Мир для Беовульфа сжался до крошечной, пульсирующей точки на острие занесенного над ним орочьего тесака. Он лежал в жидкой грязи, придавленный собственным весом и парализующей, выжигающей нервы болью в распоротой спине. Гаут видел, как исказилась в торжествующем оскале уродливая морда зеленокожего, как напряглись узловатые мышцы на его руках, готовясь обрушить смертельный удар и навсегда оборвать нить его судьбы. Беовульф выбросил навстречу лезвию обнаженное предплечье — последний, отчаянный жест воина, предпочитающего лишиться руки, но не отдать жизнь без сопротивления.

Но удара не последовало.

Воздух над головой поверженного героя разорвал пронзительный, визгливый свист, за которым тотчас последовал влажный, тошнотворный хруст пробиваемых костей. Орка буквально смело с места. Зеленокожий гигант нелепо взмахнул руками, выронил оружие и с булькающим хрипом отлетел на несколько ярдов в сторону, пригвожденный к влажной земле.

Над Беовульфом, обдавая его лицо комьями взметнувшейся грязи и горячим конским потом, на дыбы взвился закованный в броню боевой скакун. Всадник в сияющих латах Штормграда, один из людей капитана Рикарда, только что на полном скаку пронзил орка длинным кавалерийским копьем. Удар был нанесен с такой точностью и чудовищной инерцией, что широкое стальное жало прошило нагрудник монстра навылет, раздробив позвоночник. Рыцарь, не тратя драгоценных секунд на попытки выдернуть застрявшее в плоти оружие, с силой провернул древко, ломая его, и мгновенно выхватил из ножен прямой меч.

Его конь, храпя и пуская пену, тяжело опустился на передние копыта. Рыцарь бросил короткий, оценивающий взгляд вниз, на лежащего в крови великана. Сквозь прорези опущенного забрала Беовульф не мог видеть глаз своего спасителя, но в этом не было нужды. Гаут, превозмогая пульсирующую агонию, медленно, с достоинством склонил голову в знак глубокой признательности. Это был универсальный язык воинов, не требующий перевода ни в одном из миров. Рыцарь коротко кивнул в ответ, пришпорил скакуна и с боевым кличем вновь растворился в кровавом водовороте сечи, устремившись на помощь своим теснимым товарищам.

Беовульф остался один. Свирепая битва кипела вокруг него, оглушая звоном стали, предсмертными криками людей и гортанным ревом варгов. Каждое мгновение промедления здесь равнялось смерти.

Стиснув челюсти так, что заскрипели зубы, герой заставил себя перевернуться на живот. От этого движения края ужасающей раны на спине разошлись, и новая порция горячей крови щедро плеснула на холодную землю. Боль была невыносимой, она застилала зрение белой пеленой и заставляла желудок сворачиваться в тугой узел, но разум Беовульфа оставался ясным. Холодным и безжалостным.

Он оперся руками о растоптанную грязь и, хрипя, словно раненый медведь, начал подниматься. Мышцы спины, лишенные целостности, отказывались работать, перенося всю нечеловеческую нагрузку на плечи и ноги. С неимоверным усилием он выпрямился. Его взгляд упал на брошенный орочий тесак. Оружие лежало в шаге от него, покрытое густой липкой грязью. Гаут наклонился, преодолевая новый приступ головокружения, и его пальцы привычно сомкнулись на грубой рукояти. Оружие дало ему точку опоры, вернуло смысл его существованию в этом хаосе.

Только теперь он вспомнил о причине, по которой оказался в этой уязвимой позиции. Девочка.

Она по-прежнему сидела у перевернутой телеги, зажав уши руками и зажмурив глаза, не в силах смотреть на обезглавленное тело отца и возвышающуюся гору трупов. Она была так мала и хрупка, что могла стать легкой добычей для любого, чей бы взгляд на неё ни пал. Беовульф, тяжело пошатываясь, сделал шаг к ней. Его левая рука, широкая и надежная, как дубовый щит, опустилась на ее дрожащее плечо. Девочка вздрогнула, широко распахнула заплаканные глаза и, увидев залитого кровью исполина, спасшего ее от лап чудовища, судорожно вцепилась в его изорванные, пропитанные кровью штаны.

— Идем, — глухо пророкотал Беовульф на своем наречии, зная, что она не поймет слов, но уловит приказ.

