«Дать задний ход»: 2-я половина 94 главы
Во понедельник их класс сажают на карантин — всего на два дня, будто это как-то поможет избавиться от эпидемии вшей. Во вторник Антон начинает сходить с ума от сидения на одном месте. Террариум, зоопарк, аквариум, загон. Журавль делает вид, что у него чешется голова и что его надо изолировать, а Макар как будто вытаскивает, поковырявшись в волосах, гниды и кидает их в рот — еще и причмокивает.
— Вкусняшка, — говорит он и снова утыкается в телефон.
Антон помнит, как в пятом классе у одной из одноклассниц — Лены, что ли, она в итоге ушла в другую школу, может быть, даже из-за этого — были вши. Они тогда две недели сидели в классе физики. Почему-то угорали над этой Леной много. Антон, наверное, тоже угорал.
А что смешного было?
Антон не знает.
В этот раз не сказали у кого вши, а на уроки не пришло больше десяти человек — у кого-то ангина, у кого-то температура, у кого-то воспаление хитрости, а кто-то один затыркался со вшами один на тысячу.
Антон залезает в сообщения, проверяет, не писал ли Арсений, бездумно присылает ему стикер — и дальше ждет. Ничего не меняется. Ебаная галка-одиночка.
Учителя сменяют караулы — приходят к ним со стопками тетрадей и пакетами и никак не комментируют их заточение. Антон не понимает, как их «карантин» защитит других от вшей, если все все равно взаимодействуют в гардеробе и в коридорах, когда будут уходить. Лучше бы всем просто сказали сидеть дома.
Антон бы с таким же успехом пинал хуи, листал ленту Контакта и лежал, надеясь уснуть.
Их школу считают одной из самых хороших в городе, но Антону тогда страшно представить, какая должна быть не самая хорошая школа — у них тут часто куда-то деваются учителя, отменяют уроки или происходят всякие эксцессы а-ля сломанного унитаза, курева или траха в туалете или записанного на видео конфликта с бывшей медсестрой. Пиздец такой был — она орала на ученика, что он не притащил флюорографию, а кто-то запустил на своей странице прямой эфир и показал это.
Вши — это просто вершина тающего айсберга.
— А физ-ра будет? — спрашивает, подойдя к парте Антона и Макара, Юра — тот, который никогда нигде не отсвечивает, но получает лучшие оценки в классе. Их с Кузнецовой постоянно вдвоем отправляют на всякие викторины и олимпиады. Димка, кажется, когда-то Антону говорил, что «непроизвольно» с ним соревнуется. Но Дима какой-то… более свой, что ли. Говорит, что стремится к отличным знаниям и оценкам, но в итоге вместе с ними занимается великим восточным искусством «поебао».
Макар, хохотнув, говорит:
— Конечно да. Он придет и будет нам два часа рассказывать, как он черный пояс по каратэ получал.
— Ну и отлично.
Юре должно быть похуй: он освобожден от физкультуры и обычно сидит на лавочке с учебником по физической культуре — просто сидит, для виду. А физруку точно похуй, главное, чтобы он был в форме — как истинный спортсмен.
Когда заканчивается пятый урок и Анастасия Павловна перестает ебать их сборником лабораторных, Антон встает, обходит, обогнув, первый ряд, и останавливается у третьего окна. Из кабинета английского тоже смотришь на старый заброшенный завод и кусок детского сада — в него раньше ходил Пашка. Из кирпичной кладки на фасаде выложены белка и номер садика — реально красиво. Антон ходил в длинное квадратное здание с квадратными окнами и квадратными качелями и песочницей. Во время тихого часу он никогда не спал, а, сука, мог бы — щас так жалеет. Столько времени на сон было.
У них были трехъярусные койки. Они выглядели как прямоугольные шкафы, из которых можно выдвинуть длинные ящики-кровати — Антон всегда лежал на верхней, а Димка — на самой нижней. Мама приводила Антона ни свет ни заря и оставляла на темном нижнем этаже поварихам — пока не приходила воспитательница.
Наверняка это как-то повлияло на его личность.
Под окнами — с четвертого этажа плохо видно — проходит пожилая пара. Дед несет два зеленых пакета, а бабулька идет впереди и постоянно оборачивается. Наверное, они живут в тех пятиэтажках, которые стоят напротив завода, и возвращаются из «Пятерочки» возле школы.
Антон вспоминает о бабушке, и к горлу, всколыхнув горечью пищевод, поднимается тошнота.
С мамой они больше не разговаривали. Она только крикнула ему вчера, скоро ли он выходит из ванной, пока Антон просто стоял напротив зеркала и рассматривал россыпь воспаленных на подбородке прыщей. Наверное, хуйню-муйню какую-то занес, пока брился.
Антон складывает руки на подоконнике и облокачивается на него. Мысли о бабушке неприятные, колючие, и Антон не хочет об этом думать сейчас. Он вслушивается в то, что происходит в классе, на секунду оглядывается — и словно ничего не видит.
