«Дать задний ход»: 2-я половина 93 главы
Начало 93 главы: https://boosty.to/heavystonex/posts/89f05db5-264c-4d00-8eb5-7f51e314040a ♥️
*
Среди нескольких уведомлений Антон останавливается на одном — он зажимает сообщение от Димки и читает его: «Ты дома?». Действует сильнее пощечины — удара в бочину или куда-то под дых. Зачем ему это знать? Он же все равно никогда к нему не придет в это время, а если бы это было что-то срочное, он бы сразу написал — у Димы нет привычки оттягивать и писать «можешь помочь?», не уточнив в чем именно. Антон и сам так не делает — да и о помощи он не просит. Нахуя.
Нет пока
А че
— Тебе домой?
Антон вздергивает голову, заблокировав экран, и издает одно только «а?».
Арсений откладывает телефон, пожимает плечами — и молчит.
— С чего домой?
— Подумал, тебе сказали идти домой.
Антон поднимает бровь, а после этого улыбается — слабо и натянуто. Самый тупой жест на свете. Нахуя Арсению твоя улыбка сейчас. С чего он вообще решил, что Антона зовут домой. Его никто никуда не зовет. Он сам решает, когда ему куда-то идти.
Он так хочет это сказать — выебнуться.
Но затыкается и продолжает держать улыбку на лице.
— Хочешь, чтобы я ушел?
У Арсения сразу распахиваются глаза. Антон понимает, что тот даже толком не шевелится — как сложил руки перед собой, так и сидит.
Только лицо меняется: с задумчиво-тихого на вопросительное, а с вопросительного — на удивленное. Почти испуганное.
— Нет!..
Вот. Щеки сразу красные, глаза — синее и яснее. Словно одним вопросом Антон возвращает Арсения в реальность, в которой есть что-то большее, чем то, что происходит у него в голове.
— Я просто… прости, пожалуйста. — Он проводит руками по лицу — с измученным, усталым, зашоренным видом. Будто его все заебало. — Замотался сильно.
Я заметил.
Антон зачем-то пожимает плечами и кивает. Слова остались дома — в коридоре, сухие, вместе с сушеной рыбой. Антон врезается в них лбом каждый раз, когда проходит мимо, но никогда не берет — ни одно.
Сшитый рот. Язык, прикрученный дрелью к нёбу.
Тупой дебил, как же за тебя стыдно.
— Я могу уйти.
— Не надо, — просит Арсений, и у Антона растекается что-то едко-горячее по сосудам. Он выпрямляется, продолжает на Арсения смотреть — выжигать в мозгах его лицо. — Я просто дурак. Я рад тебя видеть.
У Антона гудит зажатый в ладонях телефон.
Он проверяет уведомление, читает Димино «просто спросил» и возвращается глазами к Арсению. Тот пустым взглядом пялится в бесконечность. Снова отлетает. Снова что-то происходит, а Антону об этом не говорят.
— Если рад — чего не пишешь совсем?
Вопрос прямо в лоб, от которого Арсению, возможно, хуже, но Антон не думает об этом сейчас — он тоже «просто» спрашивает.
Он держит в голове образ активного и болтливого Арсения и все никак не может наложить этот слой на то, что видит, — упершиеся в стол локти, опущенную голову, сжатые губы, спрятанные в черепной коробке ответы. За последние полгода Антон об Арсении кое-что да узнал: тот практически всегда знает причину своего плохого самочувствия — только практически никогда не озвучивает ее вслух. Ходит вокруг да около, как будто его не пускают за порог.
Этот человек пишет ему большие сообщения, записывает вертлявые, завуалированные голосовые, а потом в один момент обрушивается с одним «я по тебе скучаю», которое почему-то всегда застает Антона врасплох — и он почему-то всегда не знает, как написать, что он тоже.
Антон, не услышав ответ, тихо вздыхает.
— Ладно, не говори.
— Я не специально.
