но в глазах по-прежнему светилась непоколебимая гордость. — Однако я лучше вашего знаю мощь Штормграда. Знаю неприступность его бастионов, выучку его рыцарей, верность союзников и отвагу его сердца! Увидь вы всё это воочию на поле брани, ваша вера в непобедимость орков быстро бы пошатнулась.
Беовульф, до того хранивший тяжелое молчание у плеча Кадгара, сделал шаг вперед. Гомон среди придворных мгновенно стих.
— Высокие стены — плохая защита для того, кто ждет врага, сидя в палатах, конунг, — глубоким, рокочущим басом произнес гаут, глядя прямо в глаза Ллейну. — Я видел ваши пограничные земли. Видел пепел там, где стояли дворы пахарей, и видел тысячи зеленокожих воинов, что тащат по дорогам осадные машины. Камень не держит удар сам по себе. Если ты позволишь этому зверю запереть твою дружину в каменном мешке и выжечь хлеба вокруг города, голод и огонь сделают за орков то, чего не сделают их топоры.
Ллейн внимательно посмотрел на исполина, но промолчал, а когда речь зашла о хозяине Каражана, король и вовсе сделался глух к любым доводам, словно гранитная скала.
Кадгар выложил перед советом всю правду без утайки, а Гарона и Беовульф подтвердили каждое его слово. Юный маг рассказал о страшных переменах в поведении наставника, о демоне, растерзавшем библиотеку и бесследно исчезнувшем по воле Хранителя, о второй рогатой тени за спиной старого чародея и о видении на вершине башни, где сквозь плоть Медива говорил сам древний враг мира — Саргерас, открывший оркам путь через Темный Портал.
Но лицо Ллейна не дрогнуло.
— Давай мне казначей по серебряной монете за каждого, кто за последние годы шептал мне на ухо о безумии Медива, моя казна выросла бы вдесятеро, — покачал головой король. — У него есть замысел, молодой человек. Это ясно как божий день. Сколько раз на моей памяти он затевал нечто такое, от чего наш добрый Лотар готов был рвать на себе бороду от тревоги! Но всякий раз в итоге оказывалось, что Медив смотрел на десять шагов дальше нас всех. При всем уважении к вашим словам и к вашим «видениям», я отказываюсь верить в предательство друга. Медив не безумен и не продался тьме — он просто хитер, как старый лис, и ведет собственную большую игру, смысла которой нам пока не дано постичь.
— Со всем должным почтением, Ваше Величество, — тихо, но твердо произнес Кадгар, — даже если у моего учителя и есть великий план, вопрос в том, какая участь в этом плане отведена Штормграду и всему Азероту.
— Память о детской дружбе застит тебе взор, владыка, — сурово добавил Беовульф. — Тот, кого мы видели в башне, больше не твой друг. Его устами смеется чудовище, которое жаждет обратить твои чертоги в курган из костей.
Спор тянулся почти до самой полуночи, но переубедить короля оказалось невозможно. Ллейн свято верил в несокрушимость своего королевства и в то, что Штормград выстоит против любой бури, «пока на его стенах и троне есть мужчины со смелыми сердцами».
Андуин Лотар весь вечер просидел в углу залы, мрачно скрестив руки на груди и лишь изредка задавая короткие, уточняющие вопросы. Но когда король уже собрался закрыть совет, старый полководец тяжело поднялся со скамьи:
— Ллейн, не позволяй гордыне и вере в толщину наших стен ослепить тебя! — глухо пророкотал Первый Рыцарь. — Если Медив нам больше не щит, а скрытый враг, мы обнажены с тыла. Если они правы насчет мощи Орды, промедление стоит нам жизни. Прислушайся к их словам!
— Я слышу их, Андуин, — мягко ответил король, поднимаясь во весь рост. — Но я слушаю не только холодным рассудком, а и сердцем. Медив не забыл своих старых друзей. И когда настанет час и он откроет нам свой замысел, тебе первому станет стыдно за сегодняшние сомнения!
На том совет и закончился. Пообещав обдумать услышанное утром, король удалился в опочивальню, а Лотар молча отвел троицу в глухие каменные комнаты без окон во внутреннем крыле цитадели, выставив у дверей надежную стражу — не столько ради узников, сколько для того, чтобы никто в замке не вздумал свести счеты с зеленокожей гостьей под покровом темноты.
Кадгар почти всю ночь мерил шагами каменный пол своей кельи, не в силах сомкнуть глаз от тревоги, а Беовульф в соседней комнате спал чутким сном воина перед походом, положив огромные ладони на грудь. Он знал Лотара немногим дольше короля, но видел взгляд старого полководца на совете — и понимал, что Главнокомандующий не станет ждать, пока пламя пожрет крышу его дома.
Гаут не ошибся. Задолго до рассвета тяжелый кулак грохнул в дубовую дверь.
На пороге стоял сам Андуин Лотар в полных боевых латах, держа в руках тяжелую свернутую кольчугу, синие воинские накидки со львом Штормграда и оружие. Разбудив следом клевавшего носом Кадгара, рыцарь коротко скомандовал:
— Подъем, парни. Облачайтесь в форму. Через четверть часа жду вас на верхней площадке главной башни. И не мешкайте!
Когда Беовульф и Кадгар, запахнув плотные синие плащи поверх снаряжения, поднялись по винтовым ступеням на продуваемую ветром вершину сторожевой башни, там уже били когтями о камень шестеро крупных грифонов. Лотар проверял подпруги седел, а рядом с ним стояла Гарона — точно так же облаченная в штормградский мундир, синий плащ с золотым львом и с широким пехотным мечом в ножнах за спиной. Заметив, как удивленно вытянулось лицо Кадгара, полуорчиха угрожающе оскалила клыки:
— Только попробуй пикнуть хоть слово, ученик!
— Но тебе ведь и впрямь к лицу! — не удержался от улыбки молодой маг, поправляя непривычно тяжелую перевязь собственного меча на плече. — Лазурный цвет чудесно оттеняет твои глаза.
Гарона презрительно фыркнула, запахивая плащ:
— Старый рыцарь сказал мне то же самое. Велел нацепить ваши тряпки, чтобы в суматохе кто-нибудь из других всадников не пустил мне стрелу в спину, приняв за вражеского лазутчика.
— Из других?.. — переспросил Кадгар и только тут посмотрел поверх зубцов парапета.
В бледном, разгорающемся свете предрассветного утра над соседними башнями крепости бесшумно кружили десятки крылатых теней. Целая воздушная рать обученных грифонов с закованными в броню отборными воинами в седлах ждала сигнала к вылету.
Беовульф с одобрением оглядел кружащую в небе стаю и поправил ремень своей тяжелой двулезвийной секиры, которую Лотар вернул ему взамен штатного меча. Впервые со дня гибели своей заговоренной кольчуги в озере гаут вновь ощущал на плечах приятную, надежную тяжесть стальных колец — пусть местная броня и уступала работе кузнеца Вёлунда, она была сработана на совесть и ладно сидела на его могучем торсе.
Лотар подошел к ним вплотную, хозяйским движением поправил сбившуюся перевязь меча на боку Кадгара и обвел всех троих тяжелым, пристальным взглядом.
— Его Величество свято верит в доблесть наших солдат и крепость городских стен, — глухо произнес полководец. — Но короне не повредит, если несколько верных людей позаботятся о безопасности королевства без лишнего шума и долгих речей.
— Значит, идем рубить корень зла под корень, — удовлетворенно кивнул Беовульф.
— Именно так, — подтвердил Лотар.
— Выходит, ты веришь нашим словам, воевода, даже если твой конунг закрыл уши? — спросил Беовульф, глядя на изрезанное шрамами лицо штормградца.
Лотар тяжело вздохнул, глядя куда-то на юг, за зубчатую гряду гор:
— Много лет назад, когда я был немногим старше этого паренька, мне довелось дежурить у постели Медива во время его долгого беспробудного сна, который украл у него всю юность. Однажды ночью я очнулся в полудреме у его изголовья... и готов был поклясться собственной честью, что по ту сторону ложа в темноте сидит кто-то еще и неотрывно смотрит на спящего друга. Огромная фигура, словно отлитая из полированной красной меди, с короной тяжелых рогов надо лбом и бородой из живого огня.
— Саргерас, — едва слышно выдохнул Кадгар.
— Тогда я списал это на усталость и ночной кошмар, — мрачно кивнул Лотар. — Я ведь тоже любил его как брата и считал себя перед ним в неоплатном долгу. Но забыть тот лик я так и не сумел. Шли годы, странности множились, и вчера на совете ваши слова сложили разрозненные куски воедино. Быть может, нам еще удастся спасти душу Медива. Но если скверна въелась слишком глубоко в его плоть, нам придется свершить дело страшное, внезапное и беспощадное. Твоя рука не дрогнет, Беовульф, это я знаю. А ты, ученик? Хватит ли у тебя духу пойти до конца против собственного наставника?
Кадгар стоял бледный как полотно; внутри у него всё сковало ледяным холодом, но спустя мгновение юноша твердо кивнул.
Лотар больше не сказал ни слова. Он вскинул закованную в латную рукавицу руку, и по этому безмолвному сигналу десятки грифонов с клекотом сорвались с башен навстречу первым лучам восходящего солнца, позолотившим их мощные крылья.
Весь бесконечный день они неслись на юг над истерзанной землей. Чем дальше от столицы уходили крылатые звери, тем страшнее менялся край под их лапами: золотые пашни сменялись черными плешинами пожарищ, а там, где еще недавно шумели вековые дубравы, теперь зияли голые, уродливые вырубки — целые леса пошли под топор, чтобы накормить ненасытные горны и осадные мастерские Орды. Склоны холмов были взрезаны глубокими рвами и грязными карьерами, откуда зеленокожие добывали руду для своих кузниц, а весь южный горизонт подпирали густые столбы жирного черного дыма.
И вот теперь, когда солнце уже скатилось за кромку горных хребтов, отряд снижался к подножию темного, притихшего Каражана.
Лотар первым направил своего грифона в крутое пике к заросшему бурьяном двору у полуразрушенных конюшен. Следом за ним на растрескавшиеся каменные плиты с глухим стуком приземлились звери Беовульфа и Кадгара с Гароной. Едва всадники спрыгнули на землю, освобожденные от ноши грифоны тревожно вскрикнули и, не желая оставаться ни лишнего мгновения у стен проклятой башни, тяжело взмыли в вечернее небо, беря обратный курс на север, пока позади высаживались остальные воины отряда.
Беовульф одним движением сдернул с плеча двулезвийную секиру и повел широкими плечами, разминая затекшие от долгого перелета мышцы. Рядом с ним с кошачьей, хищной мягкостью, удивительной для человека в тяжелых латах, двигался Лотар с обнаженным двуручным мечом в руках, а слева бесшумной тенью скользила Гарона, уже сжимавшая в пальцах возвращенный ей кинжал. Лишь Кадгар, которому непривычный пехотный меч то и дело бил по бедру, чувствовал себя среди этих троих прирожденных воителей неуклюжим каменным истуканом.
Первая группа сходу поднялась по лестницам к самой вершине башни, рассчитывая застать Хранителя врасплох в его гнезде, но открытая площадка обсерватории встретила их лишь свистом горного ветра. В рабочем кабинете мага этажом ниже стояла гробовая тишина и непривычная темнота: на столах в беспорядке валялись брошенные инструменты, а на каминной полке всё так же тускло поблескивали сплющенные молотком золотые кольца разбитой астролябии. Если хозяин и покинул свою твердыню, то сделал это в большой спешке.
Либо затаился где-то внутри.
Воины зажгли смоляные факелы, и отряд во главе с Беовульфом, Лотаром, Гароной и Кадгаром начал медленно прочесывать башню сверху вниз, ярус за ярусом.
Беовульф шел в первых рядах, держа тяжелую секиру наготове и чутко вслушиваясь в мертвую тишину коридоров. Гаут сразу ощутил, что Каражан переменился. Постоянные магические светильники в стенах, прежде горевшие ровным холодным пламенем, теперь были мертвы, и в трепетном, неверном свете живых факелов по каменным сводам метались длинные, изломанные тени. Исчезли даже привычные бесплотные призраки слуг и гостей из прошлого — казалось, сама башня затаила дыхание в ожидании кровавой развязки, а из каждого темного дверного проема на людей смотрела затаившаяся смерть.
Однако уровень за уровнем встречали их лишь гулкой пустотой. Галереи, залы для собраний, пиршественные палаты и гостевые покои были совершенно безлюдны.
Когда же отряд спустился в обширное помещение библиотеки, пламя факелов выхватило из мрака следы недавнего побоища: сложенные у стен аккуратными штабелями обломки дубовых балок, которые Беовульф перетаскал собственными руками, и уцелевшие чугунные опоры верхних галерей, казавшиеся в полутьме угрюмыми бастионами. Большинство книг стояли на полках нетронутыми, и даже аккуратно сложенные черновики Кадгара по-прежнему белели на краю уцелевшего стола.
Внезапно взгляд юного мага зацепился за светлые клочья пергамента на полу у дальнего стеллажа, где хранились памятники древней поэзии. Кадгар торопливо шагнул туда, поднял широкий оборванный лоскут с каллиграфическими строками и мрачно кивнул своим мыслям.
— Что ты там нашел, парень? — вполголоса спросил Лотар, настороженно косясь на уходящие во мрак ряды фолиантов так, словно ожидал от старых книг внезапного удара в спину.
— «Песнь об Эгвинн», — глухо ответил Кадгар, показывая изорванный в мелкие клочья древний свиток. — Эпическая поэма о деяниях его матери.
Лотар понимающе хмыкнул, а Беовульф сурово нахмурил брови. Значит, после их побега одержимый колдун спускался сюда лишь затем, чтобы собственными руками растерзать память о матери, чье видение заставило его рыдать на коленях у порога трапезной, и окончательно растоптать последнюю святыню Хранителей Тирисфаля.
Кадгар попытался было начертить в воздухе поисковые руны, чтобы уловить остаточный след чар учителя, но плетение рассыпалось впустую — чужая воля выжгла или замаскировала любые следы своего присутствия.
— Побереги-ка ты силы, паренек, — положил тяжелую ладонь ему на плечо Лотар. — Они тебе еще пригодятся, когда мы загоним зверя в угол.
Но на нижних этажах вместо хозяина башни они нашли тех, кто остался в Каражане до конца.
В узком каменном коридоре первого яруса, неподалеку от дверей, ведущих в кухню и кладовые, прямо на плитах лежало искалеченное, неестественно вывернутое тело Мороуза. Густая темная кровь старого управляющего широким мазком размазалась по камню, образуя ровную дугу от самой стены до середины прохода. Глаза старика под сбившимися кожаными шорами были широко раскрыты и смотрели в сводчатый потолок с тем же невозмутимым, постным выражением, какое он носил при жизни — казалось, даже смерть от руки собственного господина не сумела его удивить.
Беовульф мрачно остановился над телом старого слуги, вспомнив последние слова управляющего на винтовой лестнице. Тот знал, что бежать ему некуда, и встретил свой конец под родной крышей.
Гарона тем временем бесшумно нырнула в темный проем кухни и уже через несколько ударов сердца выскользнула обратно. Ее оливково-зеленое лицо заметно побледнело. Молча разжав пальцы, полуорчиха показала спутникам погнутую медную оправу с осколками розовых стекол.
Старая кухарка разделила участь управляющего.
Отряд в полном молчании миновал гулкий, похожий на пещерное жерло главный вестибюль и вышел обратно на мощеный двор перед башней. Здесь тоже царило запустение: лишь пара раздавленных в щепки деревянных бочек да расколотая каменная скамья у ворот свидетельствовали о том, что недавно здесь прошла разрушительная сила.
— Есть ли у него другое убежище в этих горах? — глухо спросил Лотар, оглядывая отвесные скалы кратера. — Потайное логово, куда он мог убраться?
— Он часто покидал Каражан, милорд, — покачал головой Кадгар. — Порой исчезал на несколько дней кряду, а затем возвращался так же внезапно, никому не давая отчета.
В этот миг Беовульф и Кадгар одновременно вскинули головы к высокому каменному балкону, нависавшему над главным входом в башню. Острому взору гаута почудилось, будто сгустившийся над балюстрадой сумрак на долю мгновения дрогнул и пошел легкой рябью, словно воздух над раскаленным горном. Но секунду спустя всё стихло — на камнях не было ни души.
— Быть может, он подался прямиком в стан зеленокожих, чтобы открыто возглавить их полчища? — предположил Лотар, хмуря седые брови.