Он закрыл ее своим массивным телом, отгораживая от поля боя, и медленно, неумолимо двинулся к центру колонны, туда, где сомкнули щиты остатки ополчения и стражи. Путь, занимавший не больше двух дюжин шагов, теперь казался бесконечным.

Хаос сражения не собирался давать им поблажек. Из-за разбитой телеги, оскалив желтые клыки, наперерез им выскочил орк с шипастой палицей. Он увидел раненого, еле стоящего на ногах человека и счел его легкой добычей. Зеленокожий издал гортанный рык и бросился вперед, высоко занося свое оружие.

Но он не учел одного: даже истекающий кровью медведь остается медведем. Беовульф позволил орку приблизиться вплотную, сделал короткий, почти незаметный шаг в сторону, уходя от обрушившейся палицы, и ударил сам. Это был сухой, безжалостный тычок тяжелым лезвием тесака прямо в незащищенное колено врага. Колено орка с омерзительным хрустом выгнулось в обратную сторону. Монстр с воплем рухнул на здоровую ногу, и в ту же секунду лезвие гаута, описав короткую, жестокую дугу, вонзилось ему в неприкрытое горло, обрывая крик фонтаном крови.

Беовульф даже не задержал шага. Он переступил через бьющееся в конвульсиях тело, увлекая за собой насмерть перепуганную девочку.

Еще один нападающий попытался достать их длинным копьем, метя в незащищенный бок героя. Гаут, не останавливаясь, резким, отбивающим движением тесака перерубил деревянное древко у самого наконечника, а затем, сделав выпад, вогнал рукоять своего оружия прямо в лицо опешившему орку, дробя ему челюсть и нос. Враг рухнул навзничь, захлебываясь.

Наконец они достигли спасительного кольца стражников. Люди, увидев приближающегося исполина, спина которого представляла собой сплошную кровоточащую рану, в ужасе и благоговении расступились, открывая проход. Беовульф мягко, но настойчиво подтолкнул девочку за стену из деревянных щитов и ощетинившихся копий. Чьи-то руки тотчас подхватили ребенка, утягивая в глубину обороняющихся, к остальным женщинам и детям.

Долг был исполнен. Беззащитная жизнь спасена.

Беовульф тяжело привалился плечом к борту уцелевшей телеги. Дыхание вырывалось из его груди с сиплым, булькающим свистом. Земля под его ногами стремительно покрывалась темными, густыми каплями его собственной крови. Пот заливал глаза, вымывая из них грязь. Стражники смотрели на него с немым вопросом, ожидая, что этот невероятный человек, совершивший невозможное, наконец-то упадет, найдет укрытие, позволит перевязать свои страшные раны. Кто-то из ополченцев даже сделал робкий шаг вперед, протягивая руку.

Но Беовульф отмахнулся.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что происходило внутри него. Слабость от чудовищной кровопотери растекалась по венам ледяным ядом, сковывая движения и притупляя реакции. Смерть, терпеливая и неизбежная, уже стояла за его правым плечом, ожидая своего часа.

— Судьба от смерти того спасает, кто сам бесстрашен… — прошептал Беовульф те же самые слова, что говорил на берегу гибельного озера.

Его слава в этом мире еще не была закреплена. Если ему суждено лечь в это утро, он ляжет на гору вражеских трупов.

Холодная, расчетливая ярость кристаллизовалась в его душе. Это был гнев истинного воителя, гнев, который не сжигает изнутри, а превращает нервы в стальные канаты, а разум — в отточенный клинок. Эта пылающая, сосредоточенная злоба компенсировала уходящие физические силы, заставляя искалеченное тело подчиняться железному диктату воли.

Беовульф открыл глаза. Ледяная синева его взора заставила ближайшего стражника нервно сглотнуть и попятиться. Гаут оторвался от телеги, поудобнее перехватил скользкую от крови рукоять тесака и, оставляя за собой багровый след, медленно зашагал обратно в самое пекло сечи.

Битва тем временем входила в свою самую страшную, критическую фазу.

План капитана Рикарда — сдержать орков кавалерией — провалился. Зеленокожих было слишком много. Они накатывали на жидкий строй защитников, словно волны ядовитого, зеленого прибоя. Тяжелые рыцари Штормграда, потеряв преимущество скорости и натиска, были втянуты в вязкую, изнурительную рубку на месте. Их кони, израненные и уставшие, оступались на трупах. Варги орков рвали конские сухожилия, стаскивая закованных в сталь людей на землю, где их тут же забивали тяжелыми палицами и топорами.