— Да. — Антон ловит виноватый арсеньевский взгляд и не может понять, чувствует ли он что-то. Мозг обрабатывает сотни тысяч кусочков информации в одну секунду, но не в силах разобраться в такой мелкой херне. — Знаю.
Арсений подается вперед и почему-то пропихивает по столу руку — или протягивает Антону ладонь, словно он за нее сейчас возьмется.
Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
Антону почему-то с этой рандомной ассоциации становится смешно, хотя нихуя смешного.
Он не хочет додумывать, но это выглядит странно — то, что Арсений так написывал ему в начале недели, и то, как он молчит в последние два дня. Отсвечивает так, как не отсвечивают рандомные люди в коридорах школы. Он не идет на диалог и даже не встречает его в кабинете с улыбкой. Он серый и прозрачный какой-то — тоньше паутинки, сплетенной за кроватью.
Антон снова смотрит в телефон. «Просто спросил».
Может, ему вообще не надо было приходить.
Они сидят в тишине еще несколько минут. Антон ковыряет заусенец и не смотрит на Арсения. Думает, что будет, если у него пойдет кровь и капнет на пол. Надо будет найти тряпку, намочить ее холодной водой. Стул отодвинуть, рюкзак убрать. Еще объясняться вслух, что случилось и откуда кровища.
Нахуй надо.
Когда весна?
Антон смотрит в окно — сквозь макушку Арсения, который что-то тыкает в телефоне, — и представляет, что холод не грызет небо. Не оставляет на нем серо-ледяных разводов и пятен.
Можно легко встать и уйти — не надо еще минуту сидеть в гардеробе. И атмосфера не давит. Зимой все через жопу. Антон вторую зиму подряд в говне из этой жопы.
Аж тошнит.
— У меня день рождения весной, потому что я охуел, что зимой так холодно и залез поглубже, — говорит Антон, не смотря на Арсения, и только потом поднимает взгляд, сталкиваясь им с Арсением. В груди застревает следующий выдох — Антон аж рот открывает. — Рождаться зимой — самое странное решение.
— Но это первое взрослое и взвешенное решение, которое принимает ребенок.
— Ребенок нихуя не решает. Хотя кто-то же душит себя пуповиной. Так сказать, заранее.
Арсению пиздец как не хочется эту тему развивать — даже в шутку, потому что Антон, блять, знает, да, что ни одно из их слов — не имеет ничего общего с реальностью. Он просто занимает место в воздухе, чтобы уши не завяли от тишины, а рот не высох — вместе со словами. А Арсения всего воротит. Улыбка настолько фальшивая, что Антон аж затыкается на полуслове — не хочет вообще ничего больше говорить.
Блевануть только.
Он бы хотел ничего не замечать.
— Можно окно открыть?
Арсений подскакивает сам, и это так неловко — все это.
Антон лучше бы дома был.
Зачем он вообще сказал про эту зиму ебаную.
Легче, когда Арсений не смотрит — когда он стоит спиной, когда Антон не в силах хотя бы примерно считать его эмоции, когда сам Арсений на самом деле может оказаться кем угодно — с другим лицом, с другим выражением на нем, с другим носом и подбородком.
Антон видит только то, что видит, а значит, лица Арсения сейчас не существует — в системе его координат и матриц, существующих только в антоновском сознании.
Пусть он не поворачивается.
Антон реально сейчас блеванет.
Он пришел, чтобы они неловко посидели-помолчали. Чтобы Арсений что-то там думал, но не говорил об этом. Как приятно, спасибо. Антон же так это любит — когда его без объяснений игнорируют.
Он сам…
Он бы так не делал.
— Вот. — Арсений распахивает окно, и в кабинет залетает январско-морозная стужа, как из песни. — Может, подойдешь?
— Открой его форточкой кверху, — клацнув зубами и поведя плечом, говорит Антон. — Не открывай так.
— Прости.