— Пустое, — отрезала Гарона, однако в голосе ее звучала странная рассеянность: полуорчиха напряженно думала о чем-то своем, глядя на темный проем ворот. — Вожди кланов скорее перегрызут друг другу глотки, чем позволят бледнокожему человеку встать во главе Орды в открытую.
— Но не мог же он попросту раствориться в воздухе, точно призрак! — с досадой громыхнул Главнокомандующий и, развернувшись к своим ратникам, зычно скомандовал: — Отряд, стройся! Вызывайте грифонов, мы возвращаемся в...
— Не мог, — вдруг тихо повторила за ним Гарона, и глаза ее хищно вспыхнули в сумерках. Она резко развернулась к входу: — Назад! Все назад в башню!
Не дожидаясь ответа, лазутчица стремительно, словно острый челн сквозь встречную волну, рассекла строй опешивших латников и нырнула обратно под темные своды вестибюля. Беовульф широким шагом устремился следом, а за ним поспешили переглянувшиеся Лотар и Кадгар.
Они вернулись в узкий коридор у кухни, где на каменном полу лежало тело Мороуза. Гарона остановилась у самого края темного кровавого следа — там, где начиналась правильная дуга в четверть круга, — и принялась быстро ощупывать ладонями глухую каменную кладку стены. Выругавшись сквозь зубы, она с силой ударила кулаком по неровному блоку:
— Она здесь! Должна быть здесь!
— О чем ты толкуешь, женщина? — нахмурился подошедший Беовульф, поднимая факел выше.
— О потайной двери! — бросила через плечо Гарона.
— Но в этом проходе никогда не было никаких дверей, — растерянно возразил Кадгар, глядя на сплошную стену серого тесаного камня, мимо которой он за время службы в башне проходил по полдюжины раз на дню. — За этой кладкой сразу начинается скальная порода кратера!
— Значит, она была скрыта от твоих глаз, ученик, — отрезала полуорчиха и топнула сапогом у самого основания стены. — Разуй глаза и посмотри на камни! Управляющего убили вот на этом самом месте, вплотную к стене. А уже после того, как он испустил дух, его мертвое тело что-то сдвинуло в сторону по ровной дуге — ровно так, как распахивается широкая тяжелая створка!
Лотар одобрительно крякнул и тут же принялся простукивать кладку костяшками латной рукавицы, а Беовульф опустился на одно колено у края кровавого мазка и приложил широкую ладонь к самому стыку плит у пола. Из-под камня, сквозь вековую пыль, едва ощутимо тянуло сухим, затхлым жаром и тем самым запахом серы, который гаут запомнил еще по схватке в библиотеке.
— Она права, — глухо пророкотал он, поднимаясь во весь рост. — За этим камнем пустота. И ведет она глубоко под землю.
— Посторонитесь! — решительно скомандовал Кадгар, выходя вперед. — Дайте мне попробовать.
Когда Беовульф, Лотар и Гарона отступили на шаг, юный маг прикрыл веки и глубоко вздохнул. Ему уже не раз доводилось отпирать заговоренные замки и охранные печати на книгах учителя, но сейчас перед ним стояла задача куда сложнее — отпереть врата, которых не видел глаз. Сопоставив длину кровавой дуги на полу с ростом погибшего Мороуза, Кадгар мысленно выстроил перед собой очертания скрытого проема: прикинул ширину каменной створки, нащупал умом место, где в толще скалы должны были крепиться кованые петли, и точку, куда сам Медив поместил бы запирающее заклятие.
Сфокусировав волю, юноша выбросил руку вперед и ударил плотным лучом арканы точно в воображаемый косяк.
В тот же миг по гладкой кладке с сухим ружейным треском змейкой пробежала глубокая трещина, осыпав на пол каменную крошку и обнажив четкий прямоугольный контур вмурованной в скалу двери.
— Подденьте ее клинками, живо! — рявкнул Лотар своим людям.
Двое рослых гвардейцев бросились к трещине, силясь просунуть острия мечей в узкую щель, но массивная плита не поддавалась. Беовульф без лишних слов шагнул к стене и знаком велел солдатам посторониться. Перехватив свою тяжелую секиру обеими руками, гаут с короткого замаха вогнал закаленный край широкого лезвия глубоко в каменный зазор, уперся сапогом в стену и навалился всем своим исполинским весом. Мышцы на его спине и плечах напряглись под кольчугой, древко жалобно заскрипело, и секунду спустя в глубине кладки с оглушительным металлическим лязгом лопнул скрытый засов.
Тяжелая каменная дверь со скрежетом распахнулась наружу, еще раз пихнув окоченевшее тело Мороуза, и из черного проема в лица воинов пахнуло густой могильной сыростью. За порогом в непроглядную мглу подземелья уходила крутая винтовая лестница.
— Что ж, в воздухе он точно не растворился, — с угрюмым удовлетворением процедила Гарона, заглядывая в черный зев прохода. — Просто зарылся поглубже в нору.
Кадгар перевел мрачный взгляд с темных ступеней на мертвого управляющего у своих ног:
— И убил единственных свидетелей, которые знали об этой двери. Вопрос лишь в том, что еще он прячет там, внизу?
Отряд двинулся вниз по ступеням. Беовульф вновь шел первым, плечом к плечу с Лотаром, держа секиру наперевес, а следом за ними ступали Гарона, Кадгар и сопровождавшие их солдаты с факелами.
С каждым пройденным пролетом воздух вокруг становился всё более тяжелым и удушливым. Если верхние ярусы Каражана пугали своей мертвой, гулкой покинутостью, то здесь, в каменном чреве под кратером, сама порода дышала неприкрытой злобой и ожиданием беды. По грубо вырубленным в диком камне стенам сочилась бурая, маслянистая влага, и в пляшущем свете факелов казалось, будто ступени под сапогами едва заметно пульсируют и шевелятся, словно живое нутро исполинского зверя.
Спустя несколько минут спуска Беовульф и Кадгар почти одновременно заметили странную особенность подземного хода: спираль лестницы закручивалась в сторону, строго противоположную верхней башне.
Тайная твердыня под землей была выстроена как точное, извращенное зеркальное отражение Каражана, растущее не к небесам, а уходящее в самую глубь.
Догадка подтвердилась уже на первых ярусах. Там, где над землей располагалась светлая палата для совещаний, в скале была вырублена мрачная темница, стены которой ощетинились ржавыми железными кандалами и крючьями. Ниже, ровно на месте верхнего пиршественного зала, отряд миновал обширную пещеру с утрамбованным земляным полом, сплошь изрезанным глубокими бороздами ритуальных кругов и забрызганным старой запекшейся кровью. Воздух там был настолько пропитан зловонием Скверны, что у Кадгара перехватило дыхание — не оставалось никаких сомнений, что именно из этой ямы выполз демон, напавший на них в библиотеке.
Когда же они спустились до уровня, соответствовавшего самой библиотеке, путь отряду преградили массивные двустворчатые двери из потемневшего мореного дуба, окованные широкими полосами черного железа. Основная лестница продолжала виться дальше во мрак, но эти врата невольно приковывали к себе взгляд: всё дерево было глубоко изрезано кривыми, угловатыми рунами, из которых, словно смола из-под коры срубленной сосны, сочилась густая бурая сукровица. В створки были вбиты два тяжелых железных кольца.
— Наверху на этом месте расположена библиотека, — вполголоса заметил Кадгар, останавливаясь у площадки.
Лотар мрачно кивнул, оглядывая кровоточащие письмена на дубе:
— Если книги хранятся наверху, надо бы взглянуть, какую пакость он держит взаперти здесь.
— Не тратьте время! — резко одернула их Гарона, глядя вниз, в багровеющий сумрак колодца. — Личные покои и лаборатория старика находятся на самой макушке шпиля! Если здесь всё перевернуто вверх дном, значит, его логово — на самом дне этой шахты. Нам нужно спешить, пока он не...
Она не успела договорить. Кадгар, поддавшись порыву исследователя, уже протянул ладонь к железной оковке створки.
В то же мгновение между его пальцами и металлом с сухим треском проскочила багровая искра — охранная западня сработала мгновенно. Кадгар отдернул руку, но было поздно: тяжелые затворы внутри дверей сами собой громыхнули, и дубовые створки медленно, неумолимо распахнулись внутрь.
Там не было ни полок, ни свитков. Демону внутри Хранителя не требовались чужие знания — на месте хранилища мудрости он устроил псарню для своих гончих.
Из распахнутой черной пасти в коридор поползли густые клубы едкого серного дыма, а следом во мраке вспыхнули десятки пар огненных провалов-глаз и оскаленных, текущих жидким пламенем пастей. Твари, сотканные из живой тьмы и адского жара — точные копии того рогатого зверя, которого троица с таким трудом погребла под стеллажами наверху, — взвыли в едином гортанном клекоте, похожем на лающий хохот, и рванулись к выходу.
Кадгар лихорадочно выбросил обе руки вперед, вычерчивая в воздухе запирающие руны, а Беовульф вцепился в огромные железные кольца, пытаясь захлопнуть створки обратно. Мышцы на руках гаута набрякли до предела, подошвы сапог заскрежетали по мокрому камню, но врата словно приросли к скале — темное колдовство хозяина башни намертво удерживало проход открытым.
— Прочь от проема! — взревел Беовульф, отпуская бесполезные кольца и вскидывая секиру в тот самый миг, когда передние твари сжались для прыжка.
Кадгар вскинул руки, готовясь ударить по стае боевым заклинанием, но железная пятерня Лотара грубо перехватила его за плечо и рванула назад.
— Оставь! — рявкнул полководец. — Только зря выжжешь себя до дна! Спускайтесь вниз и найдите Медива!
— Но их там целый выводок!.. — выкрикнул было юноша, и в эту долю секунды первая исполинская гончая, оставляя за собой шлейф черного дыма и искр, вылетела из дверей прямо на людей.
Андуин Лотар не отступил ни на пядь. Старый рыцарь сделал два широких, мощных шага навстречу летящей смерти и с размаху обрушил свой двуручный меч по восходящей дуге. Древние руны, вытравленные вдоль широкого стального клинка, ослепительно вспыхнули чистым золотисто-желтым пламенем, разгоняя подземный мрак, и в огненных глазах демонического зверя на миг отразился животный ужас. Зачарованная сталь с чудовищным хрустом вошла в грудину монстра, рассекла пылающую плоть пополам до самого хребта и, завершая оборот, развалила рогатый череп.
В ту же секунду из дыма вынырнула вторая тварь, метя когтистыми лапами поверх плеча Лотара прямо в незащищенную грудь Кадгара.
Но на её пути вырос Беовульф.
С громовым боевым кличем гаутов северянин шагнул наперерез прыжку и со всей своей нечеловеческой мощью встретил зверя широким двулезвийным топором наотмашь. Орочья сталь не несла в себе рунных чар, но сила рук, способных рвать сухожилия Гренделя, сделала свое дело: удар секиры с хрустом проломил огненные ребра демона и с такой чудовищной инерцией впечатал рычащую тушу в каменный выступ стены, что посыпались осколки гранита. Не давая твари подняться, Беовульф вторым коротким ударом сверху вниз отсек ей рогатую башку, заливая ступени шипящей, дымящейся кровью.
Однако из распахнутых дверей псарни, перепрыгивая через издыхающих собратьев, уже вырывались всё новые и новые пылающие силуэты, а гвардейцы Штормграда позади командира дружно обнажили свои рунные мечи, чье сияние залило лестницу слепящим светом.
— Вниз, живо! — прогремел Лотар, отбивая щитом наскок очередного зверя и поворачивая разгоряченное лицо к Беовульфу. — Уводи мальца и полукровку на дно! Мы пробьемся и нагоним вас!
Беовульф на миг задержал взгляд на рубящемся в дыму полководце. Бросать славную сечу было против его правил, но воин понимал правоту Лотара: пока они топчутся на ступенях с гончими, хозяин псарни внизу готовит им гибель.
— Держи ступени, воевода! — пророкотал Беовульф и, схватив свободной рукой замешкавшегося Кадгара за воротник плаща, увлек его за собой вниз по спирали, куда уже бросилась с факелом и кинжалом в руках Гарона.
За их спинами за поворотом каменной шахты глухо ревел бой: лязг рунной стали смешивался с предсмертным визгом демонических тварей и хриплыми криками раненых солдат, но с каждым новым витком лестницы эти звуки тонули в давящей толще камня.
Они спускались всё глубже в раскаленное чрево горы. Холодная сырость верхних пролетов сменилась влажной, удушливой духотой, от которой пот градом катился по лицам и заливал глаза, а из трещин в грубо отесанных стенах начал сочиться тусклый, болезненный багровый свет, какой дают лишь ядовитые глубинные грибы в гнилых пещерах.
Когда троица на бегу ворвалась в широкий подземный зал, располагавшийся точно под той самой трапезной, где накануне они вызывали образ Дренора, у Кадгара и Беовульфа одновременно свело внутренности ледяной судорогой.
Видение обрушилось на них без предупреждения, подобно внезапному удару летней грозы.
Сырые своды подземелья исчезли. В лицо ударил порыв раскаленного, пропитанного гарью и пеплом ветра, и путники обнаружили себя стоящими на высоком каменном балконе одной из главных башен королевского замка Штормграда.
А внизу, насколько хватало глаз, в предсмертной агонии пылала великая столица людей.
Густые, черные как смоль столбы дыма поднимались от сотен горящих крыш, сплетаясь в небесах в сплошной погребальный саван, заслонивший солнце. Вековые леса, некогда зеленым поясом обступавшие городские предместья, исчезли до последнего деревца — их стволы обратились в десятки громоздких осадных башен и тяжелых катапульт, которые безостановочно швыряли через стены пылающие бочки с маслом. Некогда тучные пашни вокруг столицы кишели несметными полчищами Орды, облепившими твердыню, словно черные трупные жуки издыхающего зверя, а пестрые стяги орочьих кланов сливались внизу в ядовитую, пеструю рябь.
Очередной огненный снаряд со свистом пронесся совсем рядом с парапетом башни, обдав лицо Беовульфа вполне ощутимым жаром, и рухнул в нижнем городе. Прямо на их глазах груженый камнем участок внешней крепостной стены у Купеческого квартала с глухим грохотом осел в облаке белой пыли, и в образовавшийся пролом с диким ревом хлынули крохотные сверху зеленые и лазурные фигурки, сцепляясь в рукопашной свалке на руинах.
— Как мы попали?.. — сквозь кашель выдохнула Гарона, вцепившись пальцами в каменные зубцы парапета.
— Видение, — отрывисто бросил Кадгар, щуря слезящиеся от едкого дыма глаза и мучительно гадая, сама ли башня выбросила на них этот образ или его намеренно наслал затаившийся внизу учитель.
— Я ведь предупреждала его! — с глухой горечью проговорила полуорчиха, глядя на проломленную стену внизу. — Я говорила королю, что они вернутся и перемахнут через его хваленые камни, но он не пожелал слушать! Это ведь картина грядущего, маг? Как нам вырваться из нее?
— Пока видение не исчерпает себя — никак, — мрачно качнул головой Кадгар. — Разве что разрушить наваждение сильным потрясением или резким ударом боли...
Гарона напряженно вгляделась в ряды штурмующих бастионы кланов и глухо заметила:
— Одно хорошо: внизу под стенами бьется только Орда.
— Ты называешь эту бойню хорошим знаком, женщина? — сурово сдвинул брови Беовульф, провожая взглядом пылающие улицы.
— В рядах атакующих нет демонов, — пояснила лазутчица, не отрывая взгляда от поля боя. — Если бы Медив и та тварь внутри него вели наши кланы на приступ, земля внизу уже кипела бы от огня. Значит, старого колдуна с ними нет.
— Но и на стенах среди защитников Штормграда его силы не видно, — тихо отозвался Кадгар. — Быть может, к этому дню в будущем он уже мертв?
Прежде чем кто-либо успел ответить, позади них, под высокими стрельчатыми сводами самой башни, раздались резкие, отрывистые мужские голоса.
Троица обернулась и шагнула с балкона внутрь просторного зала для королевских аудиенций, который теперь был превращен в военный штаб. На массивном столе посреди палаты возвышался деревянный макет Штормграда, густо уставленный резными фигурками пехотинцев и орочьих отрядов. От прежних разодетых в шелка и бархат придворных советников не осталось и следа — вокруг стола стояли суровые, закопченные порохом и дымом офицеры в синих воинских плащах, а в дверях один за другим сменялись запыхавшиеся вестовые с перевязанными ранами. Лотара среди них не было, и Беовульф мысленно рассудил, что старый воевода в такой час наверняка рубится в самой гуще сечи у городских проломов.
Во главе же стола, склонившись над деревянной картой столицы, стоял сам король Ллейн.