Сам Рикард бился на правом фланге, окруженный плотным кольцом врагов. Его синий плащ превратился в окровавленные лохмотья, на великолепной кирасе зияли глубокие вмятины. Капитан орудовал мечом с яростью родителя, защищающего свое дитя, но его движения становились всё более тяжелыми. Орки, чувствуя скорую победу, усилили натиск, намереваясь окончательно сломить оборону.

Именно в этот прорыв, словно ожившая статуя бога войны, шагнул Беовульф.

Его появление было не столь стремительным, как раньше, но от этого еще более пугающим. Он не издавал боевых кличей. Он просто шел вперед и убивал. Каждое его движение было выверено с пугающей, смертоносной точностью. Удар, шаг, уворот, удар.

Первый орк, бросившийся на него, лишился руки по самый локоть. Второй, попытавшийся достать гаута копьем, получил удар тесаком в лицо, разваливший ему череп до самых зубов. Беовульф прорубался сквозь строй врагов, словно ледокол сквозь весенний наст. Он встал рядом с задыхающимся капитаном Рикардом, прикрывая его открытый фланг своим огромным, кровоточащим телом.

Рикард бросил на великана короткий, потрясенный взгляд. Рыцарь видел ужасающую рану на спине гиганта, видел бледность его лица, на котором, казалось, не осталось ни капли крови. То, что этот человек все еще стоял на ногах, противоречило всем законам здравого смысла. Но он стоял. И убивал.

Спина к спине, рыцарь Штормграда и герой иного мира образовали непреодолимый утес, о который разбивались волны зеленокожих нападающих. Тесак Беовульфа и длинный меч Рикарда собирали страшную жатву. Вокруг них стремительно рос вал из трупов орков и варгов. Ополченцы, увидев, что их командиры всё еще живы и бьются с неистовой яростью, воспрянули духом. С криками они ударили копьями, возвращая утраченные позиции и оттесняя врага от повозок.

Но силы были неравны. Инерция человеческого мужества имеет свои пределы.

Спустя, казалось, вечность непрерывной резни, защитники начали сдавать. Руки людей наливались свинцом, легкие разрывались от нехватки кислорода. Строй ополченцев редел, то тут, то там стражники падали под ударами орочьих ятаганов. Капитан Рикард пропустил скользящий удар по шлему, который заставил его пошатнуться и опуститься на одно колено. Беовульф, отбиваясь от троих одновременно, чувствовал, как холодная, онемелая пустота заполняет его тело. Его движения замедлились. Тесак, ставший продолжением руки, теперь казался неподъемной каменной глыбой. Каждый взмах давался ценой невероятных, нечеловеческих усилий воли. Перед глазами сужался темный туннель, по краям которого мерцали кровавые искры.

Орки, почуяв слабость добычи, взревели с удвоенной яростью. Их вожаки, оставшиеся в живых, гнали своих воинов вперед, предвкушая скорую расправу. Казалось, ничто в этом мире больше не сможет остановить эту зеленую лавину. Смерть, холодная и неизбежная, расправила свои крылья над дорогой.

И в этот самый момент, когда надежда, казалось, окончательно покинула поле боя, воздух разорвал звук.

Он не был похож ни на грубый рев орочьих рогов, ни на резкий боевой сигнал трубы штормградской кавалерии. Это был глубокий, чистый и невероятно звонкий глас, подобный звону бронзового колокола. Он прокатился над деревьями, заставив вибрировать саму землю, разгоняя предрассветный туман и вселяя необъяснимый трепет в сердца врагов.

Со стороны лесной чащи, откуда накануне прискакал гонец капитана Рикарда, вырвалось ослепительное зрелище.

Дорога содрогнулась от тяжелого топота десятков кованых копыт. На поле боя, подобно карающему ангелу, обрушилась свежая, нетронутая усталостью кавалерия. Это не были солдаты регулярной армии. Впереди, закованные в великолепные, сверкающие серебром и золотом латы, скакали рыцари аббата Североземья. Поверх их брони развевались белоснежные табарды, на которых золотой нитью был вышит символ открытой книги и сияющего солнца.

