Немногие представляют себе, каково приходится юной доброй душе расти среди дворфов. Это даже хуже, чем прийти в этот мир, наделённой бременем того, что ты дочь, а не сын. Этот жребий предопределил многое в моей жизни ещё до того, как мой кулачок схватил материнскую косу. Моё тело с первого вздоха меня подвело: оно было женским. Мой отец совсем не этого хотел.

Я Мойра Тауриссан, дочь Магни Бронзоборода и его жены Эймир. Я принцесса Стальгорна и вдова императора Чёрного Железа. Я мать его наследника, Даграна Второго, и я постоянно испытываю злобу с тех самых пор, как доросла до того, чтобы идти по обозначенному для меня пути.

Иногда я думаю, что этот гнев даже переживёт меня. Что моё тело закопают, но прежде, чем исчезнет память обо мне, какой-нибудь чёрный грубый и твёрдый камень, оставшийся от моего праха, пробьёт себе путь через мох наверх. Он будет шипеть, вертеться и оставаться горячим. Может, его возьмут, чтобы согревать какую-нибудь деревню. Моя горькая ярость, быть может, станет вечным источником тепла в очагах, и на этих очагах смогут готовить рагу. Мой гнев всегда со мной, но я не могу никак его обуздать. Эта мысль об очагах, однако, мне нравится.

Долгое время я носила свой гнев в груди, и он сверкал, как драгоценный самоцвет в щите, что продолжает вызывать неутихающие раздоры всех вокруг. Словно это злоба могла служить щитом мне или кому-то ещё. Со временем я поняла, что показывать свой гнев – это тратить его понапрасну. Другие просто начнут тебя остерегаться, бояться или спорить, уходя в глубокую оборонительную позицию и распуская слухи о твоём безумии. Будут перешёптываться о возможном восстании и притуплять свой разум, ведь даже страх становится слабее, если пользоваться им слишком часто. Я научилась носить этот щит с драгоценными камнями внутри себя, загоняя ярость в самые глубокие уголки своего сердца, превращая её в угасшую лаву и пепел боли. И всё это для того, чтобы дворфы моего мужа относились ко мне чуть лучше. Все мои ошибки родились в этом ужасном, кипучем, разрушенном логове ярости во мне.  Иногда… иногда я задумываюсь, кем бы я стала без него.

Я не боюсь, что мой сын повторит эти ошибки. Я опасаюсь, что у него не будет шанса их совершить. Потому что в праведном гневе есть мощь, а бедный Дагран не имеет даже этого, чтобы защитить себя. Ни на что во всём этом огромном мире мой мальчик никогда не смотрел с ненавистью, осуждением, страхом или яростью, только с любопытством и жаждой понять. Ярость не может защитить его. Только я. Однако, все эти важные мужи, которые собрались здесь, чтобы препираться из-за древнего сокровища, не позволят мне вечно стоять между ним и их карающим миром.

Мы приняли их, несмотря на жуткие планы, которые они строят о моём сынн. Мы приняли их в любимом зале моего покойного мужа, в замке Тигелей. Это был огромный дом, построенный в просторных пещерах, где раздавался свистящий воинственный звук, доносящийся с подземных долин, тянущихся от самого Тенегорна. Мы их приняли, и они смотрели на моего ребёнка, будто он был не очень интересным ковром.

Замок Тигелей – красивое место, пусть и большеватое для того, чтобы называться домом. Мы с Даграном бродили по каменным галереям и переходам, по мостам из полированного чёрного мрамора, перекинутым над бурными подземными реками, и соединяющим одно крыло дома с другим, по серебристым балконам и карнизам, покрытым огненной пыльцой. Здесь можно бродить часами, акр за акром, наслаждаясь сталактитами и сияющими камнями, час за часом, и даже не выйти за пределы дома.

Прогулки всегда помогали мне очистить голову. Это позволяет побыть в тишине и не слышать вечно недовольных голосов, требующих удовлетворения каждую секунду, а жизнь королевы-регента и пяти секунд не проходит без них. Иногда мне кажется, что я вижу, как мой сын, как и раньше, бежит впереди меня, такой маленький, милый и беззаботный, и смеётся так, как не смеялся уже много лет. Потом это видение исчезает, растворяясь у колонны из голубого агата и уходя в тени моего разума, и всё, что мне остаётся, это сожаление да новые проблемы.

Я была уже на нескольких встречах, посвящённых тревогам за большой щит, найденный исследователями в Пустошах. Я осмотрела эту находку. Щит был кровавым, весь покрыт этой дрянью, почерневший, местами потрескавшийся и иссохший за столетия. Его внешнюю сторону делило на четыре части изящное переплетение железа, бронзы и золота. На каждой из частей было изображение, ныне почти исчезнувшее от времени и боевого опыта. На чёрном поле была изящная серебряная корона, украшенная чёрными жемчужинами, зелёными и фиолетовыми драгоценными камнями. Через эту корону проходил большой боевой молот, навершие которого представляло собой простой серый гранит.

На белом поле вздымались орёл и лев, а под ними беспомощный ягнёнок держал во рту апельсиновую ветвь с цветками и плодами. На третьем поле был большой железный кубок, усыпанный ониксом и янтарём и наполненный рубиновой кровью. Наконец, на четвёртом поле была баня из чёрного камня, треснувшая посередине. Из её расщелины вырывалось пламя из топазов и гранатов. Оно распространялось и на другие поля, угрожая поглотить их. Всё это окружала кайма из тех же металлов, что разделяли поля щита, только теперь к ним добавился четвёртый – серебро. На этом серебре были начертаны столь древние руны, что даже самые начитанные учёные не осмеливались заявить, что могут их прочитать, и даже не осмеливались поклясться, что это вообще слова, а не что-то другое.

Я выслушала одни аргументы, основанные на логике, и другие, на эмоциях. Я внимательно изучила артефакт и пришла к чёткому заключению, что мне вообще не интересен этот кусок металла с пожёванной временем кожей. Он ничего не значит и ничего из себя не представляет. Искусные мастера, у которых было слишком много времени, потратили его на то, чтобы впечатлить какого-нибудь давно усопшего короля, который не отличил бы истинно верного себе от проходимца, но зато, я уверена, что этот давно усопший король обладал серьёзными познаниями в области отделения мозгов от черепов. Этот щит – отлично сработанный и очень дорогой повод подраться, и ничего более.