И надо было отдать должное государю Штормграда: в час смертельной беды он держался как истый вождь, без тени паники или колебаний направляя оборону гибнущего города.
— Пролом во внешней стене у Купеческого квартала, Ваше Величество! — выкрикнул очередной гонец с окровавленным лицом.
— Еще два крупных пожара в Нижнем городе!
— К главным воротам стягивается большой отряд зеленокожих, среди них замечены колдуны!
Ллейн выслушивал удары судьбы с каменным спокойствием и отдавал распоряжения четко, словно всю жизнь только и делал, что руководил осажденной крепостью.
— Четвертую и пятую пехотные роты немедленно бросить к пролому у Купеческого квартала — завалить брешь камнем и щитами любой ценой! — скомандовал король. — Городскому ополчению составить цепи для тушения огня, воду брать из резервуаров общественных бань. К главным воротам подтяните два полных десятка тяжелых копейщиков. Не ждите, пока орки ударят тараном, — распахните малые калитки и ударьте на вылазку первыми, это собьет спесь с их заклинателей! Перебросьте им в подмогу двух боевых магов с улицы Ювелиров — там приступ отбит?
— Отбит, государь, — глухо доложил седой сотник. — Но оба чародея едва держатся на ногах от истощения.
— Тогда дайте им час передышки в тылу, а к воротам пошлите четырех молодых подмастерьев из академии — пусть держатся за спинами щитоносцев и не лезут на рожон, — кивнул Ллейн и перевел взгляд на крайнего офицера: — Капитан Бортон, уводите своих людей на восточную стену. На месте вождя орков следующий главный удар я бы нанес именно там.
Никто не спорил и не просил пояснений. Получив приказ, командиры один за другим коротко ударяли кулаком в нагрудник и быстрым шагом покидали залу, спеша вернуться в пекло на стенах.
Через минуту тяжелые двери штаба закрылись за последним офицером, и король Ллейн остался у макета своего пылающего города почти в полном одиночестве. Лишь в глубокой тени у дальних мраморных колонн застыл один-единственный человек из личной стражи — рослый рыцарь в полных вороненых латах и синем плаще с золотым львом, чье лицо скрывало глухое стальное забрало.
Ллейн тяжело оперся побелевшими костяшками пальцев о край стола. Лишь теперь, когда подчиненные не видели его лица, стало заметно, как страшно сдали его силы: плечи под синей мантией ссутулились, а под запавшими глазами залегли глубокие старческие тени.
Из-за колонны донесся тяжелый, неровный лязг латных сабатонов о каменные плиты.
Беовульф, стоявший на краю призрачного балкона рядом с Кадгаром и Гароной, мгновенно напрягся, и его пальцы до хруста сжали древко секиры. Опытный взгляд воина сразу уловил пугающую неправильность в движениях приближающегося телохранителя. Рыцарь шел к своему королю не чеканным шагом стража, а дерганой, ломаной поступью деревянной куклы, которую волокут на железных канатах. Его закованные в сталь руки и плечи била крупная, неудержимая дрожь, так что пластины наплечников мелко дребезжали друг о друга.
А когда воин ступил в круг тусклого света у стола, Кадгар судорожно втянул воздух: вокруг шеи, локтей и запястий рыцаря, проступая прямо сквозь кованую сталь доспеха, змеились тугие, пульсирующие нити мутно-фиолетового и болотно-зеленого мрака — следы чудовищного, неодолимого заклятия подчинения воли.
— Ваше... Величество... — из-под стального забрала вырвался сдавленный, захлебывающийся хрип. Левой рукой, непослушной и вывернутой от неимоверного напряжения, рыцарь судорожно рванул вверх железное забрало своего шлема.
Лицо гвардейца — молодого еще мужчины со светлыми усами — было белее меловой скалы и сплошь залито крупным градом пота. Из прокушенной в отчаянной борьбе с самим собой нижней губы по подбородку текла алая струйка крови, а из широко распахнутых, полных смертного ужаса глаз катились тяжелые слезы.
— Орки... снова пойдут на приступ к ночи, — ответил Ллейн, всё еще глядя на деревянные фигурки на карте и не замечая муки своего стража. — Но мы отбросим их в ров, как отбросили сегодня утром. Мы продержимся до подхода северных полков. Пока на этих стенах и на этом троне есть люди с отважными сердцами, Штормград не падет!
— Бегите... государь... — простонал рыцарь, и в его надломленном голосе прозвучало такое бездонное отчаяние, что у Гароны перехватило горло. Мышцы на шее воина вздулись: он всеми силами души пытался удержать собственную правую руку на месте, но незримые темные путы неумолимо, дюйм за дюймом тянули его латную перчатку к поясу, заставляя пальцы сомкнуться на рукояти длинного трехгранного кинжала — мизерикордии. — Убейте меня… мой король… молю вас!
Ллейн резко обернулся на этот крик — но было уже слишком поздно.
Кукловод, державший незримые нити за пределами осажденных стен, отдал приказ. Тело рыцаря выбросило вперед в коротком, ужасающе точном и плавном выпаде, на который способен лишь опытный мастер клинка. Узкое граненое лезвие со свистом вошло снизу вверх под край королевского нагрудника, пробив кольчужную подкладку и вонзившись в самое сердце.
На лице короля Ллейна не отразилось даже боли — лишь тихое, горькое недоумение. Его глаза широко раскрылись, вглядываясь в залитое слезами лицо собственного гвардейца, и несколько бесконечных мгновений повелитель Штормграда продолжал стоять на ногах, удерживаемый лишь вогнанной по рукоять сталью.
А затем пальцы рыцаря судорожно разжались, и король Ллейн Ринн тяжело, с глухим звоном золоченых доспехов рухнул на каменные плиты у подножия макета своей пылающей столицы.
Закованный в латы убийца поневоле рухнул на колени рядом с бездыханным телом государя, глядя на свои обагренные королевской кровью перчатки, и из его груди вырвался жуткий, звериный вой человека, чью честь и душу растоптали на месте:
— Простите меня, мой король!.. Простите меня!..
— Проклятое колдовство! — громовой рев Беовульфа разорвал воздух призрачной башни.
Для воина гаутов не существовало зрелища более мерзостного и противного самому замыслу Творца. Победить врага в честной сече было доблестью; подослать наемного убийцу во тьме — уделом трусов; но обратить верного дружинника в безвольную куклу и заставить его собственной рукой пронзить сердце своего конунга было надругательством, за которое полагалась лишь смерть.
Видя, как побелевший Кадгар и застывшая в оцепенении Гарона не могут отвести глаз от растекающейся под троном королевской крови, а удушливый дым иллюзии всё сильнее сжимает им грудь, Беовульф вспомнил слова мага о том, как сбрасывают оковы башенных наваждений. Не раздумывая ни мгновения, исполин размахнулся и с силой хлопнул открытыми ладонями по плечам обоих спутников, встряхивая их так, что лязгнули стальные наплечники и зазвенело в ушах.
— Очнитесь! — рявкнул гаут прямо им в лица.
От резкой вспышки боли в ушибленных плечах Гарона и Кадгар одновременно вскрикнули, и пылающий Штормград вместе с телом убитого короля и рыдающим рыцарем мгновенно разлетелся в прах, точно лопнувший мыльный пузырь.
Они снова стояли посреди душного, залитого тусклым красноватым свечением подземного зала под Каражаном.
Кадгар тяжело привалился спиной к влажной скальной стене, судорожно хватая ртом горячий воздух, а Гарона медленно опустилась на одно колено, потирая онемевшее от удара гаута плечо и невидящим взглядом уставившись в каменный пол.
— Вы видели его глаза?.. — хрипло, едва слышно прошептала полуорчиха; её пальцы непроизвольно коснулись собственного виска. — Этот рыцарь... он плакал, когда бил. Чужая воля двигала его костями, как у мертвеца. Это почерк Гул'дана и его Совета Теней... Если чернокнижники могут забраться в голову даже королевскому гвардейцу за тремя рядами каменных стен, то никто в этом мире не властен над собственной рукой!
— Это еще не свершилось, — твердо произнес Кадгар, хотя его собственный голос заметно дрожал после увиденного. — И не случится, если мы не позволим. Идём!
Гарона коротко, решительно кивнула, принимая протянутую руку Кадгара и поднимаясь с колен.
Оставив проклятый зал позади, они втроем вновь устремились вниз по крутым виткам каменной спирали, минуя последние уровни подземного отражения башни. Сзади уже не доносилось ни звука схватки — толща скалы поглотила всё, кроме тяжелого стука их собственных сердец да глухого гула, идущего из самых недр земли.
Наконец ступени оборвались. Они достигли самого дна подземной шахты — того места, которое в перевернутом мире Каражана соответствовало высокой обсерватории и тайной лаборатории под самыми звездами.
Перед ними раскинулась исполинская круглая пещера, своды которой терялись в багровом полумраке. Пол под их ногами больше не был высечен из серого гранита — они ступили на идеально ровную, зеркальную поверхность застывающего черного обсидиана, под полупрозрачной толщей которого, словно угли в кузнечном горне, медленно перекатывались и пульсировали багровые прожилки живого подземного огня. Кадгар инстинктивно отшатнулся к последней ступени, но камень под подошвами оказался твердым, как сталь, хотя снизу и веяло сухим, обжигающим легкие жаром.
В самом центре этой огненной чаши стояла простая, грубо откованная из черного железа обстановка: массивный рабочий стол, табурет, несколько кресел и ряды узких шкафов — точная, отлитая в мрачном металле копия тех предметов, что окружали Хранителя в его башне наверху.
А посреди железной мебели, спокойно сложив руки на груди, стоял сам Медив.
Беовульф мгновенно шагнул вперед, заслоняя левым плечом Кадгара и выставляя перед собой широкое лезвие секиры, а Гарона скользнула вбок, заходя с фланга с обнаженным кинжалом наготове. Оба воина и юный маг напряженно вглядывались в фигуру чародея, ожидая увидеть рогатого медного титана из видений, но перед ними стоял привычный старый человек в помятом камзоле, с изможденным лицом и сединой на висках.
Вот только когда Медив медленно повернул к ним голову и растянул губы в приветственной усмешке, в его густой бороде с тихим треском заплясали тонкие язычки живого багрового пламени.
— Добро пожаловать, Кадгар, — разнесся под сводами пещеры глубокий, двоящийся голос, в котором человеческая речь сплеталась с гулом раскаленной меди. — Добро пожаловать, эмиссар. И ты, воин чужого неба. Я ждал вас всех троих.

Холодный горный ветер ударил в лицо, едва Беовульф плечом вышиб тяжелую дубовую дверь, ведущую на открытую верхнюю галерею Каражана. Здесь, на головокружительной высоте под самыми зубцами башни, располагались каменные гнездовья грифонов.
Кадгар, задыхаясь от бешеного бега по ступеням, на ходу поднес к губам отнятый у Мороуза серебряный свисток и изо всех сил дунул в него.
Секунду спустя с верхних карнизов сорвались две огромные крылатые тени. Тяжело хлопая мощными маховыми перьями и высекая искры когтями, звери приземлились на площадку.
Даже повидавший чудовищ гаут невольно задержал взгляд на этих диковинных созданиях. Наполовину исполинские орлы с хищными, загнутыми клювами цвета старой кости, наполовину могучие львы с поджарыми, бугрящимися мускулами крупами и длинными хвостами — эти звери всем своим видом воплощали ярость небес.
Лишь двое грифонов откликнулись на призыв мага, да и те вели себя крайне беспокойно. Первый, помельче, с пестрым оперением на груди, тревожно взмахнул крыльями и попятился к самому краю парапета, едва к нему приблизилась Гарона. Зверь чуял чужеродный запах орочьей крови, клекотал и норовил ударить полуорчиху клювом. Кадгару пришлось повиснуть на кожаных поводьях, торопливо шепча успокаивающие формулы и с огромным трудом заставляя крылатого скакуна смириться с присутствием необычной наездницы.
Второй же грифон — матерый, широкогрудый самец со шрамом поперек восковицы и темными, почти черными перьями — уставился прямо на Беовульфа. Зверь прижал ушные перья, вздыбил загривок и издал низкий, клокочущий рык.
— У нас нет времени на уговоры, Беовульф! — отчаянно крикнул Кадгар, с трудом удерживая своего рвущегося грифона у седла.
— Уговоры и не понадобятся, — глухо отозвался гаут.
Он не стал пятиться или отводить взгляд. Напротив, Беовульф сделал широкий шаг навстречу зверю, глядя прямо в его круглые, залитые расплавленным золотом глаза. В этом взгляде не было суеты — лишь холодная, непреклонная воля воина. Когда грифон качнулся вперед, намереваясь полоснуть наглеца когтистой лапой, Беовульф молниеносно перехватил кожаную уздечку у самого основания клюва и с такой нечеловеческой силой рванул голову зверя вниз, к каменным плитам, что могучая шея хищника согнулась дугой.
— Тихо, крылатый, — пророкотал воин прямо в острое ухо зверя. — Сегодня ты понесешь меня.
Грифон коротко, возмущенно вскрикнул, переступил лапами, но, почувствовав железную хватку, которую не мог стряхнуть, покорно опустил грудь к полу. Беовульф одним рывком запрыгнул в широкое седло и намотал поводья на ладони.
Мгновение спустя оба зверя с разбегу сорвались с каменного карниза в черную пропасть ночи и, поймав восходящий поток ветра, начали набирать высоту.
Они едва успели перевалить за зубчатое кольцо горного хребта, окружавшего долину, когда позади, со стороны Каражана, ночной воздух разорвал чудовищный, нечеловеческий рев. Иллюзия в обеденном зале спала. Вопли и проклятия Медива, усиленные мощью башни, прокатились над ущельями подобно громовому раскату, вслед за которым в темное небо над шпилем ударил слепящий багровый сполох.
— Вперед! Гони к Штормграду! — крикнул Кадгар, нещадно пришпоривая своего крылатого зверя и направляя его на северо-запад.
Первые несколько миль они неслись сквозь ночную мглу со стремительностью выпущенных из лука стрел. Ветер свистел в ушах, а внизу проплывали черные зубья скал и редкие перелески. Беовульф, пригнувшись к шее могучего зверя, зорко вглядывался во тьму позади, ожидая увидеть погоню.
Но удар пришел с другой стороны.
Внезапно грифон под Беовульфом судорожно вздрогнул, словно налетел грудью на невидимую сеть, и резко сбил ритм взмахов. Следом за ним точно так же заметался зверь Кадгара и Гароны. Крылатые хищники начали яростно мотать головами, клекотать и рвать уздечки, всеми силами пытаясь заложить вираж и развернуться обратно к мрачным пикам Перевала Мертвого Ветра.
— Что за бесовщина с ними творится?! — прокричала Гарона сквозь вой ветра, мертвой хваткой вцепившись в пояс Кадгара, когда их скакун опасно накренился на левое крыло.
— Это Медив! — лицо юного мага побелело от напряжения; он обеими руками тянул повод на себя, пытаясь удержать зверя на курсе. — Он тянет их разум назад! Зовет обратно в Каражан!
Беовульф стиснул зубы. Его грифон, повинуясь безмолвному приказу своего истинного хозяина, взвился свечой в воздухе, пытаясь сбросить тяжелого седока в пропасть. Мышцы на руках и спине гаута вздулись каменными узлами. Он так натянул кожаные ремни поводьев, что те затрещали, готовые лопнуть, и силой собственных рук заставил зверя выровнять шею. Но даже мощь тридцати мужей была бессильна против твари, решившей сложить крылья в небесной вышине: лишенный свободы маневра грифон просто перестал грести воздух и камнем пошел вниз.
Кадгар отчаянно свистел в рунический цилиндр, пытался перебить зов учителя заклинаниями, но всё было тщетно — воля Хранителя впечатывалась в звериные умы раскаленным клеймом.
— Сажай его на скалы, маг! — прогремел голос Беовульфа, перекрывая клекот обезумевших птиц. — Иначе разобьемся о камни!
Признав поражение, Кадгар из последних сил направил падающего грифона к низкому, голому скалистому выступу, торчавшему среди предгорий. Когтистые лапы со скрежетом чиркнули по камню, выбив сноп искр. Не дожидаясь полной остановки, Беовульф спрыгнул на твердь первым и тут же подхватил под локоть соскользнувшую со спины второго зверя Гарону, помогая ей удержать равновесие на крутом склоне, пока следом кубарем скатывался Кадгар.
Едва ноги людей и полуорчихи коснулись камня, оба грифона, словно освободившись от ненавистных пут, синхронно взмыли в ночное небо. Тяжело и размеренно хлопая широкими крыльями, они развернулись к южным горам и вскоре растворились в темноте, спеша на зов своего господина.