Размытое, жужжащее цветами пятно.
Еще один бесполезный день, когда Антон мог такими же успехами остаться дома.
Макар пришел в школу даже раньше Антона и с этого времени не вылезает из какого-то диалога. Он сказал, что это Ангелина, и у Антона было странное предчувствие — но Антон не лез. Поговорил с Журавлем про его сестру, которая, кажется, нашла квартиру в центральном районе, и про новые серии «Ходячих мертвецов», хотя Журавль так же далек от них, как Антон — от жизни с братьями и сестрами. Еще он сожрал остатки мармеладных червяков, которые валялись в рюкзаке, и переписывался с Арсением — тот наконец-то хотя бы голосовое записал.
Болтал там что-то про погоду и планы после работы.
Но даже этого не хватало — пиздец.
Антон не пристает ни к кому с вопросами, ничего не требует, просто — как карта ляжет, нахуй. Позовут его в компьютерный клуб — заебись, спасибо. Расскажет Макар, что там случилось, — охуенчик, спасибо, братишка. Напишет что-нибудь Арсений — ого, спасибо, так можно, что ли. Нет прямо… сил на мысли. Антон все выходные провел в комнате, не понимая, есть ли у него смысл выходить наружу, если его там все равно никто не ждет — у всех свои секреты, которые в один момент поставили между Антоном и ними тонкую заслонку, а ее и ножом не проткнешь.
Он наблюдает за статично-голубым небом. После двенадцати солнце прополощет в лучах стекла — пока что в его власти только восточная сторона, окна коридора, снежный двор и темно-зеленые ели. Летом они кажутся светлее.
Рядом появляется Макар — он дергает ручку оконной рамы и распахивает ее. Антону приходится переместиться, встать слева от Макара — пока тот, улегшись на подоконник, вылезает башкой наружу. В кабинет пышет морозом — эта зима будто длится вечность.
Макар высовывает язык.
— Ты решил гниды закусить снежинками?
Антон говорит это со смехом — но до Макара не сразу доходит, о чем он.
— А?
— Ты жрал гниды.
— Я жрал только куриные яйца, — отвечает Макар, и Антон уже не понимает, зачем этот диалог продолжается. Он вздыхает и отворачивается — пялится в кусок живого неба, не скрытого стеклом. — Так что не гони на меня.
Они оба молча смотрят в окно. Кто-то с третьего ряда орет им его закрыть.
— Дай покурить нам.
Антон секунду думает, что он реально достанет сигарету, но Макар просто вытягивает указательный и средний палец, прикладывает их к губам и втягивает щеки, словно делая затяжку. Антон фыркает и повторяет — причмокивает и отводит пальцы ото рта.
— Маленький перекур зла не сделает, — добавляет Макар уже тише и выглядит так, будто о чем-то сильно задумался — будто у него в руках правда зажженная сигарета. — Тем более когда и крыша течет, и стекла выбиты, и замок дверной не работает.
Вот.
И как это, блять, понимать.
Антон закрывает окно, и Макар делает шаг назад, после чего поворачивается лицом к классу. На них оборачиваются Ваня и Юра — тот, который успел посветить ебучим фингалом практически везде. Макар взмахивает рукой, мол, ниче такого, и те отворачиваются — Антон на секунду встречается взглядами с Юрой.
У него уже зажило лицо, ни пятнышка не осталось — но лицо ударяет такой фантомной болью, что Антону хочется взвыть раненым волком. Он сжимает пальцы в кулаки, трет запястье, задевая фенечку, и смотрит на Макара.
Тихо говорит:
— У тебя что-то случилось? Какие выбитые окна?
— Я сам не понимаю, Антох. Вроде все нормально. — Он тянет улыбку, больше похожую на грустную мину — ту, что бросили в гремучем лесу и забыли забрать. — А вроде и сдохнуть хочется.
Самое хуевое — когда не знаешь, что говорить.
Антон кусает щеку, бегает взглядом по лицу Макара и, блять, вообще не понимает, что ему сейчас сказать. Отвратительное ощущение, когда ты просто… бессилен.
Единственное:
— Понимаю.
Антон все думал, как это описать. Это ебаное балансирование между неизбежным «все окей» и желанием подохнуть, чтобы больше ни о чем не думать, ничего не решать и ни на что не решаться — просто, блять, исчезнуть, как будто его никогда и не было. Разве мир много потеряет от этого?
Еще раз вздохнув, Антон уже собирается сказать хотя бы что-то еще, но Макар — чуть не подпрыгнув и уже вытащив из кармана телефон, — веселым тоном говорит:
— Прорвусь. Прорвемся. Не дрейфь.
Антон смотрит, как тот обходит задние парты и садится на место — даже Журавлю что-то говорит, и тот ржет, и Димка уже оборачивается, Антона зовет — одной рукой и взглядом.