О, а может быть, он создан для Бронзобородов, потому что столь искусное переплетение металлов свойственно только их кузнецам? А может быть, он для Чёрного Железа, потому что рубины, опалы и ониксы обработаны в их манере? Или он для Громовых Молотов, потому что орёл и лев – это же грифон! Давайте же поскорее соберём на совет глав всех великих семей. Может, даже войну из-за этого устроим.

И так будет продолжаться всю долгую историю дворфов, которым очень сложно перестать быть кусками камня и стать живыми. Определённо, когда-нибудь мы завершим этот процесс. Когда-нибудь.

Приветствуем под сводами Стальгорна – иллюстрация от One Ramm. 

Но не сегодня.

Сегодня они спорили, препирались, громыхали, надувались, как птицы в брачный период, оскорбляли различных матерей, вспоминали прошлые преступления, и потом шли на обед.

И обед – это всегда не просто трапеза, нет-нет. Если правишь государством, правишь и за столом по обе его стороны. Подозреваю, что прибывшие к нам голодали целый месяц, чтобы их голод и жадность нанесли кладовым Стальгорна как можно больший урон. Это танец, это прекрасное представление, где каждый шаг делается с осторожностью, грацией, определённым намерением, даже если мы все притворяемся большими склочными зверями с эфесами меча вместо мозгов. Даже если все понимают, что щит этот окажется в итоге в музее или монастыре, где всякий сможет посмотреть на него, если только найдёт время. Это так выматывает.

Я намного лучше их. А как иначе? Никто из этих ходячих машин для отрыжки даже не может испечь себе хлеб, и никто не вытрет стол после того, как обольёт его элем. А ты, блоха из задницы грифона по имени Грантин Ветрохлыст, не смей портить зерно своими жирными пальцами. О, не переборщил ли с жаром в духовке Турн Берилловый Гнёт, этот великий пердун из Стальгорна, не испортил ли он себе утренний хлеб? Сколько ещё раз он проиграет в сражении с кулинарией?

Нисколько. Они же рождены для более высоких занятий, разве не так? Они столь жутко хороши в ударах кулаками по столу и в громких требованиях, пока я делаю тайную работу. Столько знаний лежит ниже их достоинства: знание о том, что любимое блюдо может способствовать убеждению дворфа; знание о том, что роскошное постельное бельё и букет тех самых цветов, что когда-то любила его мама, могут дворфа смягчить; знание о том, что эль, который не совсем подходит для пищеварения дворфа, может обратить его гнев против всех окружающих; знание о том, что один глупый маленький засов, выпустивший одного из наших баранов спариться с их овцой, может напомнить определённому дворфу о ценности наших союзов; знание о том, что подарок гостям может заставить этих самых гостей испытывать чувство долга перед тобой, даже если он ещё не знает условий, на которые должен согласиться. Эти горделивые болваны думают, что танец начинается с их появлением. Они и не подозревают, что музыка вовсю играет уже несколько недель, и не ведают преимуществ владения танцевальной площадкой.

Пыталась ли я обучить этому сына? Конечно, пыталась. Я и сама очень долго училась. Я годами сопротивлялась этому. Я не хотела этого знать. Не хотела знать мир моей матери, мысли моей матери, её навыки и умения, ведь я хотела стать своим отцом: его телом, разумом, душой и троном. Я хотела не просто стать такой, как он, я хотела, чтобы он увидел это во мне, и увидел сам, а не когда моя умирающая мать ему про это сказала. Даже если бы я научилась печь лучший хлеб-косичку и вплетать металл в льняные нити, чтобы они блестели, даже если бы я помнила детские страдания любого политически значимого мужчины в Каз Модане, для отца я бы всё равно была никем.

Столько ошибок только из-за того, что я хотела быть, как он, решить любую проблему кровью. Столько боли из-за того, что другие варианты не заставляли меня чувствовать, что я его наследница. Столько эля пролито на столько столов, а для чего? У меня уйдут годы на то, чтобы перековать себя в лидера, который нужен моему народу. Чтобы закопать поглубже свою злобу, чтобы понять Чёрное Железо, чтобы разочарование моего отца не заставляло меня терять саму себя. Я сделала много ошибок, но именно я увидела воплощение мечты своего мужа, именно я помогла освободить Чёрное Железо из лап Рагнароса, и именно я объединила их с другими кланами, заключила союз с Альянсом. Только тогда мой отец увидел меня настоящую, а не такую, какой он меня представлял.

В отличие от аристократов, орущих за нашим столом, мой мальчик сам напёк пироги с медвежатиной и кабанятиной, сам спрял шерсть, сам сшил себе туники, сам отмыл камни нашего дома, пока они не заблестели, а он не стёр пальцы в кровь. Проблема не в том, что он не знает правил игры. Он не желает в эту игру вступать. Он лучше обложится своими книгами и притворится, что ничего не знает. Он ведёт себя не как дворф, а как Дагран. И цветку, выросшему среди камней, придётся либо самому стать камнем, либо быть раздавленным.

Верховный лорд-распорядитель Ангрид Холодный Пир ела свой обед одна, отдельно от всех. Когда она вошла, представители кланов не обратили на неё внимания. Кто она для них? Просто старуха. Она для них всё равно что сломанная мебель, на которую можно только поставить кружку пива. Она шла, шаркая ногами. Её спина сгорбилась под грузом прожитых лет. Глаза её мутно смотрели куда-то вдаль. Её раздутые артритом пальцы, дрожа, держали за край золотое блюдо с тиснёными знамёнами Громового Молота. На блюде лежали засахаренные сморчки, пряные потроха, кровяные сосиски с масляным ежевичным соусом из Кул-Тираса. Когда Грантин был маленьким, он был жадным и пухлым любителем пирожных. Я в детстве, сама того не желая, постоянно слушала, как его мать жаловалась на то, что он все свои кожаные одежды заляпал каплями и подтёками ежевичного масляного соуса. Однако, сейчас я благодарна за её нытьё.