Некоторое время троица стояла в полном молчании, прислушиваясь к затихающему в вышине свисту перьев.
— Думаешь, он бросится за нами следом? — нарушила тишину Гарона, поправляя сбившуюся перевязь на груди.
— Не знаю, — честно ответил Кадгар, тяжело переводя дух. — Видение Эгвинн потрясло его до глубины души. Но если демон внутри него возьмет верх и решит нас настичь, я бы не хотел оставаться на этой голызине. Нам нужно уходить к Штормграду. И как можно скорее.
— Значит, пойдем на своих двоих, — спокойно произнес Беовульф, оглядывая темные увалы предгорий. — Держитесь за мной.
Они спустились со скалистого уступа в низину и шли без остановки весь остаток ночи. Вскоре каменистая осыпь сменилась старым, разбитым проселком, петляющим среди холмов в северо-западном направлении. Погони за ними не было, и лишь перед самым рассветом, когда Кадгар начал то и дело спотыкаться от полного изнеможения, гаут велел сделать короткий привал у старого кедра.
Когда же над краем земли поднялось тусклое, затянутое дымкой солнце и беглецы вновь вышли на дорогу, перед ними во всей своей наготе открылось истинное лицо войны.
За весь долгий день пути они не встретили ни единой живой души. Благодатный некогда край, о котором Беовульф судил по первой встреченной им деревне у леса, превратился в безмолвное пепелище. То тут, то там вдоль тракта чернели обугленные остовы крестьянских дворов и хуторов, выжженных до самого фундамента. Рядом с пепелищами темнели неровные насыпи свежей, еще не поросшей травой земли — братские могилы, под которыми упокоились целые семьи, не успевшие бежать на север. Дорожные канавы были завалены опрокинутыми, изрубленными в щепки повозками с выломанными спицами колес.
Нередко им попадались широкие, идеально круглые плешины выжженной до черноты травы, в центре которых высились серые курганы жирной золы, перемешанной с потрескавшимися костями. Гарона, мрачно скользнув по ним взглядом, коротко пояснила, что так воины Орды поступают со своими павшими: обирают с трупов оружие, ремни и доспехи до последней пряжки, а нагие тела сваливают в кучу и предают огню.
Но тяжелее всего было смотреть на то, что налетчики оставляли после себя вокруг разоренных мыз. Все виденные ими животные были мертвы — свиньи с выпущенными кишками возле разгромленной фермы, обглоданный скелет лошади, которую сожрали целиком, оставив лишь голову. Они в молчании двигались от одной опустошенной деревни к другой.
— Твои сородичи славно потрудились в этих краях, — не выдержав, с горькой желчью в голосе обронил Кадгар, отводя взгляд от очередного разоренного подворья.
— Они гордятся такими делами, — угрюмо отозвалась Гарона, кутаясь в темный плащ и глядя прямо перед собой.
Кадгар резко остановился, обводя рукой выжженные поля вокруг дороги:
— Гордятся?! Гордятся тем, что обращают всё вокруг в гниль и пепел? Тем, что режут скот и грабят безоружных пахарей?! Да ни одно людское войско, ни один самый жестокий король в истории Азерота не стал бы жечь хлеба на корню и забивать животных просто ради забавы, оставляя их гнить под солнцем!
— Это обычай войны в нашем мире, — сухо ответила полуорчиха, остановившись в паре шагов от него. — Не оставлять за спиной ничего, чем мог бы воспользоваться враг. Если добычу нельзя сожрать на месте, унести на плечах или обратить в оружие — её отдают огню и стали. Земли на границах между владениями орочьих кланов всегда выжжены до голого камня, ибо каждый вождь стремится лишить соседа воды и пищи прежде, чем тот соберется с силами для удара.
— Но это же не просто запасы, Гарона! — горячо воскликнул юный маг. — Это сама жизнь! Еще месяц назад здесь шумели сады и колосилась рожь, а теперь вокруг мертвая пустошь! Взгляни на эти хутора — о каком мире, о каких переговорах между людьми и орками вообще можно толковать после такого?!
— У Кадгара мягкое сердце, но в словах его есть правда, женщина, — тяжело проговорил Беовульф, останавливаясь рядом с ними и оглядывая черные руины прищуренным взором. — Я вырос среди войн. Гауты, даны и свеи часто ходят друг на друга за море. Мы берем дань золотом, угоняем скот и порой жжем вражьи палаты в честной мести за пролитую кровь. Но то, что творят твои племена, — не война мужей. Это безумие саранчи. Вы бежали из мира, который умер от жажды и бескормицы, и первым делом отравляете колодцы и режете стада на земле, которую пришли сделать своим домом. Воин, что рубит корни дерева, под которым собирается жить, не увидит следующей зимы.
Гарона метнула в него тяжелый, колючий взгляд, открыла было рот для резкой отповеди, но, посмотрев на развороченные туши у плетня, лишь плотнее сжала клыкастые челюсти и промолчала.
До самых сумерек никто из троицы больше не проронил ни слова. Когда солнце скатилось за кромку далеких лесов, они свернули с тракта к полуразрушенному придорожному постоялому двору, крыша которого обвалилась с одного края, но каменные стены первого этажа еще хранили тепло и защищали от ночной сырости. Расположились порознь: измученный переходом Кадгар без сил рухнул в углу бывшей общей залы на ворох отсыревшей соломы, а Гарона устроилась в задней части строения, поближе к разрушенной кухне и черному выходу. Никто никому не предлагал держаться рядом — недавние откровения в Каражане легли между ними невидимой, но ощутимой трещиной. Беовульф же остался у порога, чутко вслушиваясь в шорохи ночной чащи.
За час до рассвета, когда серая хмарь только начала размывать очертания деревьев, Гарона бесшумной тенью выскользнула за пролом в стене — голод давал о себе знать, а в придорожном кустарнике водилась мелкая дичь. Немногим позже поднялся и Беовульф. Прежде чем двигаться дальше по открытому тракту, воину требовалось осмотреть окрестности с высоты. Оставив спящего крепким сном Кадгара под крышей, гаут широким шагом поднялся по крутому, поросшему папоротником склону ближайшего холма.
Выбравшись на каменистый гребень увала, Беовульф припал на одно колено за стволом поваленного дуба и всмотрелся в предрассветную долину. В миле к западу, поднимая густую пелену пыли над проселком, двигался крупный разъезд зеленокожих — не меньше полусотни пеших рубак и десятка всадников на варгах. Но хуже было другое: от основного отряда отделилась шестерка рослых орков с зелеными тряпичными повязками на предплечьях и свернула прямиком к развалинам постоялого двора в поисках поживы.
Беовульф беззвучно выругался сквозь зубы и ринулся вниз по обратному склону, перепрыгивая через овраги и бурелом с быстротой горного тура. Он понимал: если эта шестерка поднимет вой у трактира, через четверть часа развалины возьмут в плотное кольцо.
А в это самое время внизу Кадгар наконец очнулся от тяжелого, тревожного сна.
Разбудил его жестокий, выкручивающий внутренности голод. Убегая из Каражана, они успели прихватить с собой лишь пару дорожных сумок со свитками да пустыми флягами, и за весь вчерашний переход перебивались только горстью лесных ягод да пресными земляными орехами, которые выкапывали у корней. Со стоном выбравшись из слежавшегося соломенного тюфяка, молодой маг поморщился — от ночной сырости и непривычной ходьбы ныла каждая мышца в теле, а суставы словно набили песком. За недели спокойной жизни в башне он совершенно отвык от походных тягот.
Впрочем, вчерашний леденящий ужас перед учителем отступил, уступив место трезвым размышлениям. Им во что бы то ни стало нужно добраться до Штормграда и предупредить короля Ллейна с лордом Лотаром. Но как провести через городские ворота Гарону? Накинуть на неё чары отвода глаз или укутать в тряпье с головы до ног? И пойдет ли она вообще в людскую столицу теперь, когда стены Каражана больше не держат её, или предпочтет при первой же возможности сбежать обратно к Гул'дану и своим сородичам из клана Бушующего Шторма?
За полуразрушенной стеной снаружи послышался глухой шорох и тяжелые шаги по битому кирпичу. Кадгар решил, что это вернулся с дозора Беовульф или Гарона проверяет старую кладовую. Потирая затекшую шею, юноша поднялся с пола и без задней мысли высунулся по пояс в проем разбитого окна, собираясь спросить, не нашлось ли на старой кухне хоть какой-нибудь завалящей снеди...
И замер, уткнувшись взглядом в широкое, зазубренное лезвие огромной двулезвийной секиры, остановившееся в дюйме от его кадыка.
По ту сторону грубо откованного железа возвышалась уродливая, изжелта-зеленая морда чистокровного орка. Лишь в этот миг Кадгар с леденящей ясностью осознал, насколько сильно за последние дни привык к почти человеческим, смягченным чертам лица Гароны. Нависающий над ним громила с узким покатым лбом, налитыми кровью свинячьими глазками и массивной нижней челюстью, из которой торчали кривые желтые бивни, показался магу ожившим ночным кошмаром.
— Эт'ще што? — гортанно прорычал орк на ломаном всеобщем языке, обдав юношу зловонным дыханием.
Кадгар медленно, стараясь не задеть горлом острое жало секиры, начал поднимать обе ладони к груди, одновременно подтягивая к кончикам пальцев нити тайной магии. Ему хватило бы одного короткого силового удара — просто отшвырнуть зеленокожую тварь от окна, кликнуть Беовульфа с Гароной и броситься наутек в чащу.
«Если только сама Гарона не привела их сюда по наши головы», — внезапной отравленной иглой кольнула его мысль.
Этого секундного замешательства оказалось достаточно. Позади, у пролома в стене, хрустнула половица, и прежде чем Кадгар успел обернуться или выкрикнуть первое слово заклинания, что-то тяжелое и тупое со страшной силой опустилось ему на затылок.
Темнота поглотила его лишь на несколько мгновений, но когда юноша со стоном разлепил веки, лежа лицом в пыльном мусоре, общая зала постоялого двора уже кишела врагами. Полдесятка широкоплечих орков в проклепанных кожаных доспехах по-хозяйски расхаживали по комнате, лениво раскидывая прелую солому и обломки мебели лезвиями своих секир. На мощных руках каждого налетчика виднелись грязно-зеленые повязки — отличительный знак клана Кровавой Глазницы, как тут же услужливо подсказала Кадгару память.
Едва пленник пошевелился, первый орк — тот самый вожак с тяжелой двулезвийной секирой, стоявший теперь внутри помещения, — грубо пнул его сапогом под ребра и навис сверху:
— Где твой вещ'? Куда д'их засун'?
— Что?.. — слабо переспросил Кадгар, не понимая, то ли у него в голове всё еще гудит колокол после удара древком, то ли вожак изъясняется на совсем уж диком наречии.
— Твои вещи, — с раздражением повторил орк, стараясь разжевывать слова помедленнее. — Твое шмотье. Оружие, золото. На тебе ничего нет, кроме тряпки. Куда ты всё засунул?
Оглушенный болью в затылке, Кадгар ответил прежде, чем успел сообразить, к чему ведет допрос:
— У меня нет никаких вещей... Я всё потерял в дороге. Ничего нет.
Вожак презрительно фыркнул, потеряв к пленнику всякий интерес. Пустой человек без поживы не стоил даже веревки.
— Тогда умри! — взревел орк, перехватывая древко обеими лапами и занося тяжелую секиру над шеей распластанного мага.
В это же мгновение в проеме выбитого окна за спиной крайнего налетчика бесшумно выросла огромная тень. Добравшийся до трактира Беовульф видел занесенный топор: сейчас гауту было уже плевать на орков у дороги — он не собирался смотреть, как на его глазах рубят голову Кадгару. Пальцы северянина впились в каменный выступ кладки, мышцы ног сжались для сокрушительного прыжка внутрь залы...
— Нет! — властный, резкий окрик Гароны остановил и опускающуюся секиру вожака, и готового сорваться с места Беовульфа.
Полуорчиха стояла на пороге пустого дверного проема со стороны кухни. Судя по прилипшим к одежде репьям и свежей грязи на сапогах, она не смыкала глаз: к её кожаному поясу на ремешке была привязана связка из четырех крупных лесных зайцев со свернутыми шеями. Пока они спали, она успела поохотиться.
Беовульф, встретившись с ней быстрым взглядом поверх голов ничего не подозревающих мародеров, мгновенно уловил ее замысел и замер в густой тени за проломом стены, готовый ворваться в комнату при первой же осечке. Кадгар же, лежавший на полу, ощутил острый укол стыда за свои недавние подозрения.
— Прочь с дороги, полукровка! — рявкнул вожак с секирой, недовольно поворачивая к ней клыкастую голову. — Ступай своей тропой, это не твое дело!
— Ты собираешься пустить кровь моей собственности, а значит, это прямо касается меня, — холодным, полным высокомерия тоном отрезала Гарона, делая шаг в комнату.
«Собственности?» — мысленно возмутился Кадгар, но благоразумно прикусил язык, видя, как в проеме окна за спинами орков едва заметно качнулась могучая фигура Беовульфа.
— Сос'сть? — недоверчиво промычал вожак, кривя морду. — А кто т' такая, чтобы иметь сос'сть, недоразумение?
— Я Гарона, — оскалилась она, с вызовом вскинув подбородок и положив ладонь на эфес оружия. — И я служу лично Гул'дану из клана Бушующего Шторма. Только посмей испортить мою собственность, тупоголовый, и держать ответ тебе придется перед самим чернокнижником!
Орк снова громко, издевательски фыркнул, сплюнув на грязные доски пола:
— Бушующий Шторм? Ха! Слыхал я про ваших! Сборище немощных слизняков, которыми старый колдун помыкает, как паршивыми щенками!
Желтые глаза Гароны сузились в две хищные щели.
— А я слыхала другое, — процедила она так тихо и ядовито, что ухмылки мигом сползли с морд остальных налетчиков. — Будто хваленый клан Кровавой Глазницы поджал хвост и отказался поддержать Сумеречный Молот в недавнем приступе Штормграда, из-за чего оба клана с позором откатились от каменных стен. Говорят, розовокожие людишки наголову разбили вас в открытой сече. Или врут языки в лагерях, воин?
Вожак багрово потемнел, его пальцы на древке секиры судорожно сжались:
— Эт' здесь ни при чем! — угрюмо прорычал он, отводя взгляд. — У людишек были железные кони...
Кадгар, решив, что самое время подыграть спасительнице, неуклюже оперся руками о пол и попытался приподняться:
— Быть может, я мог бы...
— Лежать, раб! — пронзительно взвизгнула Гарона, в два прыжка подскочив к юноше и отвесив ему такой звонкий удар кулаком в скулу, что маг со стуком рухнул обратно в солому, считая искры перед глазами. — Ты будешь разевать пасть только тогда, когда хозяйка прикажет, и ни мгновением раньше!
Вожак отряда, решив, что полукровка отвлеклась на строптивого пленника, хищно шагнул к ней, перехватывая секиру для короткого удара древком. Но Гарона ждала этого: она развернулась на пятках со стремительностью атакующей гадюки, и в её руке сверкнул длинный, зазубренный кинжал, острие которого уперлось точнехонько в прореху кожаного панциря на животе громилы.
Остальные пятеро орков тотчас отступили на шаг к стенам, освобождая круг для неминуемой схватки за первенство. За окном бесшумно подался вперед Беовульф, примериваясь к шеям двух ближайших рубак.
— Ну же, — глухо прорычала Гарона, глядя снизу вверх прямо в налитые кровью глаза десятника; всё её жилистое тело натянулось, как тетива, готовое вогнать сталь по самую рукоять в брюхо врага. — Хочешь оспорить мое право на добычу кровью?
В разгромленной комнате повисла густая, звенящая тишина. Десятник Кровавой Глазницы перевел тяжелый взгляд с горящих неподдельной яростью глаз полуорчихи на распластанного в пыли худощавого человеческого юнца, затем обратно на лезвие у своего живота. Умирать с выпущенными кишками из-за тощего оборванца в планы мародера явно не входило.
Грубо фыркнув, орк отступил на шаг назад и закинул секиру на широкое плечо:
— Найди сперва добычу, из-за которой не стыдно марать топор, полукровка!
Напряжение спало. Остальные налетчики, глумливо переглядываясь и теряя интерес к пустому трактиру, гуськом потянулись вслед за вожаком к дверному проему.
— И на кой ей вообще сдался такой дохлый раб-человек? — громко проворчал один из орков, переступая через разбитый порог во двор.