Неловкость не улетучивается в щели. Садится на невидимый стул прямо рядом с Антоном и смотрит то на него, то на Арсения — пока тот копошится у подоконника, хотя там сейчас стоит только чайник и нет больше ничего, что могло бы его увлечь. Даже кактуса нет — только один блядский чайник, получающий больше внимания, чем Антон.
Что за хуйня вообще происходит?
— Ты просто замерзнешь, — добавляет Антон, давая щелбаны воздуху. Суставы скрипят, как заскорузлые петли.
Три слова, которые как будто бы что-то объясняют. «Ты просто замерзнешь» — поэтому Антон так бесится, что Арсений не поворачивается, что он прячет взгляд, что он держит рот на заевшем замочке, что он ни слова не говорит, но показывает Антону — нихуя он не настроен на встречу.
И ему реально не нужно было приходить.
Когда осознаешь это вот так, мутит, как мутит речную воду в августе. Из светло-синего с проблесками белых пен проступают желтизна и тина, лезут водоросли и около речки воняет тухлятиной. Вода «цветет», но не как цветут растения в теплой заре мая, а как цветет тополь в начале июня — так, что комья пуха залетают в рот и забиваются в углы с паутиной. От тополиного пуха — пожары, а от такой желтой вонючей воды — оползни, катаклизмы и апокалипсисы.
Просто потому что Арсений не открывает, блять, рот.
И лучше бы Антон стоял у этой воды. Жаловался, что в ней уже хер искупаешься, и все равно бы лез.
Из-за приоткрытой форточки слышатся шарканья лопаты. И смех. Антон почему-то всегда выхватывает чужой смех быстрее, чем любые слова.
Палец тапает по желтой иконке на экране телефона.
Антон поднимает голову, и от арсеньевского взгляда, который продырявил Антону щеку, бросает в жар. Антон не понимает, что происходит.
О чем ты думаешь?
Он так хочет это спросить, но — мысленно машет рукой, отворачивается, сжимает зубы.
Такси приедет через несколько минут — Антон успеет встать, взять рюкзак, сказать Арсению три или четыре слова — а потом еще несколько, когда он спросит, куда Антон собрался, — и спуститься, чтобы еще минуту тупить в гардеробе. Возможно, у Антона снимут четыре рубля за ожидание.
— Я пойду домой.
— Стой, — подкидывает Арсения, и он вдруг превращается в себя самого. Антон аж забывает, что еще полминуты назад пялился в его серое и грустно-грузное лицо, и теряется. — Ты уже?…
Одно слово Арсения — и Антон отменит такси. Он останется и просидит с ним до самого вечера, если только поймет или увидит, что его хотят — тут, на том же месте.
Все, что Арсению нужно сделать, — это сказать: давай ты никуда не пойдешь?
Антон зависает перед столом. У него в руке — телефон и лямка рюкзака. Он чувствует голод, а еще сильную тошноту, точно в пищевод залили бензин, или солярку, или что-то из школьной столовой. От голода тошнит еще больше, и Антон хочет упасть и уснуть.
Он в упор пялится Арсению в лицо.
А сам думает, приехало ли такси.
— Да. Мне что-то плохо стало.
— Давай я тебе воды…
— Не надо.
— …дам воды, и тебе станет полегче.
Суетливые действия, от которых хочется закрываться еще быстрее.
Антон пришел просто поговорить, а не гадать, что случилось.
Арсений — самый красивый мужик во всей ебаной вселенной — сейчас не вызывает у Антона ничего, кроме тошноты. Он смотрит на все вокруг, и ему так плохо, что впору только выпилиться. Если его так штырит и это уже коснулось Арсения, коснулось, как гребаный вирус, ему просто надо пойти домой.
Он чувствует себя бешеной собакой.
У которой почти льются слюни и которую трясет от собственной жидкости во рту:
— Давай потом спишемся?
И контрольное, сбивающее ту ебаную вишенку с торта:
— Все нормально, Арсений, — слабая гримаса, подъезжающее такси, открытая форточка, отодвинутый стул, залитые грустно-грузной краской глаза, — я тебе напишу потом.