Подав еду Грантину и Фалстаду из Громового Молота, бедная, дрожащая Ангрид поспешила снова поймать равновесие, чтобы не уронить бронзовое блюдо с тиснёным гербом Стальгорна. Оно было до краёв наполнено мороженым филе, медовым мхом, нежным кабаньим мясом с зимними инжирами. Турн Берилловый Гнёт облизывался. Каждый раз, когда он болел, его старая нянька давала ему пососать медовый мох. От этого он становился мягким, сговорчивым, чувствовал заботу и безопасность. Однако, Торн приехал не один. Никто из кланов не отправляет на переговоры только один рот. Мой дядя Мурадин жадно тянул пальцы к арктическому гольцу, своему любимому. Сейчас не сезон, но голец был запасён заранее.

А вот и блюдо для меня: чёрное железо с мрачной зеленью. Раки, не очищенные от панцирей, и хлеб-косичка с красными специями и вялеными фруктами, лук, кусочки твёрдого сыра и полоски бекона величиной как моя голова и в два раза красивее её.

Я всё это знаю, потому что я это спланировала. Я уже давно поняла, что ненавижу сюрпризы, кроме одного, который с радостью приняла: Ангрид. Ангрид старше, чем магма под корой земли. Когда мы с императором впервые попали сюда, мы были молоды и влюблены. Мы намеревались в каждой комнате поселить по будущему наследник, или хотя бы измотать себя в процессе создания этих наследников. Коса Ангрид уже тогда была белоснежной. Насколько я знаю, она старше первых камней, ставших фундаментом этого места, и она лично слышала первый удар молота здесь. Когда мы встретились, она заправляла кухней. Просто старая дева из мелкой семьи. Теперь же она настоящая жемчужина в короне замка Тигелей. Она знает обо всём, что происходит в замке, и при этом саму её знают очень немногие, и нас с ней это устраивает. Ведь с тех пор, как я стала вдовой, Ангрид – мой главный шпион.

Она твёрдой и ни капли не дрожащей рукой, наливала горячий уксус в каменную миску, чтобы приправить моих раков. Её рука всегда тверда, пока я не скажу ей вести себя иначе. Когда она прошла дальше, я громко извинилась за её слабость и проблемы со слухом. Лидеры великих кланов и ухом не повели. Они её даже не заметили. Для них её не существовало.

Мы выучили язык жестов, когда я была ещё юной невестой, желающей почаще сюда приезжать. Конечно, шанса быть старой невестой у меня не было. Мы овладели им с такой быстротой и ловкостью, что успевали закончить разговор прежде, чем кто-либо успевал вообще спросить, почему я играю своими перстнями-печатками, перебираю зубцы вилок или постукиваю костяшками пальцев.

“Где мой мальчик?” – спросила я пальцами.

“Где же ещё, как не в библиотеке”, – ответила она также.

“До сих пор? Что он там делает?”, – спросила я, подняв бровь, и указав подбородком к северному крылу дома.

“Ничего полезного. По крайней мере, я не знаю, чтобы кто-то заводил себе наследника по учебнику”, – сказали мне её тихие движения пальцев по краю тарелки, перебежавшие на её воздушные белоснежные букли, тронутые молью, к которым я прониклась такой любовью.

“Приведи его. Он должен быть здесь”.

“Моя королева, он не пойдёт. И вы это знаете”.

“Упрямый, прямо как его отец. И как мой”.

“И как вы”.

Я выронила панцирь на пол и вздохнула.

– Братья мои, я почти готова велеть принести мою булаву, чтобы разнести этот щит на четыре куска. Тогда каждый из нас возьмёт себе по обломку, а четвёртый мы выбросим в море и вернёмся к своим обычным делам, которые ждут нас и требуют внимания.

– Если кто-то считает, что это удовлетворит Стальгорн, он не должен называть меня братом, – прошипел Турн Берилловый Гнёт. – Этот щит принадлежит нам. Как ты можешь отрицать это, ты, дочь Бронзобородов? Ты настолько предана Чёрному Железу, несмотря на то, что твой сын отражает наследие обоих наших домов?

– Хитрый, как дубина. Я верна, прежде всего, как и всегда, нашему народу.

Грантин хмыкнул набитым и сальным ртом.

– Мойра, просто дай нам подраться. Мы всё равно к этому придём. Не знаю, зачем ты откладываешь. Всё это закончится, как только мне позволят изложить свои доводы чётко и ёмко.

В качестве иллюстрации своих намерений на двух последних словах он поднял сначала одну свою огромную руку, потом - вторую.

– Доводы без кулаков всё равно что предложения без пунктуации. Можно разобраться, но зачем так усложнять жизнь себе и остальным? Легче с самого начала всё сделать правильно.

Фалстад хотел было заговорить, но Турн перебил его.

– Полностью согласен, – пробулькал второй Бронзобород через пену от эля. – С самого начала совета мы слишком медлили как между собой, так и с третьими сторонами. Дайте нам подраться да побольше бутылок с этим пойлом, чем бы оно ни было. Больше пойла! Есть ещё?

Мой родной дядя посмотрел мне прямо в глаза. В его бороде было полно остатков еды, за которую заплатила я. Он прочистил горло, словно собирался сказать что-то очень важное.

– Она не даст нам кулаками махать, потому что знает, что проиграет, – перебил его Грантин. Он оставил эту фразу лежать на столе, как новое горячее блюдо, от которого никто не посмеет отказаться.

Он ждал смеха, ухмылки, но я соизволила лишь вздохнуть. Я знаю, кто я. Я знаю свой путь в этом мире. Тщательно подобранные блюда, цветы, шифры и слухи работают всегда, но с дворфами нужно пользоваться и пунктуацией.

Быстро, как учил меня отец, я схватила вилку для крабов из миски, перехватила рукоять и со всей силы воткнула вилку в колено идиота из Громового Молота под столом. Он закричал от боли.

– Ну же, Грантин, – сказал мой дядя, – ты сам напросился. Полегчало всем теперь, м?

Я провернула вилку так, чтобы она вошла в сустав Грантина. Он выпучил глаза. Я нагнулась поближе к нему. Глаза всех мужчин в комнате, всех их слуг и даже всех созданий на щите уставились на меня в ожидании того, что произойдёт дальше, чтобы выбрать сторону. Трусы.

– Щенок Ветрохлыстов, – прошипела я, – разве я проиграла Мерзлогривым? Кажется, ты тогда прятался в своей крепости и боялся меня сильнее, чем троллей, что угрожали нашим землям?

Грантин не выскажет мольбы, нет. Всё сказали его глаза, чётко и ёмко, на виду у всех.

– Иди и приведи себя в порядок, парень, – сказал Мурадин. Никогда ещё зал не пустел так быстро. Остался лишь мой дядя, широко улыбаясь из-за стола.

