В столе Антона — три ящика, и второй из них всегда торчит: не закрывается до конца. Напоминает о себе, будто о нем забудут, — когда садишься на стул и задеваешь его коленом, а потом выплевываешь и «бэ», и «хэ», и пинаешь его еще раз. В первом ящике лежат тетради со времен триасового периода, изрисованные старые обложки, коробка от беспроводной, уже не работающей мышки, батарейки. И еще хуйня всякая. 

Антон достает зеленый трафарет с маленькими геометрическими фигурами и говорит, подтянув кругляшок микрофона от наушников ко рту:

— Хочешь, нарисую тебе самый ровный треугольник в мире?

Ему отвечают сквозь паузу, огонь и трубы, в которых как будто бултыхаются крысы — нихуя толком не слышно:

— А там будет око, которое все видит?

Антон кривится от пердежа прямо в уши, но спокойно отвечает:

— Нет, там будет мантия-невидимка. Чтобы ты по ночам к своей даме бегал спокойно.

Макар не издает ни звука, резво клацает по клавиатуре, и Антон, убрав трафарет, уже собирается прикопаться с дебильными вопросами — че молчишь, о чем думаешь, ты меня не любишь больше, — но Макар возвращается с коротким:

— Ага. 

Антон секунду смотрит в монитор, будто может там увидеть лицо Макара. 

Во втором ящике валяется новый замок для маминой сумки. Антон собирает его в несколько слоев и задвигает вглубь — чтобы это обязательно повлияло на ход судьбы и мама уже завтра прибежала за этой хуебериной, хотя ей было кристаллически поебать на протяжении года или двух. На Антона пялится коробка с гирляндами из «Фикс Прайса», а ее подпирает зеленая упаковка бумаги. Рядом — банка, в которой набросаны бумажки-лоскутки с пожеланиями на день рождения. Кажется, классе в шестом кто-то из девочек организовал эту альтруистическую кампанию, в которой на днюху каждого одноклассника на маленьких обрубках бумаги каждый писал поздравление. Тем, кто родился летом, можно только соболезновать. 

Это вообще несправедливая хуйня. Почему Антону приходилось каждый апрель до пятого класса притаскивать пакеты с конфетами, позориться, стоя у доски, пока все по очереди вставали и поздравляли его, а тот же Макар просто жил с кайфом в своем августе и не отсвечивал. 

Он говорит это вслух, в красках описывает, как его заебывали конфеты «Джек», как он не прочь отведать этот деликатес сейчас и как же плачешь, потерявши, и не ценишь прошлое, но не получает реакции.

— Ты тут вообще?

— А… а, да, — громче отвечает Макар и вздыхает. — Че?

— Ничего.

Антон задвигает второй ящик, а в третий даже не лезет, желания нет, — там, наверное, плесень, грибок, клопы и роющийся во всей этой помойке генномодифицированный енот. 

Ни слова Антон не сказал, после того как они втроем пошли в компьютерный клуб. На самом деле вдвоем — Димка, кажется, в итоге не пошел. И даже Антону написал: «Ты обиделся на что-то?» — и даже, сука, нихера ни у кого не екнуло. Может, это Антон дебил конченый просто? Он чего-то не догоняет, не вкуривает, не вдупляет? 

Они могли хотя бы спросить. 

Пиздец, так обидно. Аж тошно стало — сразу хочется отключиться, выйти из «Дискорда» и лечь, отвернувшись к стене. Будто Антона кто-то видит. Будто кто-то все еще будет воспринимать его молчание как обиду. Дима только. 

Неужели он не сложил два и два?

Антон трет чешущийся глаз, облокачивается на спинку стула и закидывает руки за голову. Смотрит в потолок. Если бы у них был третий этаж, Антон бы забрал его себе — на правах самого высокого человека в доме. Вряд ли бы кто-то был против. А Антон бы там сделал себе игровую комнату — с батутом, чтобы отлететь нахуй с этой планеты. 