Он делает подобие маха, с прямой спиной выходит из кабинета и прикрывает дверь.
А по коридору Антон ползет.
*
Арсений ни в чем не виноват.
Антон чистит картошку, пачкая грязными пальцами желтые угловатые колдобины, и прокручивает в голове все, что было в кабинете. Обычно его быстро отпускает от всякой подобной хуеплетины, типа ссор или раздражения на кого-то, но сейчас — он чистит уже пятую картошину, сидит на кухне уже больше часа, а находится дома — аж с четырех, — ему все еще хуево и он все еще не понимает: что это, нахуй, было.
Он написал Арсению, что он дома, даже скинул кружок с Милкой, которая лижет и рвет, лижет и рвет, лижет и рвет свои шерстяные колтуны, — и получил два ответа и один вопрос: «Как ты себя чувствуешь?»
Как Антон себя чувствует?
Он забивает мяч в свои ворота, он включает сериал прямо в момент, когда начинается реклама, он просыпается — и чувствует, как схватило сонным параличом тело. Тошноты нет, но есть какая-то, блять… психологическая тошнота, что ли.
Его так в последний раз хуевило в начале января — когда он себе буквально места не находил.
Самое идиотское состояние.
Антон доходит до седьмой картошки и до белого каленья с мыслью, что Арсений просто плохо себя чувствовал, а Антон повел себя как настоящий еблан-эгоист в первом поколении, когда телефон, лежащий возле деревянной доски, практически на самом краю стола, загорается новым уведомлением. Антон вытягивает шею и видит, сдуваясь, сообщение от Димы: «Вас, этих Антонов Шастунов, развелось меренно-немеренно, не отличишь. Я щас…» — и дальше телефон прячет все как что-то дохуя секретное.
Дима сегодня прогуливал урок. Антон хочет прогулять всю следующую неделю.
Завтра хотя бы мама дома. Он надеется, что она разбудит его раньше петушар, всучит в зубы тряпку и скажет драить весь дом — Антон даже не пискнет.
Как только он думает о ней, в коридоре второго этажа раздаются ее шаги. Она спускается по лестнице быстро и скачуще, как будто у нее сбежало молоко, которое сбегает ровно в ту секунду, когда отворачиваешься, или покрылся пенкой куриный бульон. К Антону она так бежит, когда ей нужна помощь с телефоном, — или когда нужно рассказать какую-то сплетню.
В целом Антон не осуждает.
— Прошло все? — спрашивает она, встав перед столом и положив на него телефон.
Антон согласно мычит и приподнимает алюминиевую кастрюлю, в которой скоро зародится новая картошечная жизнь. Вода перекатывается и слабо бьется об стенки.
— Норм. Давай еще штук пять.
Эти телячьи нежности — то, как мама потрепала Антона по макушке и приторно ему улыбнулась, — кажутся чем-то максимально странным, но Антон молчит и берет в руки уже девятую картошку. Ведро с картофельными пожитками и луком он вытащил из-под раковины с надеждой, что там нет пауков.
— Че тебя тошнило-то?
От жизни собачьей.
Заебало просто все.
Или:
— Сожрал че-то, наверное.
— Наверное, — эхом повторяет мама и скрывается в прихожей за стеной — в той части, где стоит комод: ровно напротив входной двери.
Вместе с мамой оживают звуки на кухне. Антон не особо любит сидеть в тишине, но сейчас — до того, как мама пришла из комнаты, — здесь было так тихо, что мог прибежать дед и спросить, что случилось и кто орал. А никто не орал. Просто в этом доме очень редко бывает совсем тихо — Антон не представляет, как без этого шума потом, когда он вырастет, жить.
Вытолкнув, точно сбросив в мусоропровод, мысль о том, что Антону когда-то придется съехать и строить что-то вроде самостоятельной жизни, он бросает к остальным восьми картошкам нового жильца — с выковоренными глазками и обрубком вместо жопы.