– Спасибо за помощь, дядя, – не без улыбки сказала я.

– Всегда рад дать своей племяннице пространство для манёвра, – ответил Мурадин, склонив свою лохматую голову – Надеюсь, ты права, и этих увальней правда можно задобрить мамочкиным супом и папочкиной любимой мелодией на лютне. Боюсь, однако, что ты можешь не справиться с этой ношей. Они тебя провоцируют, хотят испытать Даграна. Надеются увидеть, что он станет делать, каким наследником будет. Они не уйдут и не успокоятся, пока он не даст им это представление.

Мурадин пронзил краба своим кинжалом. Оружие было без гербов и украшений, а просто острым, жёстким металлическим треугольником, созданным для дела.

– Я делала всё для моего сына, – покраснела я, – как наследник двух тронов, он может руководить этим советом. Но дядя… если показать себя совету – вопрос одной только грубой силы, то ты знаешь, что он никогда не сможет этого. Я пытаюсь сделать это другим путём, его путём. Титаны знают, что он даже не пришёл сюда, чтобы хотя бы изобразить, будто готов.

Мурадин печально кивнул.

– И они это знают. Смотрят на дверь в ожидании его, и каждый раз, когда он не появляется, они всё больше задаются вопросом: «А появится ли он вообще?»

Старик положил руку на моё плечо.

– Я знаю, что твой отец был к тебе несправедлив. Он нарушил своё обещание Эймир и не заботился о тебе. Беречь кого-то не значит отказывать ему в том, что ему необходимо, чтобы выжить, когда тебя не станет. Однако… защищать Даграна так отчаянно, что он думает, будто ему вовсе не нужна броня, или будто он никогда не будет один в своей броне не сильно мудрее, чем поведение твоего отца.

Мурадин хлопнул своими широкими ладонями по своим коленям и встал, подтягивая пояс. Старый воин Бронзобородов глянул на кровавую вилку, оставшуюся на полу.

– Утром они хотят собраться снова. Приведи его. Он уже вырос. Время давно пришло. Он очень милый мальчик, Мойра, но он не сможет править дворфами, если ты не дашь ему шанса побыть дворфом.

В нашем доме нет естественного света, кроме как в одном месте. Всё поместье, его дворы, конюшни, оружейная, даже стены и реки текут, грохочут, вздымаются и опускаются глубоко под землёй. Скамьи, коридоры и колоннады мерцают бледно-красным светом от магмы, расположенной глубоко внизу. Ею освещаются стены и арки, а случайные оранжевые всполохи фонарей пронзают глубокие тени. Чужаки находят это место пугающим и давящим, а мой народ – безопасным. Надёжным, вернее...

Но есть всё же одно место. То, где мой муж, который тогда был достаточно молод, чтобы добыть хоть кусочек неба для шали своей жены, если бы та только захотела, повелел пробить каменный потолок до самой поверхности земли, покрыть его соломой, оставив место для кристалла, пропускающего через себя солнечный свет и больше ничего. И этот единственный поток солнечных лучей освещает портретный зал и изображение, которого быть там не должно, ведь на нём не изображён ни великий предок Чёрного Железа, ни герой этого клана. Это портрет моего отца, на котором он нежно держит за руку мою мать и смотрит на неё с такой явной теплотой, что ни одна картина не должна передать её, настолько это личный момент.

Нельзя пройти из библиотеки в пещеры для встреч, не пройдя через портретный зал. После всего произошедшего мне больно смотреть на эту картину. Мои родители, освещенные любовью моего мужа. Я очень скучала по дому, даже не представляя, сколь коротким будет моё замужество и почему.

Магни Бронзобород. Мой отец, который не дал мне покоя, не дал мне реализовать себя. Он держал на руках мою умирающую мать, растерзанную ледяными троллями. Он смотрел на её внутренности и поклялся быть мне настоящим отцом, а также всегда быть рядом. За этими красивыми словами последовало единственное действие – он научил меня как можно сильнее бить по всем, кто только попадётся на пути.

Он так не думал, конечно. Полагаю, он считал, что раз ему больше всего нравилось всех бить, значит, это самое лучшее. Однако, с самого его первого вдоха все, от нянь в их платках до солдат во дворе, считали его абсолютно жестоким и сильным. Его образование должно было смирить его природный стальной стержень и отточить его справедливостью, великодушием, честностью и порой необходимым милосердием.

С первым же моим вдохом отец понял, что я всегда буду ниже остальных. Слабее, мягче, приятнее пахнуть, легкомысленнее. Меня всегда будут игнорировать. Раз нужно растить в качестве наследника престола девочку, значит, через обучение нужно из этого льна сделать самую крепкую боевую тунику из возможных, потому что, только обретя огромную силу, она будет иметь хоть небольшой шанс. Мне не объясняли философию правления, заморские маги не учили меня прелестям правосудия, не учили сдерживаться или щадить слабых и невинных. Принц, не использующий свою силу, может при этом быть устрашающим, но также мудрым и милосердным. Принцесса же всегда просто принцесса. Если она не будет каждый раз бить со всей силы, то второго шанса ударить ей могут и не дать.

А может, это неправда. Магни обо всём подумал. Он выстроил мой мир именно так. Однако, есть дочери и сыновья, которые считают иначе.  Может, мой отец занимал так много места в моём мире, и только поэтому я не понимала, что моя боль – это его боль, и не понимала, что не все в этом мире должны быть настроены против меня только потому, что я не могу стать сыном. Я пыталась стать лучше с Даграном, правда пыталась, но потерялась в процессе. В отражениях своей боли. В попытках защитить его там, где не защищали меня, я на самом деле защищала только себя, а его оставляла открытым.

Может, когда я, наконец, спаслась из этой ледяной тюрьмы полусдержанного обещания, когда я воссияла так ярко и погрузилась столь глубоко в подземелья, что сам император меня возвысил и увидел во мне своё будущее, и полюбил меня так сильно, что впустил в свою крепость лучи солнца только лишь для меня; когда я стала королевой, выиграла битву за любовь, которая является такой же войной, как любое побоище в поле, усеянном трупами; может, тогда этот мужчина со своей болью отнял у меня всё. Мой собственный отец. Он не мог позволить мне реализовать моё право по рождению и другой власти тоже не собирался мне давать.