Боже. Он еще настолько глупый. 

На третьем этаже Антон бы не слышал крики Миши с кухни. Подъезжающую к забору машину деда. Мамины разговоры с подругой. Из окна он бы видел невероятные «высотки», которым даже Нью-Йорк позавидует, в центре их города и утекающую за край горизонта реку. На этом этапе Антона бы повязали за пропаганду теории плоской земли.

Антон бы хотел обойти ее пешком, чтобы доказать обратное. 

— Ты че делаешь?

— Ничего, — ровным тоном отвечает Антон и только потом открывает глаза. Щурит их — от яркого света монитора. Настольную лампу он, дебил, не включил. — А ты?

— Да так. — Голос Макара становится четче, словно он снял старые наушники, которые на самом деле наушники, которые носят девчонки, чтобы не мерзли уши, и надел свои — дорогущие, пиздец. — А Димозавры где?

Антон вспоминает, что так и не ответил Диме на его вопрос. 

— Понятия не имею.

Макар набрал Антона без предупреждения — когда тот ответил на его голосовое через комп. Можно было бы повыебываться, что на разговор с Антоном нужно записываться заранее и вставать в годовую очередь, но — стало просто лень. Антон в этом плане флегматично-отходчивый: да, его не позвали гулять, он на такое не забивает, но и вести себя так, словно это его пиздец как оскорбило — он не будет.

Из-за приоткрытых штор проглядывает серое, по-январски таинственное небо. Оно как будто прячет туз в рукаве. Издевается — солнцу и продыху не дает. 

Антон одну неделю в школе отучился, а словно уже две четверти отходил. Без новогодних каникул, Дня народного единства и без суббот и воскресений. 

Он тыкает в экран телефона. Тот лежит около стопки учебников — Антон никогда их не таскает.

Среди уведомлений — сообщения от Арсения. Антон приподнимается, промаргивается и пролистывает все его ответы. Оповещений он не видел. Арсений написал ему еще полчаса назад. Сердце не стучит, взгляд не плывет, упасть со стула не хочется — но в животе что-то теплеет, набухает. 

Макар продолжает молчать.

Антон заползает в диалог. 

Есть привычка Арсению писать. Они нормально не разговаривают на этой неделе, после той дебильной, абсолютно абсурдной встречи у него в кабинете в пятницу Антон практически всегда — все равно — писал ему сам. Арсений выступает как ответчик — что-то свое и от себя он толком не пишет. Рассказал только, что у него почему-то не подключаются электронные часы — поэтому он их не носит, — и что хочет в воскресенье пойти гулять. 

Сегодня воскресенье. Наверное, он пошел гулять.

Антон, зажав телефон в ладонях, большим пальцем пролистывает их сообщения. 

Антон написал утром. Антон написал в обед. Антон написал под вечер. 

Как на ебаный завтрак, обед и полдник. 

Хватит ему ряженки и пряника. Нахуй ужин вообще. 

Арсений подумал, что дом Антона стоит на отшибе — между проезжей частью и тупиковой зоной, стенка к стенке к чужому дому. Откуда у него такое представление о частном секторе, Антон понятия не имеет, но он объяснил — у них есть свой двор, маленький огород, сарай и беседка. 

И почему Антон подумал, что на мем с «Ходячими» Арсений отреагирует более эмоционально?

Нахуй ему это вообще?

— Хочешь отключиться? — вдруг говорит Макар. Параллельно он что-то клацает, и Антону внезапно любопытно — что именно. Он думал, что они, наверное, собираются поиграть во что-то, но в итоге Макар молчит, а Антон — после попыток вовлечь его и обзора на ящик — не инициирует диалог сам. 

— Ты хочешь?

Антон в этот момент набирает сообщение Арсению.

«Беседка, да, во дворе». «Вернее, за двором».