У мамы бывает два настроения: когда ей мил весь мир и она хочет рассказать каждому о том, что за пациенты приходили сегодня на прием или почему она уже в тысячный раз пересматривает видео с собакой, которой построили огромный вольер, и когда одно неверное движение — и ты умер насмерть. А если мама застряла в своем настроении посередине — лучше просто дальше чистить картошку и не влезать в разговор.
Пока мама не начнет его сама.
— Все еще не понимаю, как у такой женщины, как я, нет дворца, конюшни и бального зала на третьем этаже.
У Антона нет особо сил вливаться в разговоры, но он берет десятую картошину, оглядывает ее со всех сторон, слабо усмехается на слова мамы и делает первый надрез. Если бы он только мог знать, почему у нее есть только тупой сын и лужайка впридачу, он бы давно маме все объяснил.
— Ко мне бы все ходили. Всю улицу бы собрала на пирожки.
— Только не с ливером, пожалуйста, — бездумно произносит Антон, не поднимая взгляд и только слыша — стук ящиков в коридоре, шарканья тапок по полу и крики котов на улице. Еще не весна — но уже орут.
Мама ставит на стол большую кастрюлю, в которой обычно варит варенье или… потроха.
— Ты не согласен, что у меня должен быть дворец?
— У меня будет загон для овец?
— Будет, — кивает мама, — но за овцами своими сам следить будешь.
— Тогда согласен. — Десятая картошка ложится сбоку и придавливает нижнюю. Монополистка хуева. — Главное, чтобы были овцы. И пирожки не с ливером.
— Как мало тебе надо, сын.
Мамины слова можно было свести в депрессивное русло: погрустить, что у нее нет дворца, принца, красивого бального платья и омаров на завтрак, сказать, что вместо дворца и любви на всю жизнь у нее — недвига в городе и в деревне и два огорода в придачу. Антону кажется, что лучше, когда у тебя есть собственный дом и нет мужа, чем наоборот.
У него вообще ничего нет. Ни дома, ни мужа.
Жены… в смысле.
— Возможно, мне просто не суждено жить при дворце.
Антон уже приоткрывает рот, но захлопывает его, чувствуя себя немым, слабым, парализованным, — и отодвигает кастрюлю с картошкой от края стола.
— Все.
— Спасибо, — говорит мама и даже не поворачивается. Перед ней на доске — еще не очищенная требуха.
Антон берет телефон, поднимается из-за стола и еще раз смотрит на маму. Она надела шерстяную кофту, похожую на ту, какую носит в деревне, бабушкину. На ноги напялила тапки. Она обычно вообще не носит тапки — они привыкли дома ходить босиком или в носках.
Антон валится на диван в зале, не включая тут свет, и поднимает над головой телефон. Ему надо ответить Арсению, ответить Диме и в беседе. Еще от Кузнецовой какое-то непрочитанное. Пацаны решают, во сколько сегодня идут играть, и сначала Антон думает, что речь о простым залипаловом в компы дома — но, когда он спрашивает, во что они хотят поиграть — в «Ледниковый период» или «Шрека», — Макар записывает голосовое, где говорит: сегодня они втроем собираются в компьютерный клуб. Он не реагирует на шутку, даже не ржет, и Антон не понимает, почему его никто не позвал.
Он хочет спросить — пальцы застывают над клавиатурой, а в животе тянется мерзкое, склизкое ощущение, что он никому не нужен, это даже не мысль, абсолютное убеждение в этом, — спросить, почему его никто не позвал.
Но отправляет одно-единственное: «А». Продолжает чего-то ждать.
Его не позвали в компьютерный клуб.
Блять, да пусть он хоть сто раз отказывался до этого. Пусть его мама не пускает. Поебать просто. Почему они ведут себя так, будто не кинули его? Почему Журавль просто дальше пишет, что сможет приехать только к половине седьмого, что его батя прямо по адресу довезет?