Когда повитуха, одетая в своё покрывало, дала мне в руки моего маленького, сморщившего лицо мальчика, она сказала: “Сделай его королём, сделай его мужчиной, сделай его воином, перед которым будут трепетать все, кто не видел и тени твоего отца”.

Что мне надо было с ним сделать? Что хорошего могла я предложить этому странному отражению моего Даграна? Другого Даграна, но не совсем. Он не похож ни на отца, ни на мать, он родился тихим, добрым и любящим. Я такой не была. Никто из мужчин, которых я знаю, не желал таким быть. Он родился столь радостным и счастливым, что сам щелкозуб позволил бы ему поцеловать себя в нос. Его надо было учить жестокости, потому что с моим молоком он впитал одну только мудрость.

Холодное солнце проходило через кристалл и ладонью ложилось на нарисованную щёку моей матери. Когда-то я наблюдала, как свет перемещается по ней. Слишком давно. Столько лет прошло с тех пор, как я могла поднять взгляд на эту картину по пути в библиотеку, где, как всегда, находился мой сын, в любое время дня. Столько лет прошло с тех пор, как я могла стоять и смотреть на семью, которой никогда не было.

Через каменную стену за портретом пробивался пучок корней, веток и цветов. Сирень. Она намеревалась выжить, по-тихоньку по мере роста сотрясая собственный фундамент.

Дагран был, как семя в кожуре, скрыт за большой дверью, картинами и фонарями. Там, где Ангрид и сказала. Никому и в голову не пришло бы искать его где-то ещё. Он всегда был там. В великой библиотеке замка Тигелей, в окружении книг, раскрытых на определённых главах, стихах и выдержках на тысячу разных тем. Он любил читать примерно по 9 книг одновременно, перепрыгивая с одной на другую как мотылёк, опыляющий цветки. Дагран Тауриссан Второй, красивый, добрый и ловкий, с лохматыми волосами, с пальцами, покрытыми подтёками от чернил. Через несколько лет он станет взрослым мужчиной. Его глаза горят интересом и волнением, которое он может получить только от книг и больше ниоткуда.

На южной стене Дагран повесил длинный пергамент, на котором был изображён тщательно прорисованный эскиз того чёртового щита со всеми его тайнами. Половина щита была раскрашена блестящими красками, точно отражающими реальные цвета. Схожесть была действительно уникальная, даже трещинки и засохшая кровь были отражены.

– Это ты нарисовал?, – спросила я своего ребёнка.

– Что? – не понимал Дагран, будто очнувшись ото сна. Он потянулся за парой очков, предметом, который у дворфов был редкостью в моё время, хотя одни только боги знают, сколько из них ходят полуслепыми и слишком гордыми, чтобы признаться, что им нужны очки. Парень натянул их на переносицу, скрытую за локонами белых волос, давно выпавших из косы.

– А, это! Конечно, я. Кто ж ещё?

– Очень хороший рисунок.

– Как скажешь. Это не важно.

– Как это неважно? Все эти мужчины пришли сюда, увешанные оружием, которого достаточно, чтобы друг друга поубивать, и всё из-за этого щита. Я пришла поговорить с тобой об этом.

– Да, это важно, конечно, но не очень-то, ведь щит – это просто… кожа да металл. Он не может ни о чём мечтать. Рисунок щита несёт в себе такое же значение, как и щит. Они оба правильные. Понимаешь?

Что касается Даграна, я мало что понимала.

– Когда ты ел в последний раз?

Наследник двух кланов подтянул штаны, как ребёнок, которому они велики. Такой худой, и так полон энергии. Он от меня отмахнулся.

– Поесть всегда успею, но я уже почти разобрался. В словах. Я никак не могу зацепиться за них.

Дагран перелетал от книги к книге, некоторые из которых по ширине были больше, чем мой размах рук.

– В Азероте нет языка, который мне был бы незнаком. Некоторые мёртвые языки я понимаю только в основе, но как только ты изучаешь один, другие открываются перед тобою, как складывающийся пазл. Есть множество способов сочетать слова и символы вместе. Но я никак не могу понять эти начертания. Эти руны не вяжутся ни с одним языком, который я знал или про который слышал. Так что я подумал, что, может, получится найти эту башню. Может, это не просто красивый рисунок, а настоящая крепость, которая когда-то где-то существовала. Потом я подумал, что, может, получится найти автора этого щита. Сопоставить его стиль с рисунками из тех огромных книг по геральдике, которые мне раньше нравились, помнишь?

Конечно, я помнила. Дети всегда думают, что только они помнят свои ранние годы.

– Но чтобы это сделать, мне нужно настолько хорошо разобраться в стиле, чтобы узнать его, а искусство меня никогда не привлекало, так что я научился рисовать и делать эскизы.

– Ты научился?

Парень пожал плечами.

– Ничего сложного. В любом случае, это не помогло, поэтому я стал искать дальше. Что-то в этом кубке мне не нравится…

Он перелетел к другому огромному тому, почти забыв о моём присутствии.

– Дагран, мне надо с тобой поговорить.

– М?

– Дагран, время пришло.

– Хм. Время. Да. Ты знаешь, мам, что тебя упоминают в этой книге?

Я не стала спрашивать. В исторических книгах про меня нет ничего хорошего.

– Дагран, прошу тебя. Время пришло. Твоё время.

Он вдруг встал. С его милого личика ушла вся кровь.

– О, – пробормотал он. – О.

– Мурадин без тебя продолжать переговоры не станет. Они считают минуты до твоего совершеннолетия, чтобы, наконец, избавиться от меня.

– Лучше бы ты была всегда на этом месте, – сказал он тихо и с большим сожалением.

– Никто не получает то, чего хочет, – отрезала я. – Лишь крохи со стола судьбы. Тебе нужно принять решение, и я не могу сделать это за тебя. Простой путь либо сложный. Продолжать быть одним из трёх конфликтующих кланов на совете либо поступить как наследник престолов сразу двух кланов и прекратить спор. Если ты выберешь второе, однако, то можешь заплатить кровью.

Дагран нахмурился. Его лицо не знало злобы. Большинство думало, что он вовсе неспособен на это чувство, но я знала. Он хмурится, когда прочие мужчины начинают кричать.

– И как я должен править? Как дедушка?

Он перелистнул страницу.

– Книги говорят, что это из-за него убили отца. Или мне надо быть, как ты?