Кадгар не расслышал, что именно вполголоса буркнул ему в ответ десятник, но секунду спустя снаружи донесся дружный гортанный гогот и брезгливый возглас молодого воина:
— Тьфу ты, пакость какая!
Юный маг дернулся было встать, но Гарона коротким, властным жестом приказала ему не шевелиться. Сама она бесшумно скользнула к выбитому окну и замерла там, провожая взглядом удаляющийся по дороге отряд. Лишь когда зеленокожие скрылись за поворотом подлеска, в проем легко, без единого лишнего звука перемахнул Беовульф.
— Ушли, — выдохнула полуорчиха, убирая кинжал в ножны. — Я уж опасалась, что десятник одумается и решит смыть позор кровью, но сегодня ночью ему будет не до нас — кто-нибудь из его же молодчиков наверняка вызовет его на поединок за то, что он попятился перед ножом безродной полукровки.
— Ты провела их, как малых детей, — с одобрительным рокотом кивнул ей Беовульф, разжимая кулаки. — Будь иначе — нам пришлось бы класть всех шестерых здесь, а неподалёку отсюда идет больше полусотни их сородичей с волками. На шум боя они сбежались бы раньше, чем остыла кровь.
Кадгар со стоном сел на соломе, осторожно ощупывая наливающийся на скуле синяк и шишку на затылке:
— Со мной всё в полном порядке, друзья мои, благодарю за заботу!
Гарона обернулась к нему и с досадой покачала головой:
— Какой же ты всё-таки бледнокожий глупец, Кадгар! Опоздай я хоть на два удара сердца — этот мясник снес бы твою умную голову с плеч!
— Тебя чуть не погубил твой же язык, — сурово заметил Беовульф, протягивая магу огромную ручищу и одним рывком ставя его на ноги. — Запомни: не болтай с врагом о том, что твои руки пусты.
— Простите... Вы оба правы, — покаянно вздохнул Кадгар, морщась от боли. — Но неужели для убедительности обязательно было прикладывать меня кулаком в полную силу?
— Чтобы десятник поверил — обязательно, — усмехнулась полуорчиха, хотя в желтых глазах ее мелькнуло нечто похожее на неловкость. — Не скажу, впрочем, что мне это доставило большое удовольствие. А теперь вставай и иди.
Она отвязала от пояса связку добытых зайцев и положила их на ящик перед собой.
— В старой кухне уцелела пара закопченных чугунков и несколько клубней картофеля в углу. Натаскай воды и вскипяти на углях, пока мы с Беовульфом освежуем тушки.
— Между прочим, я тебе не раб, какие бы сказки ты ни плела своим зеленокожим знакомцам! — попытался возмутиться Кадгар.
Гарона лишь коротко, гортанно рассмеялась, обнажив клыки:
— Само собой, ученик. Но завтрак в силках сегодня добыла я, а Беовульф держал для тебя засаду за стеной. Так что кашеварить у очага — твой черед!
Разделать четверку зайцев оказалось делом нескольких минут: пока Гарона орудовала своим узким кинжалом, Беовульф, не понаслышке знакомый с охотничьим промыслом, короткими, выверенными движениями сдирал шкурки со своей пары тушек, то и дело подсказывая Кадгару, как сложить сухие ветки в разбитом очаге так, чтобы огонь не давал лишнего дыма над проваленной крышей.
Вскоре в закопченном котле уже бурлила густая, наваристая похлебка из зайчатины и мелкого картофеля, заправленная диким луком и пряными кореньями, которые Кадгар отыскал на вытоптанном огороде за трактиром, и горстью лесных грибов, собранных Гароной на обратной дороге с охоты. Прежде чем бросить грибы в кипяток, юный маг тщательно осмотрел каждую шляпку, проверяя их на ядовитость, но все они оказались совершенно чистыми и съедобными.
— В Орде незнакомую траву или плоды всегда сперва скармливают самым молодым да слабым в походе, — невозмутимо заметила Гарона, принимая из рук Беовульфа дымящуюся глиняную миску. — Если к утру не скрутит живот и не пойдет пена горлом — значит, годится и для настоящих воинов.
Подкрепившись горячим варевом и почувствовав, как в отдохнувшие мышцы возвращается бодрость, путники залили угли и вновь вышли на дорогу.
Лес вокруг тракта стоял в прежнем, неестественном оцепенении — ни птичьего пересвиста в кронах, ни шороха мелкого зверья в папоротниках, словно сама природа затаила дыхание под пятой вторгнувшихся полчищ. Беовульф вновь шел в авангарде, чутко поводя плечами и всматриваясь в каждый поворот колеи.
Около полудня, когда солнце поднялось в зенит за пеленой низких, словно испачканных сажей облаков, дорога вывела их на широкую лесную поляну, посреди которой чернели обрушенные бревна пограничной сторожевой вышки Штормграда.
И здесь они снова встретились со своими утренними знакомыми из клана Кровавой Глазницы.
Все шестеро орков лежали в примятой траве лицом вниз, раскинув руки, в том самом порядке, в каком пытались бежать к спасительной опушке. Схватка была скоротечной и безжалостной: клепаные кожаные панцири на их широких спинах были разворочены чудовищными сквозными ударами чего-то тяжелого и граненого, а у двоих налетчиков, включая утреннего говоруна, головы были снесены с плеч одним мощным, наискось положенным росчерком стали.
Гарона, ничуть не смутившись зрелищем, деловито скользнула от одного трупа к другому, привычными движениями выворачивая дорожные сумки и срезая ремни с припасами. Кадгар же нервно замер на краю прогалины, настороженно вглядываясь в темную стену деревьев.
— Так и будешь стоять столбом или поможешь собрать добро? — окликнула мага полуорчиха, сдергивая с плеч убитого десятника тяжелый походный плащ.
— Погоди немного, — глухо отозвался Кадгар. — Я лишь хочу убедиться, что те, кто так чисто уложил наших старых приятелей, не наблюдают сейчас за нами из кустов.
Гарона выпрямилась, быстро обежала взглядом кромку леса и запрокинула голову к свинцовым тучам, но ни в чаще, ни в небе не было ни движения, ни звука.
— Пусто, — констатировала она. — Я ничего не слышу.
— Эта шестерка тоже ничего не слышала, пока смерть не настигла их на бегу, — заметил подошедший Кадгар.
Беовульф тем временем опустился на одно колено возле обезглавленного тела вожака. Огромная ладонь гаута легла на развороченный край кожаного нагрудника, а затем скользнула к глубоким, четко отпечатавшимся во влажном суглинке выбоинам.
— Можешь не искать в кустах засады, маг, — рокочущим басом произнес северянин, поднимаясь во весь рост. — Их били на скаку, сверху вниз, тяжелыми рыцарскими копьями и длинными прямыми мечами. Взгляни на землю: подковы боевых коней ушли в дерн на три пальца от тяжести всадников в полных латах. Здесь прошел конный разъезд людей Штормграда. Они смяли мародеров на марше и ушли дальше на юг.
При этих словах лицо Кадгара заметно посветлело, а взгляд Беовульфа упал на лежащую в траве возле мертвых пальцев вожака массивную двулезвийную секиру — ту самую, что на рассвете смотрела в горло юному чародею.
Гаут наклонился и поднял оружие. Это была грубая, но на удивление добротная работа орочьих кузнецов: толстое древко из мореного, окованного железными кольцами дерева и широкое, тяжелое перекрестье двух полулунных лезвий из темной стали, способное одним махом разрубить пополам закованного в броню коня. Беовульф взвесил секиру в руке, сделал короткий, свистящий взмах, от которого закачалась трава на поляне, и удовлетворенно хмыкнул.
Заткнув секиру за пояс и подобрав с земли второй, короткий обоюдоострый кинжал в грубых кожаных ножнах, гаут шагнул к Кадгару и протянул клинок юноше рукоятью вперед:
— Возьми, парень. Твоя магия хороша, но в тесной свалке слово не заменит куска доброй стали у пояса.
— Значит, кордоны людей уже совсем близко, — кивнула Гарона, одобрительно глянув на вооружившихся спутников. — Тем лучше. Забирайте с тел всё, что сможете унести. Их дорожные пайки пахнут хуже падали, но силы в походе держат отменно.
Кадгар с сомнением принял тяжелый орочий нож, приладил его к ремню под мантией и задумчиво посмотрел на полуорчиху:
— Слушайте, я тут подумал...
Гарона звонко расхохоталась, качнув черными космами:
— Клянусь духами, хотела бы я знать, сколько великих бедствий у вашего народа начиналось с этих самых слов!
— Я говорю серьезно! — нахмурился молодой маг. — Мы уже вошли в полосу, которую прочесывают конные разъезды Штормграда. Медив за нами по пятам не гонится — по крайней мере, пока. Быть может, теперь нам стоит разделиться?
Гарона продолжала сосредоточенно шарить в кожаной суме одного из павших налетчиков. Вытащив оттуда еще один плотный плащ из грубой шерсти, она нащупала на дне небольшой промасленный сверток. Внутри обнаружились тяжелое стальное кресало, кусок острого кремня и плоский глиняный флакончик, доверху залитый густой, резко пахнущей маслянистой жидкостью.
— Трут и горючее масло, — удовлетворенно пояснила она, пряча находку за пазуху. — Орки любят пускать красного петуха, а с этой смесью сырое дерево вспыхивает, как сухая береста. Что же до твоей затеи разделиться... Мне эта мысль тоже приходила в голову, ученик.
— Значит, ты согласна, что так будет разумнее? — оживился Кадгар.
— Нет, — отрезала полуорчиха, поднимаясь с колен. — Сказать, что мысль приходила в голову, — не значит признать ее умной. Беда в том, что эти пограничные земли сейчас ничьи. Здесь нет единого фронта — отряды людей и разъезды Орды перемешались в один кровавый котел. Стоит нам разойтись на полсотни шагов в разные стороны, как вы с Беовульфом нарветесь на сотню воинов Кровавой Глазницы, где вам не поможет никакая сталь, а меня при первой же встрече поднимут на пики ваши славные кавалеристы, даже не став слушать. Пока мы идем втроем, у нас есть шанс выжить при любой встрече: перед орками вы снова сойдете за моих пленников и рабов, а перед людьми — я за вашу добычу.
— Перед людьми — за пленницу, — поправил ее Кадгар. — В королевствах людей не держат рабов.
— Еще как держат! — презрительно фыркнула Гарона. — Просто вы придумываете для их ошейников более красивые слова. Да и есть еще одна загвоздка: я слишком долго не присылала Гул'дану вестей из Каражана. Если мы столкнемся с его лазутчиками, мне придется сказать, что старый чародей держал меня в каменном мешке, а при побеге я сумела захватить его ученика и телохранителя как живые трофеи.
— Полагаешь, старый чернокнижник купится на такую уловку? — усомнился юноша.
— Не знаю, — тяжело вздохнула Гарона. — Гул'дан видит ложь насквозь. Скорее всего, мне снесут голову раньше, чем я успею открыть рот и рассказать ему о демоне внутри Хранителя. Так что на сей раз моя ставка целиком на ваш бледнокожий народ, маг.
Беовульф молча кивнул, соглашаясь с раскладом лазутчицы:
— В бою и в походе щит соседа бережет твою грудь лучше собственного. Втроем мы вышли из колдовской башни — втроем дойдем и до палат вашего конунга.
Гарона благодарно скользнула взглядом по суровому лицу гаута, а затем обвела глазами усеянную трупами поляну:
— Тогда помогите мне сделать еще одно последнее дело перед уходом. Нужно стащить все тела к обломкам вышки, завалить их сушняком и предать огню. Лишнее железо прикопаем в бурьяне, но павших воинов должно сжечь по обычаю.
Кадгар тревожно нахмурился, оглядываясь на дорогу:
— Ты в своем уме, Гарона?! Если конный разъезд людей всё еще кружит в окрестных лесах, столб черного дыма приведет их сюда раньше, чем прогорят угли!
— Знаю, — тихо, но непреклонно ответила полуорчиха, глядя на застывшие в траве зеленые тела. — И всё же так будет правильно. Скажи мне по совести, Кадгар: если бы мы вышли на поляну и нашли здесь изрубленные тела твоих соплеменников, разве ты бросил бы их на растерзание воронам и диким псам, не предав земле?
Кадгар плотно сжал губы, не найдя, что возразить, а Беовульф без единого лишнего слова шагнул к телу огромного десятника.
Для гаута слова полуорчихи не требовали ни пояснений, ни оправданий. На его далекой северной родине погребальный костер был священным правом каждого мужа, павшего с оружием в руках, — будь то верный друг или заклятый враг. Оставить воина гнить в чистом поле без огня и тризны значило оскорбить сами небеса. Легко, словно охапки хвороста, Беовульф подхватил за ремни сразу две тяжелые, закованные в жесткую кожу туши и понес их к рухнувшим опорам сторожевой вышки.
Пристыженный Кадгар молча ухватил за сапоги самого дальнего налетчика и вместе с Гароной поволок его следом. Втроем, благодаря титанической силе гаута, который голыми руками ворочал рухнувшие дубовые балки вышки, они управились меньше чем за час. Когда высокий курган из бревен и сухого валежника был сложен поверх шести тел, Гарона выплеснула на древесину горючее масло из найденного флакона и высекла искру кресалом.
Пламя с жадным ревом взметнулось к небу, мгновенно охватив сухую сосну и посылая к низким облакам густой, смолистый столб черного дыма.
— Долг отдан, — глухо произнес Беовульф, глядя на разгорающийся костер. — Теперь уходим, и быстро.
— Разве люди не прискачут на этот дым? — спросила Гарона, накидывая на плечи трофейный плащ.
— Непременно прискачут, — отозвался Кадгар, кутаясь в свою обнову и ускоряя шаг под сенью деревьев. — Издалека увидят погребальный костер и решат, что на поляне хозяйничает целый отряд орков, который чувствует себя настолько вольготно, что не боится жечь костры среди бела дня. Лично я предпочел бы встретиться с нашими всадниками там, где мне дадут открыть рот для объяснений, а не поднимут с ходу на копья из-за дымовой завесы!
Следующие два дня слились в бесконечный, изматывающий переход по разоренным окраинам королевства. Гарона ничуть не преувеличила насчет орочьих дорожных припасов: сухие пайки налетчиков представляли собой тошнотворное, вязкое месиво из застывшей черной патоки, дробленых орехов и каких-то жестких, жилистых волокон — Кадгар готов был поклясться всеми книгами Даларана, что жевал вяленую крысятину. Даже неприхотливый к походной пище Беовульф морщил нос, запивая эту дрянь родниковой водой, однако сил и сытости эта чудовищная смесь действительно придавала на целый день пути.
Вековые леса постепенно расступились, сменившись широкими, открытыми ветрам равнинами и золотыми нивами созревшей пшеницы. Земля здесь не была выжжена, но запустение царило повсюду: тяжелые колосья осыпались на корню, некому было выйти с серпами в поле, двери просторных амбаров болтались на одной петле, а брошенные крестьянские дома смотрели на дорогу пустыми глазницами окон. Всё чаще у обочин попадались как черные круги орочьих кострищ, так и наспех насыпанные курганы, увенчанные пробитыми шлемами и обломками копий штормградских дозорных.
На открытой местности идти стало куда опаснее — теперь беглецам приходилось жаться к густым живым изгородям, межевым канавам и зарослям терновника.
На третью ночь, когда они укрылись на ночлег за каменной оградой покинутой сыроварни у подножия пологого увала, земля вдруг глухо загудела от сотен тяжелых шагов. Затаившись в густой тени под навесом, Беовульф, Кадгар и Гарона в безмолвном напряжении следили за тем, как по гребню холма на фоне багрового заката бесконечной черной змеей катится на север походная колонна Орды.
Сотня за сотней шли широкоплечие пехотинцы, ощетинившиеся пиками и рогатыми шлемами; по флангам трусили матерые, ростом с доброго теленка варги со всадниками на спинах, а следом рабы и упряжки волочили громоздкие осадные катапульты, чьи деревянные рамы были густо размалеваны белой краской в виде оскаленных черепов и крылатых змеев.
Гарона, лежавшая у края ограды рядом с мужчинами, презрительно скривила губы и тихо фыркнула:
— Безмозглые глупцы!
Кадгар с недоумением повернул к ней голову, а Беовульф нахмурился, оценивая растянутый строй.
— Они идут по самому гребню без боковых дозоров и разведки, как на параде, — шепотом пояснила полуорчиха. — Раз мы видим их во всех подробностях отсюда, значит, и конные дозорные твоих соплеменников уже давно пересчитали их по головам с соседних высот. У этого сброда нет ни вождя с головой на плечах, ни толковой цели — скорее всего, осколки Пылающего Клинка или мелких кланов, которые просто бредут наугад, ища, с кем бы сцепиться в сече и сложить головы в красивой резне.