Что Антон им сделал, чем он их обидел?
Его так тошнит.
Он читает Димино сообщение — специально, рывком — и сразу закрывает Контакт. Да, блять, он подсознательно ждет, что на это обратят внимание, что, сука, у них хотя бы что-то екнет или треснет, нахуй. Это просто пиздец как некрасиво и обидно. Антон прекрасно проживет без компьютерного клуба этим вечером, от души блеванет в унитаз, блять, хотя бы не будет в окружении тех, кто срать хотел на то, может Антон или нет.
Это просто пиздец.
Антон хочет пойти и пожаловаться на это — маме, котам, Радику, который носится по двору вместе с убирающимся дедом, Арсению, блять.
А, да.
Арсений сегодня тоже язык в жопу запихал.
Пиздец, спасибо.
Антон меняет позу: переворачивается со спины на бок, роняет на пол диванную подушку и закидывает руку под щеку. В этот же момент в зал заходит мама — она ни слова не говорит: только роется в тазу с чистым бельем, которое никто так и не гладил, потому что все дома хуй забили на глажку, ласку и любовь, достает оттуда то ли полотенце, то ли трусы и уходит — и ни слова, блять, не говорит.
Всем поебать.
Арсений спрашивает, как Антон себя чувствует.
Его тошнит в себя. Он раскрывается — и ему холодно, накрывается — и ему жарко. Он слышит каждый звук и шорох в доме. Тело согнутое, скрюченное, готовое пульсировать от каждого звука и шороха, от холода и жары, от тошноты, которая сгустком заседает в горле.
Как же. Нахуй. Все. Бесит.
Что Антон им всем сделал? Он не умеет общаться? Всем с ним хуево?
Мама даже…
Когда в последний раз она спрашивала, как у него дела?
Мама, мама. Она существует только внутри кухни и в дверном проеме антоновской комнаты. Она уползает вниз в диалогах Контакта и едва ли идет на контакт. Только в «звонках» она единственная — потому что больше Антон никому не звонит.
Щас все измеряется этим. Лайками ебучими, первым местом в «друзьях».
Антон долгое время боялся, что Арсений выскочит и станет тем самым первым в списке — и это будет откровенным, громогласным палевом. Все любят заглядывать в чужие телефоны и искать там что-то, даже если неосознанно. Бывает, и Антон иногда пялится в экраны людей, с которыми едет рядом в автобусе. Тоже не святой, ебать. Тоже нос ему оторвать надо.
Если бы об Арсении узнали…
Антон прикладывает пальцы к шее и слабо сжимает горло. Средний палец утыкается ровно в сонную артерию — а ее пульсирующий стук ползет выше, по всей ладони и кисти. Быстрый, бешено-быстрый.
Узнавать о нем нечего.
Между ними ничего никогда не было.
Но Антон чувствует себя так, словно было — и есть. И хуй знает, как назвали бы это в приличном обществе, но Антон в какой-то момент подумал, что что-то есть. Тупой придурок, которого не научили, как общаться с людьми и который сам себе что-то надумал.
Что между ними может быть?
Он учится в десятом классе. А Арсений не тупорылый, нахуй, педофил.
Поэтому он, наверное, так себя ведет. Чувствует, что хуйня творится.
Он и сегодня хотел Антона послать. Слова подбирал, может, пока долго в окно пялился или прятался от антоновского взгляда.
Между ними — что-то типа дружбы на стыке с чем-то другим, изворотливым и…
Только для Антона это так.
Арсений окончательно понял, чего Антон добивается, и теперь хочет слиться, потому что слиться — это легче легкого. И мозга, которым Антон почему-то никогда не думает. Мозга, который он отключает, пока находится рядом.
Он что вообще хочет от Арсения?
Просто общения? Нихуя.
Чего-то большего — а чего большего-то, блять?