— Нет. Я… короче, щас. Тут просто залупа.

— Что произошло?

«Понял, а я наоборот из комнаты не вылезаю». 

— Пока ничего, но что-то происходит, — загадочным оборотом отвечает Макар. — Щас. Щас.

«Ты ходил гулять?» 

— Угу. 

Антон вытягивает ноги под столом и задевает ступней пластиковое мусорное ведро. Откладывает телефон в сторону. Опускает взгляд — на ободок ведра и торчащую из него розовую пачку чипсов. 

Если сегодня пойдет снег, утром надо будет встать и помочь деду почистить, чтобы у Антона были все права покрывать хуями всех, кто этого не сделал. Идти по заваленным снегом улицам, быть первопроходимцем дорожек, дырищ в сугробах Антону не нравится — он краснеет, потеет, у него начинают болеть ноги, точно он полчаса ходил «гуськом» на физ-ре. Физрук снова всю ночь думал о новых упражнениях и придумал, да.

Пошел ли Арсений гулять?

Почему он больше ничего не рассказывает?

В субботу он записал голосовое, в котором извинился — и налил воды, как Антон в сочинении по русскому. Он что-то сказал, как-то объяснился, но Антон бы в жизни не смог ничего пересказать. На литературе говорили, что невозможно, как прозу, пересказать стихи. С монологами Арсения то же самое — они всегда какие-то разветвленные, пространные. Таинственные, как гребаное небо с тузами в рукавах.

Почему нельзя просто, сука, что-то рассказать? 

Или нормальными, человеческими словами объяснить, что происходит?

Если Антон не ошибается, он не совсем еще тупой — если без клоунства. Он сможет понять (и простить). Просто… блять… Арсений, в чем ебаная проблема. Просто рассказать мне, что происходит. Или что произошло.

Господи, если даже он не хочет больше общаться…

Антон хмурится, морщится — в живот ударяет паника. 

Он почему-то не думал, что Арсений просто может расхотеть общаться.

Ой, блять.

Антон что, не выживет? Разберется как-то.

Просто хуево. Если это правда так.

Антон старается не думать, куда это общение их ведет и что будет дальше, но, когда в мозг заползает только один этот хуев червяк — сомнения, охуевания, игнорирования, — сразу становится тревожно и плохо. Антон не хочет думать о будущем. Он и не думает: просто, блять, общается — по сути без задней мысли.

Когда-то ему нравился Арсений.

Просто нравился.

А теперь…

Они общаются с лета. Прошло всего полгода — а словно реально… всего две четверти.

Огромная пропасть между июлем и январем. В голове Антона они сидят на овале напротив друг друга. И все это… все это время Арсений был — как если бы не было моментов, когда они бы не общались.

Арсений просто ему нравился. 

Ни о чем другом и думать… не нужно было.

А в последнее время Антона только тошнит. Он вычеркнул из памяти декабрь, продрался через январь, через тянущиеся перевернутой восьмеркой дни. Антон сделал все, чтобы все нахуй обо всем забыли, чтобы сейчас все шло так, как шло когда-то, чтобы проблемы словно никогда и не существовало. Антон просто больше не хочет ни о чем думать, что-то решать, лезть куда-то дальше собственного носа.

Было и было.

Хуево, да. Просто пиздец как хуево.

Антону и сейчас не лучше.

Но если это поможет вернуть все на круги своя — чтобы никто не доебывался, чтобы не привлекать внимания, чтобы все переключились на что угодно другое, — тогда ладно. Пусть все думают о трахающихся в туалете одиннадцатиклассниках, поломанных унитазах и о чем угодно другом. 

Пусть Арсений тоже не думает, почему Антону плохо, потому что Антону не плохо — ему просто заебись.

Он же для чего-то да родился.

Да.

Антон потирает слипающиеся глаза, приподнимает с уха один наушник и прислушивается — на кухне играет радио, что-то громко рассказывает дед, кто-то из котов снова дерет косяк. Сплошной экшн на несколько квадратных метров.