Гонец Рикарда не просто нашел подмогу — он встретил на тракте свиту самого аббата, объезжавшего малые храмы и святилища пограничья. И теперь посланники Святого Света обрушились на головы захватчиков.

Кавалерийский клин ворвался в незащищенный левый фланг орков с сокрушительной, неумолимой мощью урагана. Длинные тяжелые копья рыцарей, опущенные в горизонтальное положение, прошивали ряды зеленокожих насквозь, нанизывая их, словно куски мяса на вертел. Бронированные скакуны сминали варгов, топча их копытами. Удар был настолько силен и внезапен, что передние ряды орков просто перестали существовать, превратившись в кровавую кашу под ногами наступающей конницы.

Ситуация на поле боя изменилась за считаные мгновения.

Орки, славившиеся своей звериной свирепостью, не были лишены коварного ума. Столкнувшись с организованной, тяжеловооруженной кавалерией, что ещё не была вымотана боем, их вожаки быстро оценили расклад сил. Авангард, атаковавший колонну беженцев, уже понес катастрофические потери благодаря чудовищному сопротивлению Беовульфа и людей Рикарда. Вступать в затяжной бой с новым противником было слишком рискованно.

Над лесом пронесся протяжный, гортанный лай — приказ к отступлению.

Зеленокожие воины, еще секунду назад готовые растерзать защитников, внезапно сломали строй. Рыча от бессильной злобы, огрызаясь ударами и прикрываясь щитами, они начали поспешно откатываться к краю леса.

Рыцари Североземья не стали преследовать врага в тёмном лесу. Развернув коней, они выстроили плотный заслон перед израненной колонной беженцев, готовые отразить любую новую атаку.

Но атаки не последовало. Лес постепенно стихал. Только стоны раненых да тяжелое дыхание лошадей нарушали утреннюю тишину.

Беовульф стоял, сжимая в руках тесак. Его грудь тяжело вздымалась. Он ждал. Ждал подвоха, ждал нового удара. Но враг действительно бежал.

Лишь убедившись, что угроза миновала, что люди Рикарда и спасенная им девочка находятся под защитой новоприбывших воинов, Беовульф позволил напряжению покинуть свое тело.

Это произошло мгновенно. Словно кто-то невидимый перерезал туго натянутые струны, державшие его искалеченное тело. Нечеловеческая воля, питавшая его последние полчаса, иссякла, оставив после себя лишь абсолютную, звенящую пустоту.

Его пальцы разжались. Окровавленный тесак с глухим стуком упал в грязь. Колени гаута подкосились. Огромное, покрытое чужой и своей кровью тело медленно, словно подрубленный многовековой дуб, завалилось на бок и рухнуло на растоптанную землю, усеянную телами врагов.

Боль ушла. Холод, терзавший его конечности, сменился странным, обволакивающим теплом. Звуки голосов, лязг доспехов спешивающихся рыцарей, крики капитана Рикарда — всё это начало стремительно отдаляться, превращаясь в невнятный, глухой гул, словно Беовульф вновь погружался в темные пучины гибельного озера матери Гренделя.

Сознание героя угасало. Он чувствовал, как жизнь по капле вытекает из него на чужую почву. В мыслях не было страха. Он сделал всё, что должен был сделать истинный воин. Он защитил слабых. Он не отступил перед лицом превосходящего врага. Его меч — пусть даже это был грубый орочий тесак — вдоволь напился крови чудовищ. И пусть в этом мире не было его конунга, чтобы наградить его золотом, он заслужил свою долю славы.

Беовульф закрыл глаза. Он был готов. Готов предстать перед судом Всевышнего, готов занять свое место в ряду величайших героев…

Но в самый последний миг, когда его разум уже был готов перешагнуть грань небытия, перед его мысленным взором вспыхнул свет.

Это не был холодный свет чужих лун или яркое сияние утреннего солнца. Это был ослепительный, всепоглощающий золотой свет. Он не обжигал, а согревал с невероятной, первозданной нежностью. Свет проникал сквозь опущенные веки, заполнял собой всю сущность, выжигая остатки боли и холода. В этом золотом сиянии чувствовалась такая колоссальная, непостижимая мощь и благодать, с которой гаут не сталкивался никогда в жизни.

Свет становился всё ярче, обнимая его, растворяя в себе его израненное тело и уставшую душу, пока не осталось ничего, кроме этого чистого, абсолютного золотого сияния. И Беовульф погрузился в него без остатка.