Он указал на открытую книгу.

– Здесь говорится, что ты была жестокой. Поспешной. Беспощадной. Этого ты от меня хочешь? Ну и как здесь не злиться?

– О, любовь моя. Книги… ненадёжные товарищи. Стоит о чём-то написать, и все сразу думают, что так оно и было, даже если в реальности всё было иначе. Мне не нужно читать это, чтобы понимать, что обо мне говорят в книгах. Они говорят, что я была гордой, упрямой, и правила железной рукой. Я же спрошу тебя: Какой ещё рукой надо было править в Каз Модане? Или даже не так. Что я сделала такого, чего прежде не делал ни один другой король? За что меня назвали великой?

Он не ответил. Не мог. Ответа на эти вопросы не существовало. Мы помолчали какое-то время.

– В любом случае, я была ещё молода. Юность, сколько бы она ни длилась, глупа.

– Я тоже молод, – тихо сказал Дагран.

– Что же касается твоего дедушки, – я быстро продолжила, – я его ненавидела. Это длилось годами, но…

– Но он поступал правильно. С его точки зрения.

Дагран, который не видел своего отца, повернул ко мне лицо, наполовину скрытое за очками. Вот и произошла вспышка, наконец.

– Я в это не верю. Думаю, и дед тоже.

У меня по лицу потекли слёзы. Я их не чувствовала.

– Почва может быть и неплодородной, сын мой, но сейчас весна, и ты должен посеять в неё семена, иначе никакого урожая не будет. Время учиться закончилось. Настало время действовать, и мне очень жаль, что так вышло. Пожалуйста, поверь, что, если бы я могла снять с тебя это бремя, я бы это сделала. Я бы давно это сделала.

Я вздохнула и в последний раз посмотрела на полу законченный рисунок, такой искусный и такой напрасный.

– Когда будешь уходить, посмотри на стену. Над дверью. Ты увидишь свой последний урок. Там есть цветы, которые растут и умудряются выживать на голых камнях. После этого через 2 часа после рассвета направляйся в зал собрания, чтобы обратиться к совету.

Мой сын расправил плечи, совсем как когда был маленьким и со смехом носился по этим залам, предаваясь мечтам. Я знала, что означает эта гордая спина. Он хотел мне ответить.

– Учиться никогда не поздно.

Я отправила Ангрид приготовить завтрак и подать его перед встречей совета, надеясь, что полные животы заставят своих обладателей быть помягче, что бы ни случилось. Она вернулась слишком быстро.

“Мадам, – сказали её пальцы, – мне там делать нечего. Всё готово”.

“Не может быть”, – ответила я, набрасывая на плечи плащ и обуваясь.

Оказывается, может. Когда я вошла в большой зал, стол уже ломился, а кучки знатных дворфов расстегнули пояса, чтобы можно было дышать. Колено Грантина под столом было перевязано, и он смотрел на меня одним грустным глазом. Всё было идеально: каждому лорду было подано нужное блюдо, каждая кружка эля была осторожно разбавлена водой, чтобы распалить их, но не доводить до грани, и даже на столовых приборах были выгравированы знамёна и гербы каждого дома и рода. Во главе стола был Дагран Тауриссан Второй. Всю жизнь его подталкивали к этому месту, но стол собрал он сам, не доверив это дело никому из слуг.

Его пальцы легко и быстро пробежали по поясу.

Я никогда не учила его давно известному нам с Ангрид языку жестов. Я никого никогда ему не учила. Он просто наблюдал, всю свою жизнь. И учился.

– Достопочтенные гости, – начал говорить мой ребёнок, который к концу речи перестанет быть таковым. – вы все дураки.

Сытый покой был сметён начисто яростным рёвом собравшихся. Полдюжины рук потянулись к полудюжине ножен.

– Вы дураки, – Дагран поднял руки. Он не достал меч, не зарычал, не нанёс ни одного удара, чтобы запугать остальных. Однако, они слушали его так, как не слушали никого и никогда, даже меня, когда поступала также. Ублюдки.

– Вы просто дураки, и это утомляет меня. Я понимаю, что книги – это, конечно, куда менее интересно, чем бить друг друга из-за того, что были задеты ваши драгоценные чувства.

– Чувства? – проскрежетал Грантин, и на его повязке проступили кровавые круги, когда швы разошлись.

– Прошу прощения, может, вам больше подойдёт слово “честь”? Разница небольшая.

– Следи за языком, парень, – предупредил мой дядя.

– Я слежу, и очень внимательно. Именно язык меня и волнует. Это, – он указал на буквы на большом древнем щите, – язык, который не упоминается ни одним народом Азерота. Так зачем тратить время на то, чтобы так искусно помещать его на щите?

Собравшиеся важные мужи заморгали в замешательстве. Дагран терпеливо улыбался.

– Щит. Для чего нужен щит?

Признаюсь, мне весьма нравилось смотреть, как эти мужчины, которые половину жизни меня притесняли, теперь ёрзали на стульях, как ученики, прогулявшие занятия.

– Эм… чтобы брюхо защищать? – храбро попытался ответить один из Бронзобородов.

– Да, и в этом случае, что со щитами часто происходит? – терпеливо продолжал Дагран.

– В них появляются вмятины, – ответил Мурадин, начиная понимать.

– Точно. Так зачем помещать на щит всё это великолепие? Зачем целыми неделями рисовать, вставлять драгоценные камни и руны вокруг и посередине щита? Зачем переплетать вместе три металла и делать это так искусно, будто мы украшаем не щит, а женский браслет? Для того лишь, чтобы кто-то ударил по нему булавой и выбил все эти камни? Я видел ваши щиты и видел свой. Я делал их из растянутой кожи и битого железа. Мы люди дела. Мы не разбрасываемся богатством наших рудников и не тратим на обычные щиты мастерство наших великих умов. Может, мы бы сделали так с мечом. Возможно, мы бы украсили так парадные доспехи. Конечно, мы бы потратили столько времени и средств на корону. Но щит не драгоценность. Это боевой инструмент. А этот щит в качестве боевого инструмента бесполезен.

За столом стали разноситься сомневающиеся перешёптывания. В нервничающие глотки стали отправляться новые куски пирогов, жареные окорока и филе.

– Посмотрите на него. Драгоценности не тронуты. Если этот щит хоть раз был бы в бою, от них остались бы одни пустые места.