— Меня бесит, что Ванек с этими диплодоками общается. 

Антон возвращает наушник на место. Схватившись кончиками пальцев за край стола, подъезжает на стуле к нему ближе. 

— Че он вообще в них нашел? Типа… чувак, ты из какого теста сделан? Нахуя с долбоебами в коммуникацию вступаешь?

Антону так похуй. Единственное, в контексте чего он думает о Ване, это то, что он много общается с Оксаной, а Журавль ревнует. Всю плешь им проел своими «неужели я ей совсем чуть-чуть не нравлюсь». Бедолага. На лето его отпускает, пока они не видятся, а потом по новой. 

— Из такого теста и сделан.

— Не-е… Ванек не долбач. Он норм пацанелло.

Макар хрюкает в трубку. 

— Лучше бы с нами общался.

— Че ты так переживаешь за него?

— Я добрый, очень мудрый человек. Я замечаю то, что никто не замечает. Я верю в людей и их души. Я не хочу смотреть, как душа хорошего человека сгнивает, пока он дышит одним воздухом с долбоебами. 

Антон вздыхает, хлопает себя с улыбкой по лбу.

— О да, Макар. Ты прямо очень добрый человек.

— Я да. Ко мне тянутся люди. Я знаю, какой дать им совет и на какой путь наставить. Направить. Короче, я самый… 

Он резко замолкает, и Антон уточняет:

— Какой ты самый?

— Сейчас. 

И он снова пропадает.

Антон моргает — раз, два — и жмет на открытую вкладку с Википедией. 

Арсений так и не ответил. 

Может быть, есть что-то более важное, чем снова взять в руки телефон? Разве это занимает много времени — взять ебучий телефон и ответить? Сориентировать хотя бы чуть-чуть?

Антон не доеба: он не будет написывать, тысячу раз задавать один и тот же вопрос, не будет напарываться лбищем на уже захлопнутую с размаху дверь. Но ему будет пиздецки беспокойно — от мысли, что от него что-то там скрывают. От мысли: Арсений никогда не говорит и не молчит просто так. Ожившая многозначность, не-случайность, от которой аж кровь стынет. 

Молчать просто так может Журавль. Не потому, что он тупой. Он просто такой человек.

Блять, да даже когда начинает странно вести себя Макар — это видно.

Это не его порода. С Арсением то же.

Один вылетает из разговора, толком не реагирует на слова и постоянно что-то клацает. Второй тысячу раз извиняется и пропадает — словно даже нарочно избегая Антона.

Но он для себя решил: Арсений его не игнорирует.

Похуй, как там все на самом деле. 

Антон отключается от Макара и спускается на первый этаж. В лицо его уебывает запах масла, итальянских приправ и собачьей каши — смеси из пшеничной крупы, костей и копченой колбасы. 

Мама мешает кашу и смотрит в телефон. Дед испарился, радио выключено.

— А где все.

Антон кладет телефон на стол экраном вниз и садится на диван, вытягивая правую ногу. 

— Папка… дед уехал. 

— Куда?

— Сказал, что скоро вернется.

Логика вышла из чата.

Антон молчит, и у него из-под ребер поднимается собачье бешенство. Кашей его не корми — будет клацать зубами и бросаться. Сука. Почему его так бесит, когда с ним нормально не разговаривают?

— Начнем с малого да удалого… 

Мама резко кидает телефон на диван, и Антон аж подпрыгивает. В этот момент он поглаживал собравшуюся в комочек рядом Милку. Она надувается, как пушистая рыба-шар, и, медленно моргая, засыпая, смотрит в пустоту. Мурчит, хорошая. И даже не дергается, когда позади нее приземляется телефон. 