— А я гляжу, ты не слишком-то высокого мнения о доблести своего народа, — тихо заметил Кадгар.
— Я вообще невысокого мнения о любом народе по обе стороны врат, — глухо отозвалась Гарона, опуская подбородок на скрещенные руки. — Орки плюют мне вслед из-за светлой кожи и тонкой кости, люди готовы прикончить на месте за клыки и зеленую кровь... А единственный человек во всем мире, который говорил со мной на равных и которому я осмелилась поверить, оказался сосудом для древнего демона.
— Ну, положим, рядом с тобой сейчас идут еще двое людей, — мягко возразил Кадгар, стараясь скрыть, что слова спутницы задели его за живое.
Гарона криво усмехнулась в сумерках:
— Верно. Ты да великан. Вам обоим я доверяю свою спину. Но когда я слушала Медива в башне... я ведь взаправду верила, что он стоит выше всей этой слепой грызни! Могущественный, мудрый, беспристрастный судья... А на деле — лишь очередной безумец, одержимый жаждой власти. Видать, такова моя доля от рождения — быть безвольной пешкой в руках полоумных кукловодов. Как там кричал старик своей матери в видении? Фигура на отведенной ей клетке?
— Человек играет лишь ту роль, которую выбирает для себя сам, Гарона, — твердо сказал Кадгар. — Даже сам Медив, пока демон не подмял его до конца, боролся именно за это право выбора.
— Думаешь, в нем еще оставался собственный разум, когда он говорил с нами? — с сомнением покосилась на него полуорчиха.
— Уверен в этом, — кивнул юноша. — И сдается мне, тебе самой хочется в это верить не меньше моего.
— Всякому живому существу ведом страх перед незримой уздой, женщина, — негромко, но веско вступил в разговор Беовульф, не сводя прищуренных глаз с уходящего за перевал хвоста орочьей колонны. — В моем краю сказители поют о Вирде — неумолимом полотне Судьбы, что плетут от начала времен, и о воле Всевышнего Творца, правящего миром. Но судьба — не клетка для труса. Человек не выбирает, в какой час и какое чудовище выйдет к нему из ночной топи, но он всегда волен выбрать, встретить ли смерть на коленях или шагнуть ей навстречу со сталью в руке. Пока ты сама направляешь свой клинок, ты ничья не рабыня и ничья не пешка.
Гарона долго смотрела на суровый профиль гаута, очерченный багровым отсветом заката, а затем задумчиво кивнула:
— Быть может, ты и прав, воин. Когда я была лишь глазами и ушами Гул'дана, мир казался простым и понятным. А теперь всё смешалось: где свои, где чужие, за чью правду лить кровь... Вам двоим куда проще — ваша плоть и ваша верность не разорваны пополам между двумя мирами.
Ни Кадгар, ни Беовульф не нашлись, что ответить на эту горькую исповедь. А час спустя далеко на севере, у самого края чернильного горизонта, куда ушла беспечная орочья колонна, ночные тучи вдруг набрякли тусклым, пульсирующим багровым заревом, словно над землей занимался ложный рассвет. Безрассудные искатели смерти нашли тех, кого искали: ветер донес до старой сыроварни глухую, едва различимую дрожь боевых барабанов, вспышки далеких молний и отголоски яростной сечи, похожие на ворчание уходящей грозы.
Миновало еще два дня пути. Теперь дорога вела их сквозь настоящие поселения и небольшие торговые городки с мощеными рыночными площадями. Пожары пощадили здешний камень и черепицу — дома стояли целыми, но совершенно безжизненными, точно декорации после ухода ярмарки. Жители бежали отсюда в страшной спешке под защитой королевских войск, а мародеры Орды уже успели пройтись по лавкам, оставив после себя лишь выбитые двери, рассыпанную по брусчатке муку да гулкое эхо собственных шагов.
В одном из таких вымерших городков Кадгар присмотрел приземистую купеческую лавку на углу площади. Полки внутри, разумеется, были выметены подчистую, однако в деревянном коробе у целого очага обнаружилась охапка сухих березовых поленьев, а в темном подполье за пустыми бочками юноша с торжеством нащупал забытый мешочек со сморщенным картофелем и связку золотистого лука. После трех дней на орочьей падали с патокой эта скромная находка показалась всем троим настоящим королевским пиром.
Пока Кадгар возился с кремнем, разводя небольшой огонь в камине, Гарона подхватила медный котелок и отправилась к каменному колодцу посреди городской площади, а Беовульф вышел в смежный внутренний дворик, где под навесом брошенной кузницы приметил круглое точило — лезвие трофейной секиры требовало правки перед дорогой в столицу.
Маг как раз нарезал лук орочьим кинжалом, размышляя о том, сумеют ли войска короля Ллейна пробиться к Черным Топям и разрушить Темный Портал, отрезав Орду от подкреплений из Дренора, когда тишину мертвого городка внезапно разорвал резкий лязг обнажаемой стали, топот множества кованых сапог и яростные мужские крики.
— Гарона! — выдохнул Кадгар, бросая нож и кидаясь к распахнутой двери лавки.
В то же мгновение со двора кузницы, перемахнув через низкий плетень с тяжелой секирой наперевес, на улицу вылетел Беовульф.
Картина, открывшаяся им у колодца в центре площади, не оставляла времени на раздумья. Десяток пеших ратников в синих накидках с золотым львом Штормграда взяли полуорчиху в тесное кольцо, выставив вперед широкие мечи. Застигнутая врасплох у самой воды Гарона не сдалась без боя: один из солдат, бледный как полотно, сидел у каменного сруба, зажимая ладонью глубоко распоротое предплечье, из которого сквозь пальцы хлестала алая кровь. Но силы были слишком неравны — двое дюжих пехотинцев уже скрутили лазутчицу за руки, выбив ее длинный кинжал на брусчатку, а широкоплечий сержант с нашивками на рукаве с размаху ударил пленницу латной перчаткой по лицу.
— Где остальные твари, зеленая падаль?! — рявкнул сержант, замахиваясь для нового удара. — Сколько вас в городе?!
Из разбитого угла рта Гароны потекла густая струйка темной, лилово-черной крови, но она лишь молча оскалила клыки.
— Не смейте трогать её! — во весь голос закричал Кадгар, выбегая на площадь.
Не тратя ни секунды на уговоры, юный маг на бегу сплел короткую формулу и выбросил вперед раскрытую ладонь. Прямо вокруг головы Гароны, словно маленькое ослепительное солнце, беззвучно взорвался шар чистейшего белого света.
Вспышка застала пехотинцев врасплох. Двое солдат, державших полуорчиху, с руганью отшатнулись, зажимая ослепленные глаза руками, и Гарона кулем рухнула на каменные плиты у колодца. Сержант попятился, закрываясь локтем от нестерпимого сияния, но уже через мгновение на площадь, подобно сходящей с гор лавине, ворвался Беовульф.
Гаут прекрасно видел золотых львов на груди ратников — это были воины того самого королевства, чьих детей он защищал в лесу, и проливать их кровь он не желал. Но и отдавать на расправу женщину, которая делила с ними хлеб и прикрывала их спины в бою с демоном, было бесчестьем. В два гигантских прыжка преодолев площадь, Беовульф без замаха, одним мощным толчком широкого плеча и древка секиры смел с пути обоих стражников, стоявших над Гароной, отшвырнув их на добрый десяток футов по брусчатке, и тяжело встал над упавшей спутницей, загораживая ее своим исполинским телом.
Кадгар тут же подскочил и встал плечом к плечу с гаутом.
— Жива?.. — коротко бросил Беовульф, не сводя ледяного взгляда с оправляющихся от вспышки пехотинцев.
— Удивлен?.. — криво усмехнулась разбитыми губами Гарона, тяжело дыша на камнях у его сапог. — Дай только дух перевести...
— Лежи и не тянись к ножу, — вполголоса велел ей Кадгар и, шагнув вперед, властно рявкнул на проморгавшегося командира отряда: — Кто старший над этими людьми? Вы?!
Пехотинцы Штормграда тем временем опомнились от первого испуга и сомкнули строй, выставив клинки против странной парочки — юнца в пыльной даларанской мантии и полуобнаженного под орочьим плащом гиганта с двулезвийной секирой в руках.
— А вы еще что за птицы, чтобы вставать поперек дороги королевскому дозору?! — яростно огрызнулся сержант, вытирая слезящиеся глаза. — Парни, уберите обоих с дороги!
— Стоять на месте! — голос Кадгара прозвенел с такой уверенной силой, что солдаты, уже видевшие его колдовство и глядевшие снизу вверх на грозную громаду Беовульфа, невольно замялись после первого же шага. — Я Кадгар, ученик и посланник Хранителя Медива, друга и союзника вашего короля Ллейна! А этот воин — Беовульф, о котором известно самому Главнокомандующему! У меня важнейшие вести для трона. Немедленно проводите нас всех в Штормград!
Сержант смерил их обоих недоверчивым, злым взглядом и хрипло расхохотался:
— Ученик Медива?! Ну конечно, а я тогда сам лорд Андуин Лотар! Любой дурак в королевстве знает, что чародей из южной башни сроду не держал при себе никаких учеников! А эта зеленокожая тварь у ваших ног, стало быть, ваша лучшая подружка?
— Она не подружка, — сбившись с надменного тона, торопливо пояснил Кадгар. — Она... моя пленница! Мы ведем ее в столицу для допроса у командования!
— Сказки будешь рассказывать на виселице, парнишка! — сплюнул сержант. — Мы взяли эту тварь у колодца одну, без веревок на руках и с ножом, которым она едва не отвалила руку моему человеку, а вас двоих и близко не было видно! Сдается мне, ваша пленница давно гуляет сама по себе, а вы ей прислуживаете! К тому же зеленокожие выродки в плен не сдаются — они подыхают на месте!
— Только троньте ее, и пеняйте на себя! — вскрикнул Кадгар, вскидывая правую руку; на кончиках его полусогнутых пальцев с сухим треском заплясали багровые язычки живого пламени.
— Ты играешь со смертью, колдун! — взревел сержант, поднимая меч. — Ребята, рубите орчиху на месте! И этих двоих вяжите, а станут буянить — на сталь!
Кольцо пехотинцев резко сжалось. Двое крайних солдат, обойдя Беовульфа сбоку, рванулись к лежащей у колодца Гароне; та попыталась отползти к срубу, но один из ратников с размаху пнул её кованым носком сапога под ребра и занес короткий меч для добивающего удара.
Дальнейшее заняло не больше двух ударов сердца.
Беовульф с коротким, громовым рыком шагнул наперерез занесенному клинку. Древко его тяжелой секиры со свистом описало полукруг и врезалось солдату прямо в стальной нагрудник с такой сокрушительной мощью, что пехотинца оторвало от земли и швырнуло спиной на булыжники в пяти шагах позади, выбив из легких весь дух. В ту же секунду Кадгар, не в силах больше сдерживать гнев, сорвал с пальцев сгусток огня и метнул его прямо под ноги сержанту. Огненный шар с треском разорвался о наколенник командира — тот истошно взвыл от боли и рухнул в пыль, схватившись обеими руками за обожженную ногу.
— Остановитесь сейчас же, безумцы! — сквозь зубы выкрикнул побледневший Кадгар, а Беовульф перехватил секиру поперек груди, готовый в одиночку смять оставшуюся восьмерку меченосцев, если те не одумаются.
— Убейте их! — захлебываясь яростью и болью, заорал с земли сержант, тыча окровавленной перчаткой в сторону мага и гаута. — Изрубите их всех в куски!
Солдаты, перекошенные страхом и яростью, синхронно подались вперед, поднимая клинки для последнего броска — но в этот миг каменная брусчатка площади задрожала от тяжелого, слитного грохота десятков кованых копыт.
— Стойте! Оружие к ноге! — раскатился над площадью глубокий, властный голос, слегка приглушенный сталью опущенного забрала.
Из главной улицы на рыночную площадь вылетел конный отряд и в мгновение ока взял свалку у колодца в широкое полукольцо. Двадцать тяжеловооруженных всадников на рослых бронированных скакунах — настоящая рыцарская гвардия Штормграда, против которой в открытом поле не устояли бы ни заклинания уставшего ученика, ни, возможно, даже титаническая мощь гаута.
Во главе конницы на могучем вороном жеребце восседал широкоплечий воин в иссеченных старыми ударами полных латах и массивном закрытом шлеме. Увидев выгравированного на его нагруднике золотого льва и знакомый двуручный меч у седла, Беовульф медленно опустил лезвие своей секиры к земле и расправил плечи.
Кадгар же, не узнав всадника за опущенным забралом, опрометью бросился к переднему коню:
— Господин командир! Остановите ваших людей, ради всего святого! Я ученик Хранителя Медива из Каражана!
— Я прекрасно знаю, кто ты такой, — спокойно ответил предводитель из-под глухого шлема и повернул голову к замершим у колодца пехотинцам: — Отставить бой! Мечи в ножны! Полуорчиху держите под присмотром, но пальцем не трогать!
Пехотинцы беспрекословно вытянулись в струнку, помогая подняться стонущему сержанту, а Кадгар, судорожно сглотнув подступивший к горлу ком, выпалил на одном дыхании:
— Эта женщина — моя пленница, милорд, а у нас с Беовульфом важнейшие сведения о войне для самого короля Ллейна! Мне необходимо как можно скорее увидеть Главнокомандующего — лорда Андуина Лотара!
Закованный в сталь всадник медленно поднял латную рукавицу и с легким металлическим лязгом откинул забрало шлема, открывая изрезанное морщинами, смертельно усталое лицо с густой седеющей бородой и цепкими серыми глазами.
— Это нетрудно устроить, паренек, — усмехнулся Андуин Лотар, переводя взгляд с потрясенного ученика на спокойно кивнувшего ему Беовульфа. — Совсем нетрудно.

— Нет! — отчаянный крик Кадгара разорвал давящую тишину, и натянутая до предела нить заклинания лопнула со звоном перетянутой тетивы.
Багровое небо умирающего Дренора, растрескавшаяся земля под коленями Гул'дана и бледное, искаженное торжеством лицо Хранителя схлопнулись в одну ослепительную точку и мгновенно погасли. Видение исчезло без следа. В зале вновь воцарился тусклый, холодный полумрак.
Кадгар тяжело, судорожно хватал ртом воздух. Откат прерванных чар ударил по его нервам подобно раскаленному молоту: в ушах стоял пронзительный, тонкий звон, а перед глазами расплывались мутные багровые круги. Колени юноши подогнулись, и он бессильно рухнул на каменные плиты.
Несколько долгих мгновений было слышно лишь его прерывистое, сиплое дыхание.
— Медив... — первой нарушила молчание Гарона. Голос полуорчихи звучал глухо, почти сдавленно, словно невидимая удавка перехватила ей горло. Она стояла у самой кромки рассыпанных самоцветов, не сводя расширенных желтых глаз с пустого пространства над кругом. — Старик. Этого не может быть.
— Это может быть, — хрипло выдохнул Кадгар, упираясь дрожащими ладонями в холодный камень пола. Внутри него словно ворочался клубок ледяных змей, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание о человеке, которым он еще недавно восхищался. Разум ученика отчаянно противился увиденному, пытался найти оправдание, лазейку, ошибку в плетении, но холодная логика мага Кирин-Тора уже вынесла приговор.
Беовульф не проронил ни звука. Огромный гаут медленно опустил руки, до того скрещенные на широкой груди, и шагнул к центру зала. Его лицо словно высекли из серого утеса, а в глазах застыла такая лютая, первобытная стужа, от которой становилось трудно дышать.
Для воина в увиденном не было места ни сомнениям, ни жалости. Не было греха чернее и омерзительнее, чем предательство собственного рода. Человек, поставленный стражем у порога, сам отворил засов перед ночными тварями и указал им путь к колыбелям и очагам. Каждая сожженная мыза, каждый растерзанный варгами всадник капитана Рикарда, каждая капля крови, пролитая на лесных дорогах, лежали на руках хозяина этой башни.
— Нет, — упрямо, почти яростно покачала головой Гарона, пятясь от круга. — Это ошибка. Видение было ложным! Мы искали одно, а башня подсунула нам мороку. Ты сам говорил, мальчик, что Каражан любит играть с чужим разумом!