– Но на нём есть кровь и другие следы, – возразил Турн Берилловый Гнёт.

– Разве? – задумчиво спросил Дагран, будто эта мысль впервые пришла к нему в голову. – Это кровь? Или это краска? Или что-то ещё более странное? Что же до небольших повреждений металла здесь и вот здесь, – Дагран попросил у Грантина его боевой молот, клинок у Турна, и мой меч.

Каждое оружие он приложил к местам повреждений на щите. Ничего не подходило. Затем дитя, которое однажды станет императором, достал со своего пояса небольшой, тонкий молоточек и пинцет. Он приложил их к повреждениям.

– Лига исследователей пытается соблюдать осторожность, – хитро усмехнулся он. – Это отметки, сделанные при раскопках. Что же касается крови, я к этому ещё вернусь. Я несколько недель искал в библиотеке эти символы и гербы, способ их обработки, руны, просто всё. И вот ответ: вы все дураки.

“Не заставляй их чувствовать себя глупо, – поспешила я предупредить его пальцами. – “Они не дадут тебе закончить представление”.

– Этот щит не предназначался для битвы. Это знак памяти. Это извинение. Это обещание. Взгляните ещё раз, Громовой Молот: здесь ваш грифон, разбитый на части, которые жаждут воссоединиться. Это трагическая, страдающая, разделённая фигура, которая больше не может насладиться ягнёнком, сколь богатой бы она ни была. Взгляните, Чёрное Железо, вот ваша крепость, безвозвратно пожираемая пламенем. Взгляните и вы, Бронзобороды, вот ваш кубок, поднятый в великих чертогах Стальгорна, наполненный не кровью, а вином, да только товарищей нет, с которыми вы могли бы разделить свой пир.

Дагран поднял на меня свой пронзающий взгляд.

– Взгляни ещё раз, мама. В верхнем квадранте не просто корона. Это корона королевы, через которую проходит один молот. Не боевой молот, а обычный. Молот, которым строят, а не разрушают. Молот, которым возводят города, а не равняют их с землёй. Этот щит не видел битв, но был сработан с таким искусством, чтобы поведать историю о том, что случается с нашим народом, когда мы идём войной друг против друга. Но однажды мы объединились. Три металла: железо, бронза и золото. Чёрное Железо, Бронзобороды и Громовой Молот. Мы объединились, чтобы вместе поднять наши молоты для более стоящего дела, чем размалывание костей да наполнение гробов. До совета, до рождения Модимуса, до появления кланов Бронзобородов, Громового Молота и Чёрного Железа, когда-то в далёком прошлом наш народ не знал разделения. Все кланы были едины и правила ими королева. Королева, у которой был сын с руками строителя.

Турн закатил глаза:

– Откуда ты вообще можешь это знать?

– Потому что я прочитал руны, – просто ответил Дагран. – Наша проблема и проблема этих рун была в том, что мы думали, будто все они написаны на одном языке, что это слова, идеи и способ жизни одного клана. Всё не так: они состоят из трёх диалектов. Каждая руна – это химера, это чудище, созданное из частей тела других созданий, из всех трёх. Длинные черты древних письмен Громового Молота вот здесь, – его быстрые, умные пальцы провели очертание этой фигуры в воздухе, – короткие и резкие утраченные руны Чёрного Железа здесь, а соединяют их смелые завитки отмерших ныне рун Бронзобородов. Каждая буква следует этому принципу. Я бы быстрее это понял, если бы принцип химеры на этом и заканчивался, но нет. Не только каждая буква, но и каждое слово состоит из кусков наших самых древних языков, и само предложение – это тоже лоскутное синтаксическое одеяло: глаголы спрягаются, как у Чёрного Железа, существительные склоняются, как у Громового Молота, предлоги взяты у Бронзобородов, а синтанксис…

Дагран терял их внимание. Он отвлёкся на радость от своего открытия, на решение загадки, на восторг от ответа на нерешаемую задачу и на жажду поделиться этим, показать себя. Мой мальчик копнул слишком глубоко в рудник, где не было руды ни для кого из этих мужчин.

Я отчаянно подумала: “Дагран, возвращайся. Важно не только помнить, кто ты, но и помнить, кто они”.

Я открыла рот, чтобы поправить дело, как всегда, чтобы направить, уберечь и убедиться, что мой ребёнок не споткнётся в рассеянности на одной из тысяч крутых лестниц, уходящих на каменное дно.

Я этого не сделала. Я открыла рот и закрыла его снова, крепко сжав кулаки. Если он не исправится сейчас, когда великие мужи слушают каждое его слово, то не исправится никогда. Ни одна боевая рана не доставляла мне столько боли, как бездействие. Ни одна.

Мой ребёнок прервался. Он закрыл глаза, прочистил горло, и начал снова:

– И если я прав, то это не просто руны. Это заклинание. Заклинание восстановления. Если я прав, оно себя покажет.

Дагран Тауриссан Второй пробежался пальцами по рунам в центре щита.

– Мы все дураки, – прочитал он. Затем провёл пальцами по словам, обрамляющим изображения, – Но больше такими не будем. Но больше такими не будем. Но больше такими не будем, – снова и снова.

Облупившаяся корка почерневшей, высохшей крови сорвалась и потекла, как ручеек краски, а через мгновение, даже меньше, щит весь окрасился яркой кровью дворфов, сырой, свежей и горячей.

– Вы будете дураками? – сказал Дагран голосом, о существовании которого я не знала.

Он ударил кулаком по щиту с такой силой, что он треснул.

– Или вы будете братьями? Если братьями, то я приветствую вас. Если дураками, то у меня нет времени на ваши игры, когда столько всего предстоит построить.

Он продолжил:

– Стоите вы на моём пути или нет – это мне неважно. Кровь не врёт. Это наши предки. Наши отцы, наши матери, настоящие дворфы, которые жили и умирали, только чтобы стать воспоминаниями, символами, гербами на ваших кубках и едой на вашей тарелке. Им стоило огромных усилий создать послание, которое переживёт тысячелетия, чтобы сказать своим глупым сыновьям, что все они семья. Если вы хотите оскорбить их честь, покиньте этот зал, и пусть это будет вашим делом. Я не поступлю так. Я останусь. Я буду работать. Я буду строить. Я останусь с каждым, у кого хватит силы держать в руках настоящий молот.