— Итак, где же все? Сеня — доебывает меня с самого утра. Он мог бы исследовать второй этаж, но у него маленькие лапы и он все еще просто карябает лестницу… вместо того чтобы на нее забираться. Чупа — рыжий маленький обосрыш. 

Антон невольно прыскает. Находит Чупу под столом — тот спит, свернувшись в крендель, на стуле. 

— Он наблевал в коридоре, а потом собрался идти срать под диваном, но я его вовремя вычислила. А где же Персик? Персик думает, что, раз ему больше лет, чем Сене, то ему все можно. Пизды тоже сегодня получил у меня и пошел гулять. На охоту. Принесет нам комара дохлого какого-нибудь. Так. — Мама оглядывается, а потом находит глазами сжавшуюся возле Антона Милку. — А эта бестия забыла, кто в доме главная женщина. У нас с ней был серьезный женский разговор.

Антон посмеивается, игнорируя идиотское тревожное чувство в животе.

Он дотягивается кончиками пальцев до торчащей из конфетницы дольки шоколада и закидывает ее в рот. Такое чувство, что он этим же куском и блеванет сейчас.

— А Михуил — он у меня в комнате. Наказан. 

— Боже, за что?

— Он так и промяукал мне, — ржет мама и снимает с плиты огромную кастрюлю со стряпней для Радика. — Сегодня утром обижал мать свою. Ну я ему и дала корма на одну штуку меньше. Прям на его глазах Чупе скормила.

В любой другой день Антон бы угорал, делал фотки котов, пока они стоят, сидят, лежат, орут, докручивал бы традиционный мамин стендап на тему животных, но сейчас ему почему-то так хуево, что только и хочется — просто лежать и не вытягивать из себя слова и реакции, как сорняк — из земли. 

Когда мама возвращается с улицы, куда выпустила Радика и вынесла ему еды, Антон ей говорит:

— Дед к той женщине поехал?

Мама сначала молча пялится в холодильник.

Достает оттуда кусок сыра и берет со столешницы нож.

Антон садится, берет в руки телефон. Там только Макар: «скоро те напишу».

 — Ага.

— А ты специально паузу выдерживаешь? Это типа тайна? — скривив губы, спрашивает Антон.

Он просто, блять, не понимает.

Они все угорают над ним?

— Нет.

Мама настырно нарезает на тарелку сыр. Антон сжимает руку в кулак, облокачивается на спинку дивана и пялится в проход в зал — в тот самый небольшой коридорчик, где ободраны котами обои и где даже лампы нет. 

— Ясно. 

Через секунду он добавляет:

— Я хочу поехать на кладбище. 

И еще — сквозь подранную раздражением паузу:

— К бабушке.

Голос мамы — как хлопок железной двери. 

— У тебя прям шило в жопе? Почему ты просто не можешь дома посидеть?

Она упирает руки, ладони, костяшки в бока и отбрасывает нож. Он падает на тарелку с сыром, и Антон бы не хотел это видеть.

— Ты что говоришь.

— Зачем ехать туда одному, я просто не понимаю, вот не понимаю — и все. — Мама отбрасывает лезущую ей в глаза челку и взмахивает рукой. Киношный жест, после которого надо выйти из зала и потребовать деньги назад. — Мы поедем туда все вместе в конце февраля. 

Антон приподнимает, посмотрев на маму, бровь. 

— Мам? У тебя все в порядке?

— Со мной вообще все заебись. А ты сиди дома. Нехуй шляться по кладбищам.

— Я просто хочу съездить к бабушке. 

Лучше бы он просто поехал туда сам, автобусом. У них в городе три кладбища, два за городом — а одно почти на выезде, и до него можно добраться городским автобусом, который проезжает мимо остановки возле школы Антона. Нужно только на другую сторону дороги перейти и подождать минут десять или пятнадцать.

И все.

— Господи, почему ты весны дождаться не можешь? На кой хрен тебе туда ехать в январе?

— Это моя бабушка. 

И твоя мама.