— Это не тот случай, — глухо отозвался Кадгар, с трудом преодолевая дурноту. — Я знаю голос своего учителя. И я знаю его лицо. Всё было слишком реальным, чтобы оказаться ложью…
— Возможно, это просто предупреждение о том, что лишь может случиться? — не сдавалась полуорчиха, цепляясь за последнюю соломинку.
— Вспомни библиотеку! — в голосе Кадгара прорезалось неподдельное отчаяние. — Подумай сама: вот почему охранные печати Каражана оставались нетронутыми после того, как на нас напала та тварь! Никто не взламывал защиту снаружи. Предатель уже находился внутри башни. Он сам призвал демона и сам же натравил его на нас!
— Колдун лгал нам в глаза, — низким, рокочущим басом произнес Беовульф. Каждое его слово падало тяжело, будто могильная плита. — Он знал, что тварь была из плоти и адского огня. И он знал, кто отворил врата в топях. Ваш Хранитель — клятвопреступник.
— Но это не похоже на него! — резко возразила Гарона, поворачиваясь к исполину. В ее голосе вдруг прорезалась странная, совсем не свойственная хладнокровной лазутчице надломленность. — Вы не разговаривали с ним столько, сколько я! Может быть, это какая-то колдовская подделка, чужая личина...
Кадгар с удивлением посмотрел на неё. Голос Гароны дрожал, а в широко распахнутых желтоватых глазах стоял неприкрытый, почти детский ужас, смешанный с влагой непролитых слез. За эти дни в мрачной башне старый маг стал для вечной изгнанницы единственным существом, видевшим в ней не уродливую полукровку и не бездушное орудие, а равного собеседника. Она отчаянно, всем существом хотела верить, что человек, проявивший к ней участие, не был тем чудовищем из видения.
Беовульф встретился с ней суровым взглядом и мрачно нахмурился. Воин понимал природу этой боли — горше всего узнавать о подлости того, чью руку ты считал дружеской.
— Быть может, в твоих словах и есть крупица правды, — медленно проговорил Кадгар, которому хотелось верить в невиновность наставника ничуть не меньше. — Возможно, учитель вел какую-то двойную игру и пытался обмануть Гул'дана, заманивая орков в ловушку? Или башня всё же показала нам искаженный слепок грядущего...
Теперь уже Гарона обреченно покачала головой, и плечи ее опустились.
— Нет, Кадгар, ты прав. Я знаю Гул'дана. И я знаю этот его взгляд — взгляд побитого шакала перед более крупным хищником. Это уже случилось. Именно после этого сговора он привел кланы к вратам и погнал нас через разлом. Это была их первая встреча. Но во имя всех духов... зачем Медиву понадобилось приводить Орду в Азерот?
— Зато теперь ясно, почему он не торопится помогать Андуину Лотару и отмахивается от писем из столицы, — горько усмехнулся юный маг, тряхнув головой.
Разрозненные куски мозаики с пугающей быстротой складывались в его уме в единую картину. Странные многодневные отлучки Хранителя, его полное равнодушие к донесениям о горящих деревнях, вспышки слепой ярости, изнурение после тайных отлучек и даже то, с какой легкостью он впустил в свою святая святых лазутчицу врага. Мысль Кадгара вдруг метнулась дальше: он настороженно скользнул взглядом по самой Гароне. Если Медив с самого начала был в сговоре с чернокнижником орков, то какую роль в этом замысле отвели ей? Была ли она слепой пешкой в чужих руках или знала больше, чем говорила?
— Гадать попусту — дело книжников, — жестко оборвал их метания Беовульф. Его огромная рука легла на спинку ближайшего дубового стула; пальцы сжались так, что старое дерево сухо треснуло. — Враг назван. Нам нужно решить, как держать перед ним ответ.
— Мы не можем осудить его на основании одного лишь видения! — воскликнул Кадгар, хотя в голосе его уже не было прежней твердости. — Он ведь Хранитель Тирисфаля! Мы должны выяснить, почему он оказался там и чего добивался!
— Значит, придется спросить его самого, — глухо произнесла Гарона, и рука ее привычно легла на рукоять кинжала под плащом. — Вот только как задать такой вопрос тому, кто одним словом приковал к месту даже нашего великана?
Кадгар открыл было рот, чтобы ответить, но слова застряли у него в горле.
Из темного сводчатого коридора за распахнутыми дверями донесся размеренный звук шагов, а следом — спокойный, чуть насмешливый голос:
— О чем шумим?
В зале словно разом вымерз весь воздух. Сердце Кадгара пропустило удар и забилось где-то в самом горле, а во рту мгновенно пересохло, будто он наглотался дорожной пыли. Беовульф с грацией матерого волка сместился на полшага вперед, заслоняя собой мага и поворачиваясь грудью к проему.
Медив вывернул из-за угла и неспешно остановился на пороге обеденного зала.
Кадгар во все глаза вглядывался в фигуру наставника, лихорадочно ища хоть малейший признак перемены — в осанке, в линиях изможденного лица, в наклоне головы или тембре голоса. Хоть что-нибудь, что выдало бы в нем надменного кукловода в темном капюшоне, повелевавшего судьбами целых народов под кровавым небом Дренора. Но ничего этого не было. Перед ними стоял прежний Медив: уставший, чуть ссутулившийся под грузом своих бесконечных трудов, в привычной домашней мантии, пахнущей старым пергаментом и травами.
— Что это вы здесь затеяли в такой час? — поинтересовался старый маг, недовольно топорща густые седые брови и оглядывая сдвинутые к стенам столы.
Кадгар мучительно пытался выдавить из онемевшего языка хоть одну связную фразу, но Гарона среагировала быстрее.
— Твой ученик показывал нам заклинание, над которым сейчас работает, — произнесла она, и лишь чуткий слух Беовульфа уловил, как едва заметно дрогнул на последней ноте её низкий голос.
Медив снисходительно хмыкнул, качнув головой:
— Еще одно из твоих видений, Кадгар? Право же, в Каражане и без твоих неуклюжих потуг не протолкнуться от призраков прошлого. Ну да ладно. Оставляйте свои игрушки и ступайте за мной, да поживее — нас ждет работа. Все трое.
Тон его был ровным, буднично-властным — голос строгого учителя, журящего нерадивых подмастерьев. Привычка подчиняться сработала в Кадгаре раньше рассудка: он инстинктивно подался вперед, собираясь переступить линию толченых камней, но в то же мгновение жесткие пальцы Гароны больно впились ему в локоть, а тяжелая, как кузнечная наковальня, ладонь Беовульфа легла на плечо, пригвождая к месту.
— Тени, — едва слышно, одними губами прошипела полуорчиха.
— Смотри под ноги колдуну, — тихо, подобно отдаленному рокоту грома, проговорил Беовульф, не сводя прищуренных глаз с порога.
Кадгар моргнул и перевел взгляд вниз, на каменные плиты у сапог наставника.
Лицо Медива уже начинало темнеть от нетерпения и неодобрения. Он стоял прямо, широко расправив плечи, залитый ровным светом магического светильника.
А за его спиной на камнях лежали две тени.
Одна, длинная и четкая, падала строго по законам природы — в сторону, противоположную светильнику. Но вторая... Вторая тень, густая, угольно-черная и пугающе плотная, росла из-под пяток Хранителя совсем под другим углом, изгибаясь вбок по стене коридора. У нее не было источника света. И очертания этого второго силуэта были шире, массивнее человеческих, а над теневым челом явственно угадывались изгибы тяжелых, уходящих к сводам рогов.
По спине Кадгара прокатилась волна ледяного пота. Он замер, не в силах сделать ни шагу, а раздражение на лице Медива тем временем сменилось грозовой тучей.
— В чем дело, мальчишка? — голос мага отвердел, обретая опасный металлический звон. — Я неясно выразился?
— Мы... мы должны здесь немного прибраться, учитель, — выдавил Кадгар, отчаянно пытаясь придать голосу непринужденность, хотя каждое слово царапало пересохшую глотку. — Мы рассыпали кварц и сдвинули мебель. Не стоит задавать Мороузу лишнюю работу на ночь глядя. Идите вперед, мы догоним вас через несколько минут.
— Торговаться со мной не входит в обязанности ученика! — рявкнул Медив, и пламя в ближайших светильниках испуганно метнулось в стороны. — Подойди сюда. Сейчас же!
Никто не шелохнулся. Лишь Беовульф чуть повернул корпус, полностью закрывая собой Кадгара с левого фланга, а его пальцы медленно сжались в кулаки.
— Почему он не входит в зал? — быстро шепнула Гарона, не отрывая взгляда от порога.
«И верно, почему он топчется у дверей?» — лихорадочно подумал Кадгар, но вместо ответа решился на отчаянный шаг. Бежать было некуда — единственный выход из обеденного зала блокировал сам Хранитель. Оставалось лишь сбросить маски.
— Можно один вопрос, учитель? — громко спросил юноша.
— Что там еще за глупости?! — прорычал старый маг, подаваясь вперед.
— Зачем вы приходили в сновидения к орку Гул'дану? — голос Кадгара звенел в гулкой пустоте зала, перекрывая треск магических огней. — Зачем вы открыли врата и показали оркам дорогу в наш мир?!
Лицо Медива мгновенно исказилось, а его горящие яростью глаза метнулись поверх плеча ученика, впиваясь в Гарону.
— Вот как... — процедил Хранитель сквозь зубы. — Не знал, что Гул'дан поделился со своей ручной полукровкой столь сокровенными вещами. Чернокнижник не произвел на меня впечатления глупца или пустозвона.
Гарона невольно качнулась назад от чудовищного давления этого взгляда, но Беовульф и Кадгар стояли рядом, не давая ей отступить в тень.
— Я ничего не знала, — твердо ответила она, обнажая клыки. — До сегодняшней ночи.
Медив презрительно фыркнул, взмахнув полой мантии:
— Это мало что меняет. А теперь живо идите сюда! Все трое!
— Ты не ответил, колдун, — рокочущий голос Беовульфа ударил под каменные своды с силой боевого тарана. Гаут выпрямился во весь свой исполинский рост, глядя на Хранителя сверху вниз без тени страха. — Ты впустил зеленокожих убийц в эти земли. Ты обрек женщин и детей на резню. Зачем ты показал оркам дорогу сюда?!
— Не смейте пререкаться со мной в моем собственном доме! — взревел Медив так, что со столов со звоном посыпалась глиняная посуда. — Кто вы такие, чтобы требовать от меня отчета?!
— Зачем вы привели орков в Азерот, учитель?! — выкрикнул Кадгар, и в его срывающемся голосе прозвучала последняя, отчаянная мольба ученика, все еще надеющегося услышать хоть какое-то разумное объяснение.
— Это не твоего ума дело, щенок! — лицо Медива сделалось пепельно-серым, скулы заострились, словно прорывая кожу, а глаза налились нестерпимым, слепящим синим пламенем, в котором теперь проглядывали зеленые нотки. — Ты подойдешь ко мне или нет?! Живо!
Кадгар выпрямился. Дрожь в его руках внезапно прошла, сменившись ледяным спокойствием обреченного.
— Со всем моим почтением, господин, — отчеканил он, и слова его прозвучали сухо и резко, словно удары стилета, — нет. Я этого не сделаю.
Медив взорвался.
— Ах ты, неблагодарный мальчишка! Да я тебя... — взревел Хранитель и широким, стремительным шагом переступил порог обеденного зала.
В то же мгновение воздух перед ним с оглушительным треском раскололся.
Ослепительный сноп бело-розовых и фиолетовых искр взметнулся от самого пола до потолка, вставая между магом и троицей незримой, гудящей стеной. Медив на полном ходу врезался в эту преграду, пошатнулся, словно получив удар бревном в грудь, и с хриплым проклятием отшатнулся назад, прикрывая глаза руками от слепящего ливня света.
— Что это?! — выдохнула Гарона, припадая на одно колено и выхватывая из ножен зазубренный кинжал.
— Охранный круг! — резко ответил Кадгар, сам едва веря в происходящее. — Внешний контур, который мы насыпали перед вызовом видения! В Даларане его всегда чертят при подобных чарах, чтобы обезопасить мага от случайного вторжения демонов из Пустоты. Порождение тьмы не может переступить эту черту!
Гарона медленно перевела потрясенный взгляд с искрящейся линии толченого кварца на фигуру у дверей.
— Но если твой круг держит только демонов... то почему он остановил Медива? Если только... — полуорчиха осеклась, не решаясь произнести страшную догадку вслух. — Нет. Скажи мне главное, маг: этот узор удержит его надолго?
Кадгар посмотрел на тонкую, неровную дорожку крошки на плитах пола. В памяти мгновенно всплыли старые уроки в башнях Кирин-Тора: малейшая брешь, одна упавшая поперек линии соломинка могла разрушить даже самое совершенное защитное плетение. А перед ними сейчас стоял не мелкий бес из Круговерти, а человек, сосредоточивший в своих руках мощь тысячелетнего ордена. Вихрь сырой, сокрушительной энергии уже закручивался вокруг фигуры Хранителя, заставляя камни под ногами мелко дрожать.
Юноша мрачно покачал головой.
В то же время Хранитель тяжело шагнул вперед, вдавливая сапог в самую кромку кварцевой линии. Защитный барьер взвыл на высокой, режущей уши ноте, прогибаясь под чудовищным напором его воли.
— Я полагал, что верность еще хоть чего-то стоит в этом прогнившем мире! — пророкотал Медив, и голос его вдруг раздвоился: сквозь знакомый баритон старого чародея прорезался низкий, грохочущий, словно обвал в преисподней, гул.
Невидимая стена охранного круга затрещала, рассыпаясь каскадами колючих молний. Медив шел сквозь них напролом, вытянув перед собой руки и буквально раздирая защитное плетение голыми пальцами. Искры жгли его одежду и плоть, но он не замечал боли. Огненные всполохи подпалили его густую бороду, и едкий черный дым взметнулся над головой мага, скручиваясь у висков в пугающе четкое подобие двух массивных витых рогов.
Сердце Кадгара рухнуло в ледяную пустоту. Сквозь искаженные яростью черты учителя он явственно увидел иной лик — исполинский, сотканный из древней ненависти и нестерпимого пламени образ, проступающий сквозь человеческую плоть, как сквозь тонкий пергамент. Тот самый образ, которому принадлежала вторая тень!
— Он идет насквозь! — крикнула Гарона, отступая к массивным столам.
— И пройдет! — сквозь зубы выдохнул Кадгар, чувствуя, как жар от разрываемого круга опаляет лицо. — Он тратит колоссальную мощь, чтобы смять заклятие, но он Хранитель Тирисфаля! В этом мире нет преграды, которую он не смог бы сокрушить!
— Тогда не стой столбом, уводи нас отсюда! — в голосе полуорчихи впервые зазвучала неприкрытая паника загнанного в угол зверя.
— Единственный выход из зала — за его спиной! — в отчаянии отозвался юноша.
Гарона лихорадочно метнула взгляд по глухим каменным стенам трапезной.
— Тогда пробей стену своей магией! Сотвори другой выход!
Кадгар лишь беспомощно качнул головой: монолитная кладка Каражана, насквозь пропитанная чарами со времен возведения башни, выдержала бы и удар осадного орудия, не говоря уже о его скромных силах.
Беовульф тем временем действовал без лишних слов. Понимая, что отступать некуда, гаут шагнул к опрокинутому дубовому столу и с глухим рыком оторвал от него тяжелую, окованную железными полосами столешницу, используя ее как исполинский ростовой щит и таран одновременно.
— Твори свое колдовство, парень! — громогласно рявкнул Беовульф, вставая между наступающим Хранителем и своими спутниками. — Если это чудовище прорвется сюда, я задержу его, пока вы будете прорываться к дверям!
— Нет, Беовульф, против этой силы сталь и мышцы не помогут! — выкрикнул Кадгар, глядя на то, как окутанная дымом и молниями фигура Медива вырастает в проеме, заполняя собой всё пространство. — Но я попробую... попробую кое-что иное!
Озарение ударило в разум юного мага, словно вспышка молнии. Если демон внутри учителя пытается подавить их своей мощью, то единственное, что способно пошатнуть его контроль, — это память самой башни. Память о том, с кем эта древняя тварь уже сходилась в бою прежде!
Забыв о страхе, Кадгар рванул на себя остатки рассеянной в зале магической энергии. Его руки взметнулись в точном, стремительном танце пассов, повторяя узор недавнего ритуала, а с губ сорвались гортанные, рубленые слова древней формулы. Когда между его ладонями сгустился ослепительный шар пульсирующего света, юноша с силой швырнул его прямо под ноги идущему напролом Медиву.
— Принеси мне видение! — во весь голос воззвал Кадгар к древним камням Каражана. — Видение того, кто уже бился с этой тварью прежде!