Дагран бросил на сломанный щит инструменты для раскопок и пошёл к выходу из зала.

– Иди за мной и не оглядывайся, – попросили его пальцы.

Я послушала его и в тот же момент подумала, что горжусь ребёнком, которого принесла в этот тёмный мир, как никогда прежде.

– Они останутся, – сказал он, когда мы вышли за дверь. – Хотя я был в этом уверен куда больше, когда всё планировал.

– Я и представить не могла, что у тебя всё так хорошо получится, – тихо сказала я и прикоснулась к его лицу, к лицу своего ребёнка, который никогда уже не будет таким юным. – Как ты прочитал руны? Вчера ты казался таким потерянным. Ты говорил, это невозможно.

Дагран Тауриссан Второй мягко мне улыбнулся:

– У стен в этом доме есть глаза и уши, и только некоторые из них принадлежат Ангрид.

– Я не понимаю. Всё было идеально. Ты нашёл решение.

О, теперь в нём снова проснулся мальчишка. Он буквально дрожал от нетерпения рассказать мне, что он натворил.

– Я же говорил тебе. Щит ничего не значит. Сам щит, в смысле. Я был прав: его делали не для битвы. Он слишком хорош, слишком дорог, все эти мягкие металлы и драгоценные камни делают его хрупким. Древние дворфы сделали его не для того, чтобы сражаться, а чтобы говорить. Мама, ты понимаешь? Чтобы поговорить с нами. Через века. Они себя знали. Они всех знали. Они понимали, что после битвы объединятся, и что всё это неизбежно будет повторяться снова и снова. Поэтому они создали этот великий предмет и отправили его как послание во рту у сокола своим пра-пра-пра-правнукам. И их сокол не опоздал, – Дагран сухо и хитро засмеялся. – Я ведь… справился, верно?

– Почему тогда просто не написать словами, чтобы любой смог прочитать? – спросила я. – В этом же нет смысла.

– В этом как раз и весь смысл! Как ты думаешь, если бы ты просто нашла кусок металла, на котором написано: “Ты дура?”, что бы ты сделала? Выбросила бы его, как и всякий на твоём месте! Нет, это был единственный способ сделать так, чтобы все ценили этот щит. Если он достаточно богато отделан и достаточно странный и загадочный, тогда все кланы соберутся вместе, чтобы спорить и драться из-за него, чтобы пытаться заполучить его себе. И, возможно, все вместе они смогут собрать воедино все кусочки и понять, что наши предки пытались сделать. Что они пытались сказать. Это тоже самое, что вы с Ангрид говорите своими цветами, музыкой, едой: помните, кто вы есть, потому что вы такие же, как мы. Этот щит и эта ваза цветов – один и тот же жест разными руками. Нет, там должна была быть загадка. Загадка настолько хорошая, что никто с нею не справится в одиночку.

Дагран улыбнулся сам себе и в этот момент выглядел настолько старше, настолько ужасно взрослым.

– Как и все мы, полагаю. О, я даже не представляю, сколько времени на это ушло… всё спланировать, всех уговорить, обработать золото, чтобы оно стало тонким, как нить, сделать драгоценные камни тонкими, как лёд в зимнем озере, придумать весь этот гамбит… Мама, я думаю, это сделал кто-то вроде меня. Кто-то это воплотил в жизнь, призвал сокола и отправил его в мир, который он сам никогда не узнает, к свету дней, которые будут уже после отрезка жизни, отмеренного ему. Или ей.

Я прищурилась. Я знаю своего сына. Правда, знаю:

– И ты не устоял, добавив немного от себя к работе этой потерянной души, ведь правда?

Дагран посмотрел на меня через свои ресницы, и глаза его сияли.

– Я мог немножечко помудрить с заклинанием крови. Лингвистика сама по себе может увлечь меня, но я заподозрил, что моему двоюродному деду и его приятелям, может, понадобится что-то более… очевидное.

Я хотела засмеяться, тихо заговорить и разделить с ним каждый момент этой победы, как мы делали, когда он был маленьким, и единственными его битвами были сражения с деревянными дворфами да банными троллями. Я хотела рассказать ему, как в юности делала почти то же самое, показать ему свою гордость, рассказав, как сильно мы похожи. Но я этого не сделала. Я не смогла. Я не хотела присваивать себе его достижение, присваивать себе его добродетели, нависать над ним, как тень, из которой он не мог бы убежать, чтобы найти собственный свет.

Я умею учиться. Умею.

– Я… мама, я знал, что этот день придёт, и я знал, что буду не готов, – продолжал он. – Мне нужно быть лучше, чем они. Мне нужно найти свою игру, потому что в их игре я никогда не выиграю, не сыграю лучше тебя. Теперь всё сработает. Сработает. Я знаю. В какой-то степени, по крайней мере. На какое-то время. Пока снова не придёт нужда в соколе.

Он сжал мои плечи и прислонил свой лоб к моему. Я думала, у меня разорвётся сердце.

– Скажи, что гордишься мной. Скажи, что я твой сын, что ты меня видишь, что ты видишь во мне то, что было отнято у тебя.

– Я тебя вижу. Моё дитя. Мой сын. Я тебя вижу, – прошептала я сквозь слёзы.

Я была неправа насчёт него. Мы все было неправы, только они это поймут позже. Он всегда был моим цветком, моей сиренью, растущей в самых сложных условиях, но, может быть, мы все такие. Цветы, скрытые под камнем. Может, мы все внутри такие мягкие. Может, мы орём, бросаем вызовы, злимся и хмуримся, потому что понимаем, что если броня хоть раз откроет наши истинные сердца, то этот мир сожрёт наши лепестки целиком. Сирень, в конце концов, остаётся земным созданием, как и мы, как и камень, на котором ей нужно расти. И только Дагран открыто встретил свой кошмар и сказал всем, что он и камень, и сирень одновременно, и он будет ими править.

Он сильнее любого из ныне живущих дворфов. Даже сильнее меня. Я никогда не была настолько сильной, чтобы позволить себе оставаться доброй.

Я смотрела, как он возвращается в комнату, которой овладел навеки с момента, когда вошёл туда. Ни один лорд не посмел покинуть зал. Я смотрела на это и, наконец, стала своим отцом. Твёрдая, как алмаз, едва способная шевелиться от веса собственной истории. Я смотрела, как будущее просачивается через трещины, когда никто ещё не понял, что он наступило.