Антон жмурится, прижимая другую диванную подушку к груди, и отталкивает, отбрасывает от себя прибежавшую сразу мысль. Все ответы на вопросы — уже в башке, их надо только дождаться. Они в пробке. Или размораживаются — как кусок куриного фарша или Капитан Америка. Или вообще… пешком с другого края земли идут.
Прибежавшая сразу мысль, которую не обойти.
Она говорит, вдалбливает, нашептывает одно слово: отношения. Ты почти уже подумал, что у вас с Арсением — просто пиздец — могут быть какие-то, блять, отношения.
Отношения со взрослым мужиком. Отношения со взрослым. Отношения с мужиком.
Отношения с мужиком из школы. Взрослым из школы. Мужиком, взрослым, из школы.
Отношения.
С мужиком.
Антон пялится в потолок, не моргая.
Не может быть никаких отношений.
Это невозможно.
Антон не хочет никаких отношений. Ему хватает категории «домашнее» в порно. Он не думал об этом, пока просто начинал общаться. Не думал, что его блядское чувство должно к чему-то вести. До какого-то периода оно просто существовало поблизости, иногда влезало в разговоры, а иногда — сматывалось в закат, как папаша, ушедший за хлебом. Влюбленность — во взрослого и в мужика — не должна была входить в планы Антона, ему не должно быть сейчас хуево, он не должен в ебаные шестнадцать лет думать о том, что ему надо делать какие-то выборы.
Что-то решать.
И снова хочется реветь.
Да ебаные слезы. Когда вы высохните уже и превратитесь в соль, чтобы Антону обожгло глаза.
Отношения. Что за слово вообще уебанское. Отношения.
Антону не нужны отношения. Или нужны.
Что ему нужно вообще?
Что он от Арсения хочет?
Что ему нужно?
Арсений спрашивает, как он себя чувствует.
Ебано, Арсений.
И не делай вид, что тебе есть что по этому поводу сказать.
*
— Антон… прости, что веду себя так. У меня сейчас совсем немножко сил, чтобы объясняться… какое-то смурное настроение… настроение-поганка. Но я просто не хочу, чтобы ты думал, что мне на тебя все равно. Мне на тебя очень сильно не все равно… я… иногда я в сильном удивлении… насколько не плевать на самом деле. Мне очень нравится с тобой дружить. И я не хочу переставать, если… что. Просто… ты поймал меня в момент очень тяжелый, вот. Голова свинцовая. Спать так хочу. Я очень устал думать — обо всем вообще… Но ты ни в чем не виноват. В моей голове, в реальности… ты ни в чем не виноват. Это я… тут. Чудю.
*
Вот так представить, что все закончилось.
Раз — и все.
Что тогда делать?
Может, этого все и ждут?
Чтобы… все закончилось.
Просто представить.
За это же не поставят в угол.
Вот если просто представить — и жить дальше на планете. Это будет предательством?
А предателем очень не хочется быть.
дать задний ход
спойлеры
половина главы
и ведь как будто его отдаление от Антона объяснимо, понятно и…по сути правильно. Но почему от этого так больно💔
«Арсений спрашивает, как он себя чувствует.
Ебано, Арсений.
И не делай вид, что тебе есть что по этому поводу сказать.»
и всё, я всё...
ставлю на паузу и курю.
вообще, я...как бы это сформулировать... снова вспомнила, как сильно люблю малыша.
как болит за него.
ты знаешь, я всегда за него.
Арсений принял нейтральный статус внутри меня, и я очень сочувствую ему. очень, но...
за малыша всегда болит по особенному.
я бы, кстати, тоже ушла на его месте)
а его этот эгоцентризм, очень свойственен молодым людям его возраста.
что-то ещё хотела сказать..
а! про отношения.
когда я была не взаимно влюблена в своего мужа, у меня было нечто похожее..
я думала, мол, и вот чего мне надо-то? я хочу вообще чего-то от него?
и часто понимала, что нет.
хотя у меня уже был богатый опыт отношений, прям скажем.
мне нужна была возможность быть с ним рядом и иногда говорить, что люблю. Всё.