На миг показалось, что башня не ответила. Треск разрываемого охранного круга оборвался в звенящей, мертвой пустоте.
А затем стены обеденного зала рухнули во мрак.
Каменный потолок над их головами исчез, сменившись бездонным ночным небом, усыпанным холодными звездами, а в лица ударил порыв ледяного горного ветра. Они больше не стояли в подземной трапезной — призрачный морок перенес их на высокую открытую площадку обсерватории на самой вершине Каражана.
И этот ночной простор разорвал властный, звенящий от праведной ярости женский голос:
— Ты осмелился поднять руку на собственную мать?!
Троица невольно замерла. На одном краю широкой каменной площадки, залитой призрачным лунным светом, возвышалась женщина. Беовульф никогда прежде не видел ее, но по одной лишь царственной, непреклонной стати и горделивому развороту плеч безошибочно узнал ту, о ком рассказывал ему Кадгар, — Магну Эгвинн. Годы, прошедшие после передачи силы сыну, наконец взяли над ней верх: ее некогда золотые волосы превратились в серебряный снег, а у губ и глаз залегли глубокие, горькие морщины. И все же от этой старой женщины исходила такая несокрушимая мощь, что гаут невольно проникся к ней должным уважением.
Напротив нее, у другого края парапета, стоял Медив из прошлого — высокий, прямой, еще не изъеденный нынешним недугом, с холодным, отчужденным лицом. Ни Эгвинн, ни прежний Медив не замечали троицы, застывшей посреди площадки: для призраков минувших дней они были лишь пустым местом.
Но больше всего Кадгара и Беовульфа поразило другое.
У самой границы бывшего обеденного зала, там, где мгновение назад бушевали искры охранного круга, стоял настоящий, нынешний Медив. Заклинание Кадгара зацепило его разум на самом пике магического напряжения. Пламя и дым вокруг его головы погасли. Старый маг замер, словно громом пораженный, и с болезненным, затравленным выражением вглядывался в разворачивающийся перед ним призрачный поединок.
— Мне показалось, что у тебя начинается истерика, мама, — насмешливо, с ледяным пренебрежением произнес фантом Медива из прошлого.
— И ты решил, что боевой удар магии приведет меня в чувство?! — гневно прищурилась Эгвинн. Ее лицо было белее мела, но голос не дрожал. — Ну хорошо. Раз уж мы обменялись любезностями, отвечай на мой вопрос!
— Мама, ты совершенно неверно смотришь на природу вещей, — снисходительно покачал головой призрачный Хранитель.
— Отвечай мне! — голос старой волшебницы загремел над горными пиками подобно набату. — Зачем ты привел орков в Азерот?!
— Ничего удивительного, что старик так взбесился, когда ты задал ему точно такой же вопрос, — едва слышно шепнула Гарона, покосившись на Кадгара.
Юноша предостерегающе шикнул на нее и указал глазами на настоящего Медива у дверей. Тот больше не пытался проломить охранный круг. Его руки бессильно повисли вдоль тела, а вся ярость испарилась, сменившись пугающей, детской растерянностью.
— Мама?.. — тихо, надтреснутыми губами прошептал настоящий Медив, глядя на призрак матери с какой-то отчаянной, щемящей тоской.
— Тебе нечего ответить мне, не так ли? — неумолимо наступала Эгвинн внутри видения. — Для тебя всё это — просто очередная игра, верно? Способ бросить вызов Ллейну и Лотару, позабавиться над друзьями юности, подкинув им войну у границ? Но могущество Тирисфаля — не игрушка, дитя мое! Всё новые и новые полчища зеленокожих прибывают в королевство, я сама видела сожженные караваны на границах Черных Топей! Любой подмастерье смог бы проследить их тропу вспять до портала в болотах, но только твоя мать способна узнать почерк той силы, что удерживает этот разлом! Я спрашиваю в последний раз, сын: чем ты оправдаешь свое предательство?!
Беовульф внимательно следил за обоими воплощениями колдуна. Воин ожидал, что уличенный в измене сын либо потупит взор, либо бросится в яростную атаку, защищая свою запятнанную честь. Но Медив из прошлого поступил иначе — он запрокинул голову и раскатисто, глумливо захохотал.
— Уж не значит ли это, что гнев родной матери забавляет тебя, дитя мое? — ледяным тоном спросила Эгвинн.
— Нет, — отсмеявшись, ответил фантом и оскалился в широкой, хищной ухмылке, в которой не было ничего человеческого. — Но вот слепая глупость моей матери забавляет меня несказанно!
При этих словах настоящий Медив у порога болезненно вздрогнул всем телом, словно его хлестнули кнутом по лицу.
— Да как ты смеешь?! — вскричала Эгвинн, взметнув правую руку.
Ослепительный шар чистого белого пламени сорвался с ее пальцев, рассекая ночную тьму, и устремился прямо в грудь сына. Но Медив из прошлого даже не сдвинулся с места — коротким, небрежным взмахом ладони он отмахнулся от сгустка энергии, как от назойливого слепня, и заряд с грохотом разнес каменные зубцы парапета.
— Смею, мама! — прогремел призрак, и в его глазах вспыхнул знакомый синий пожар. — И у меня с избытком хватит для этого сил! Тех самых сил, которые ты сама, собственной рукой вложила в меня при зачатии! Сил, которых я не просил и бремени которых никогда не желал!
Фантом Медива резко выбросил руку вперед в ответном ударе. Вершину башни залило ослепительным багрово-фиолетовым сиянием. Эгвинн успела выставить перед собой обе ладони, сплетая защитный щит, но мощь сына оказалась столь чудовищной, что старую волшебницу проволокло по каменным плитам на несколько шагов назад.
— И все же... зачем тебе понадобилось впускать этих тварей в Азерот?! — тяжело дыша, прошипела она, удерживая дрожащий барьер. — Ты поставил на грань весь мир! Ради чего?!
— Чтобы разбить твой проклятый круг, разумеется! — выплюнул Медив из прошлого. — Чтобы вдребезги разнести эту выверенную, механическую вселенную, которую ты выстроила вокруг меня, как тюремную клетку! Где каждая фигура стоит на отведенной ей клетке, включая твоего собственного сына! Ты решила, что раз сама больше не желаешь нести ярмо Ордена, то вылепишь себе послушного преемника, который будет вечно тянуть эту лямку по твоей указке, прикованный к своему долгу крепче цепного пса!
У порога зала настоящий Медив медленно, словно подломленный изнутри, рухнул на оба колена. Его остекленевшие глаза не отрывались от призрака матери, а побелевшие губы беззвучно, как у безумца, шевелились, слово в слово повторяя жуткую отповедь из прошлого.
Гарона осторожно, без единого звука тронула Кадгара за рукав мантии и кивнула в сторону выхода за спиной коленопреклоненного мага. Юноша понял ее без слов. Беовульф, оценив замысел, бесшумно перехватил дубовый щит-столешницу и двинулся первым, прикрывая обоих своим могучим телом. Выскользнув из центра разрушенного кварцевого круга, они втроем, прижимаясь к холодной каменной кладке стены, шаг за шагом начали обходить поглощенного видением Хранителя по широкой дуге.
— Но это безумный риск, дитя мое... — качнула головой призрачная Эгвинн в центре зала.
— Риск?! — глумливо перебил ее фантом. — Риск для кого? Уж точно не для меня, владеющего всей мощью Тирисфаля! Для дряхлых старцев из Ордена, которые погрязли в своих мелких дрязгах и давно забыли, как выглядят настоящие демоны? Или для людских королевств — этих жирных, самодовольных слепцов, веками живших за вашей широкой спиной и даже не ведающих, какой ужас таится во тьме за гранью неба? Назови мне хоть одного в этом жалком мире, кого действительно стоило бы беречь!
— Ты заигрался с силами, которые куда древнее и страшнее тебя, сынок, — с горькой печалью вздохнула старая чародейка.
Беовульф, Кадгар и Гарона поравнялись с коленопреклоненным Медивом. До спасительного дверного проема оставалось не больше трех шагов.
— О, несомненно! — с ядовитой усмешкой отозвался Медив из прошлого. — Полагать, будто смертный способен обуздать подобные силы, было бы непростительным грехом гордыни! Ничуть не меньшим, чем твоя наивная вера в то, что ты смогла помериться мощью с самим Повелителем Легиона и выйти из той схватки победительницей!
Они уже миновали неподвижную фигуру у порога. Поравнявшись со спиной стоящего на коленях мага, Гарона хищно сузила глаза, и ее пальцы скользнули к рукояти спрятанного под блузой ножа. Один точный удар в основание шеи — и безумный кукловод, столкнувший лбами два мира, никогда больше не поднимется с каменных плит. Беовульф, шедший плечом к плечу с полуорчихой, ощутил тот же суровый порыв: добить поверженного врага сейчас, пока морок сковал его руки.
Но Кадгар, словно прочитав их мысли, отчаянно замотал головой и вцепился в запястье Гароны, а другой ладонью уперся в локоть гаута. Юноша понимал то, чего не ведали воины: любая рана, нанесенная сосуду сейчас, мгновенно развеет иллюзию и выпустит наружу ту бездну, что дремала внутри Хранителя. Беовульф, встретившись с полным ужаса взглядом мага, мрачно стиснул челюсти и подчинился, увлекая Гарону за собой в коридор.
Проскользнув мимо Медива, Кадгар успел заметить, что по изможденным, запавшим щекам его учителя катятся беззвучные слезы.
— Что будет, когда орки сокрушат королевства людей?! — прозвенел в зале голос Эгвинн. — Они служат темным силам и несут лишь пепел! Зачем тебе отдавать им Азерот?!
— Когда они победят, — торжествующе пророкотал прежний Медив, — они склонят головы передо мной, как перед своим единым владыкой! Эти дикари чтят только грубую силу, мама, в отличие от тебя и прочих немощных обитателей этого достойного лишь жалости мира! А благодаря твоему дару я — сильнейший на этой земле. Я разобью оковы, которые ты выковала для меня еще до моего рождения, и буду править безраздельно!
Внутри видения повисла тяжелая, звенящая пауза. Замершие в тени дверного проема беглецы затаили дыхание, боясь, что в этой внезапной тишине настоящий Медив очнется и заметит их побег. Но Хранитель не шевелился, целиком раздавленный призраком собственного прошлого.
— Ты не мой сын, — тихо, с леденящей душу ясностью произнесла Эгвинн.
Настоящий Медив судорожно всхлипнул и закрыл лицо обеими ладонями. А его фантом на вершине башни медленно расправил плечи и ответил:
— Нет. Я никогда и не был твоим сыном. По крайней мере, не всецело твоим.
Призрачный Медив запрокинул голову, и стены Каражана содрогнулись от его смеха. Это не был смех человека — из его груди вырвался чудовищный, громоподобный рев тысячи медных горнов, от которого у Беовульфа заныли старые раны, а у Кадгара потемнело в глазах. Это был смех древнего бога разрушения, смех, который некогда уже звучал над ледяными пустошами севера в день последней великой битвы Эгвинн.
Лицо старой волшебницы исказилось от потрясения и первобытного омерзения.
— Саргерас!.. — выдохнула она, узнавая своего заклятого врага. — Но этого не может быть! Я же лично убила тебя!
— Ты убила лишь пустую оболочку, глупая чародейка! Ты сразила лишь мою телесную тень! — взревел фантом, и поверх человеческого облика Медива в полную силу вспыхнула вторая сущность, вторая тень, некогда поглотившая его душу: колоссальный титан, сотканный из черного мрака и ревущего пламени, с огненной гривой бороды и короной огромных загнутых рогов. — Ты запечатала мой труп в гробнице на дне океана и возгордилась своей победой! Но я с радостью швырнул тебе эту кость ради куда более щедрой добычи!
Эгвинн пошатнулась, и рука ее невольно, в запоздалом ужасе прижалась к низу живота.
— О да, дорогая матушка! — глумился Медив-Саргерас, пока языки живого пламени лизали его бороду, а рога из черного дыма упирались в ночное небо. — В тот самый миг, когда твой клинок пронзил мою плоть, мой дух скользнул в твое лоно! Я спрятался в самых глубинах твоего чрева и сросся с первой же искрой жизни твоего еще не зачатого дитя! Я — порок в его крови, червоточина в его костях, первородная скверна, о которой ты в своем высокомерии даже не подозревала! Я не мог сломить тебя в открытом бою, не мог совратить твой разум — и тогда я сделал себя твоим единственным наследником!
Крик ярости и боли вырвался из груди Эгвинн. Забыв о сдержанности, она воздела руки к небесам, выкрикивая слова такой древней и сокрушительной мощи, что человеческий слух едва мог вынести их звучание. Ослепительная, переливающаяся всеми цветами спектра дуга чистой арканы ударила прямо в грудь одержимого сына.
Медив-Саргерас пошатнулся, отступил на шаг, затем еще на один — и вдруг голыми руками перехватил бьющий в него луч света, сжимая чужое заклинание в кулаке. По залу пополз тошнотворный смрад паленого мяса, демон внутри Хранителя яростно зашипел от боли и одним коротким, лающим словом швырнул ответное проклятие. Удар невидимого тарана подбросил Эгвинн в воздух и с чудовищной силой швырнул через всю площадку о каменный парапет.
— Я не могу убить тебя, мать! — рявкнул демон, нависая над поверженной волшебницей. — Жалкий огрызок души твоего отродья внутри меня всё еще цепляется за мои руки и не дает нанести последний удар! Но я сломаю тебя! Я вышвырну тебя прочь и лишу остатков силы, а к тому часу, когда ты залижешь раны и приползешь обратно, эта земля уже будет лежать у моих ног! Весь этот мир и всё наследие твоего Ордена Тирисфаля!
И в этот миг настоящий Медив, стоявший на коленях у порога обеденного зала, запрокинул голову и испустил долгий, леденящий кровь вой — вопль истерзанной, заживо погребенной в собственном теле человеческой души, напрасно взывающей к небесам о прощении.
— Наш черед, — быстро шепнула Гарона, с силой дергая оцепеневшего Кадгара за рукав. — Бежим!
Юный маг очнулся, бросил последний взгляд на рыдающего в лучах призрачной битвы учителя и бросился вслед за полуорчихой и Беовульфом прочь по коридору.
Они неслись к центральной винтовой лестнице, не разбирая дороги. Перепрыгивая через три каменные ступени за раз, беглецы лавиной скатились на нижний пролет и на крутом повороте едва не сбили с ног вывернувшего из боковой галереи Мороуза.
Управляющий в своих неизменных кожаных шорах лишь чудом удержал равновесие, отступив на полшага к стене, когда мимо него прогрохотал подобный обвалу Беовульф.
— Вы чем-то встревожены, — своим обычным бесцветным, скрипучим голосом заметил старик, поправляя манжеты потертой ливреи. — Какие-то неприятности?
Гарона проскочила мимо него к выходу на верхние переходы, Беовульф на бегу круто развернулся, прикрывая тыл и вслушиваясь в гул башни, а Кадгар намертво вцепился обеими руками в костлявое предплечье слуги.
— Ваш господин окончательно лишился рассудка! — задыхаясь, выпалил юноша.
Мороуз чуть склонил голову набок:
— Сильнее, чем в обычные дни?
— Я не шучу с вами, старик! — яростно крикнул Кадгар, и взгляд его вдруг упал на шнурок, видневшийся из нагрудного кармана управляющего. — У вас при себе свисток для вызова грифонов?!
Слуга без лишней спешки запустил длинные, сухие пальцы за пазуху и извлек небольшой серебряный цилиндр, покрытый тонкой вязью рун.
— Желаете, чтобы я распорядился подготовить...
— Я сделаю это сам! — оборвал его Кадгар, буквально выхватывая свисток из старческой ладони и бросаясь вверх по ступеням вслед за Беовульфом и Гароной. На бегу он обернулся через плечо и прокричал в сумрак лестничного колодца: — Как только видение спадет, он бросится в погоню за нами! Но и вам здесь больше оставаться нельзя! Забирайте кухарку и бегите из Каражана без оглядки, как можно дальше от этих гор!
Тяжелый топот сапог гаута и торопливые шаги его спутников вскоре стихли за поворотом каменной спирали.
Мороуз остался стоять в полном одиночестве посреди пустого, продуваемого сквозняками пролета. Вокруг него в полумраке беззвучно скользили бледные тени прошлого, не замечающие ни живых, ни мертвых.
— Бежать?.. — тихо, почти задумчиво прошелестел управляющий в пустоту, глядя вслед исчезнувшим людям, и уголки его сухих губ тронула слабая, печальная усмешка. — И куда же я, по-вашему, побегу?