Она почему-то всегда воспринимает подобные порывы в штык. Даже когда дед раньше ездил на могилу один — пару раз в год, а то и каждый месяц… раньше, — она то ли обижалась, то ли просто злилась-раздражалась-бесилась и никогда не давала, ну, нормальной реакции. Человеческой. Реакции, какую могла бы, наверное, дать дочь, когда слышит, что ее отец хочет поехать к маме на кладбище. 

Может, Антон просто не понимает. Может, он тоже будет кидаться, когда мама…

Щас его просто это раздражает.

Бабушка бы так не говорила. 

Об умерших либо хорошо, либо никак, но его бабушка бы точно — без приукрас — не стояла бы сейчас в такой позе, будто Антон едет раскапывать могилу: с покрасневшими кулаками, злым лицом без следа улыбки, грусти, чего угодно, что словно… испытывают, когда говорят об умерших близких.

Неужели его мама просто, блять, настолько ослепла от своей агрессии, что не замечает, чего Антон хочет?

Он просто хочет прийти к бабушке. Посидеть на деревянной лавке, попялиться на ее фотку, на эти ебучие числа через тире. Его не хватит и на полчаса. Просто ненадолго.

Это его бабушка.

И ее мама.

Антон переводит медленный, не верящий взгляд на маму. Она стучит ящиками, бросает нож в раковину, орет на прыгнувшего на столешницу кота. 

Что, вот что Антон сказал, чтобы она…

Что с людьми вокруг происходит?

Ебанулись, что ли, наглухо все?

Он встает и вылезает через прогал между диваном и столом. Милка занимает нагретое место и начинает вылизывать шерсть, и Антон уже хочет ее забрать, но желание как-либо двигаться, что-либо делать — моментально отпадает. Телефон в руке жужжит. 

Написал Арсений. Спустя — сколько? — час. 

«Да-да! Вышел на прогулку, надо дневную норму…» 

Ага, прикол. 

Антон блокирует экран.

— На кладбище нужно ехать всем вместе.

— Когда ты — тогда — весь март, весь год чуть ли не постоянно ездила на кладбище, тебе никто ничего не говорил. — Антон сглатывает слюни и елозит языком по боковым зубам. Говорит, сделав вдох: — И когда ты постоянно пила корвалол и валерьянку, тебе тоже никто ничего не говорил. Почему тебе можно было горевать, а мне сейчас нельзя? 

Слова лезут, вытянувшись, развернувшись, изо рта. Антон пялится на маму, пока та пялится в стену — и снова держит в руке нож. 

— Я даже на секунду представить… господи, я понять не могу, что тебя бесит щас. Что? Я почему должен ехать только с вами? Почему тебя так… кочевряжит, — находит Антон слово, — потому что еду я туда? Нормально вообще?

Мама ничего не отвечает — а могла бы. Антон бы, сука, с удовольствием послушал.

Она на него наорала, напсиховала, побросалась ножом в раковину. 

Антон тоже хотел наорать. Его так заебало все сегодня, вчера.

Он не знает, почему не орет.

— Ты думаешь, что это на что-то повлияет, или что? Это моя бабушка. 

— Моя мама. — Антон вздрагивает от низкого, тихого голоса. Крепче стискивает в руке телефон. — Она говорила, что ни к кому во сне приходить не будет. И попросила, чтобы ей тоже дали покой.

Антон так охуевает, что теряется. Его точно душат — холодными, мертвецки-холодными пальцами, и он ни шагу, блять, сделать не может. Он не знает, что она говорит, откуда эти слова, сказала ли их бабушка — и когда, при каких обстоятельствах, — или их кто-то передал. 

Покой. 

— Мы будем ездить на кладбище раз или два в год.

Мама сильно сжимает челюсти, и Антону кажется, что она сейчас заплачет.

Она добавляет:

— А ты как хочешь. — И вытирает грязным полотенцем, которым драила пол, щеки.