Вот бы что-то, нахуй, изменить.
В классе всем так срать, что Ирина Николаевна не идет на урок — даже Ира сидит, помалкивая, в телефоне. Антон смотрит на нее всего пару секунд, и что-то чешется, карябается в затылке, но он не понимает, что именно. Как будто он что-то забыл.
— Она вшей боится, — шутит Макар про Ирину Николаевну и растекается по парте.
Журавль ржет:
— У нее же волос толком нет.
— Это на голове.
Антон громко прыскает — вместе с лопнувшим от смеха классом. Макар специально горланит, чтобы его было слышно всем — он же еще и прозвал себя главным шутом, который приносит только радость, смех и счастье. Антон бы не спорил — если бы только не эти двери, стекла и крыша.
— Мы в презу добавили фотку Ирины Николавны, — говорит красный, как нагретые томаты, Журавль. Он сидит к ним боком — с локтем на их парте. — Чтобы эффект неожиданности был.
— Эффект неожиданности — это твоя фотка на слайде с правами человека.
— У меня есть право быть человеком.
— И обязанность.
— Я честный гражданин.
— А где твоя честная гражданка?
Журавль протяжно вздыхает.
Антон хмурится — и до него наконец-то доходит.
— Блять. Презентация.
Они вчетвером смотрят на Иру.
— Она же не могла забыть? — с сомнением спрашивает Антон шепотом. Дима пожимает плечами, Журавль ковыряет пуговицу на рубашке, а Макар снова сидит с задумчивым лицом. — Не могла?
Это же невозможно.
Дима — мистер Очевидность:
— Подойти к ней и спроси.
Да пиздец просто.
Как же Антон обосрался. И тогда, когда хуйни ей наговорил, и сейчас.
Им уже в четверг рассказывать, а он даже не помнит название темы. Диму поставили вместе с Есенией — он говорит, что он взял на себя текст, а она оформление. Антон решает не произносить вслух, что в их с Кузнецовой «тандеме» она бы ему даже вставить скопированный текст на слайд не доверила бы.
Когда им говорят идти домой, все начинают жаловаться, что они полчаса просто так просидели — оказывается, Ирина Николаевна сегодня на каких-то семинарах, а об их уроке все забыли. Антон думает, как ему подойти к Ире, когда та уже сматывается — и за ней приходится чуть ли не бежать вплоть до первого этажа. Она быстро сворачивает в гардероб, а потом так же сразу из него выходит и упездывает в сторону библиотеки и кабинета директора.
Антон хлопает себя по лбу.
— Не думал, что Антоха будет бегать за Иркой.
Димка хлопает его по плечу, пока Макар смеется и заходит в гардероб.
— Иди за ней.
Почему у него такое чувство, словно он идет на эшафот? Откуда этот ебаный страх?
Это же просто Кузнецова.
Он пожимает руку Димке, перекидывается с ним парой фраз и идет за Ирой, обдумывая то, что хочет ей сказать. Надо ли ему извиняться? Есть ли в этом смысл вообще?
Или он слишком серьезно относится к презентации, которую задала даже не Анастасия Павловна, а просто Иван Алексеевич — у них абсолютно панибратские взаимоотношения, и он вряд ли бы поставил Антону двойку. Тем более когда презентаций дохуя выходит на два урока.
Да уж.
Антон останавливается в небольшом коридоре — смотрит в протянутый на метры вперед узкий проход в медкабинет слева, на закрытую дверь к секретарю и директору и в библиотеку — сквозь оставленную щель видит свет и зеленые стены.
Если бы она щас вышла сама, было бы в тыщу раз лучше.
Антон поправляет челку, одергивает свитер и тянет дверь на себя.
Он видит Иру сразу: она стоит возле ближайшей полки с книгами и что-то там рассматривает. Антон здоровается с библиотекарем — женщиной, которая никогда ни на кого не орет и ведет себя так, словно каждые выходные уезжает на Випассану, — и подходит к Ире. В библиотеке слишком тихо, чтобы не было слышно, о чем они говорят.
— Что? — спрашивает Ира, даже не смотря на него. Она тянется за какой-то книгой, но так и не берет ее, и Антон думает, что это просто актерская игра.
— Пришел вымаливать прощение.
— Не надо мне этого. Что надо?
Она разворачивается к нему и складывает руки на груди. Ногти у нее короткие и квадратные — без покрытия. А на заусенцах ранки. Грызет, что ли.
— Тебе стало мало библиотеки в Хогвартсе и ты решила сюда прийти?
Сука, ты че несешь.
Антон мысленно разворачивается и уходит.
Но Ира даже фыркает — и не отводит от него взгляд.
Антон вздыхает. Произносит, чуть сбавив тон:
— Я долбоеб, который забыл про презентацию. Как нам ее сделать?
— Я уже ее сделала и распределила части текста. — Внутри падают, разомкнувшись, тяжелые цепи. Антон как дурак улыбается и кивает. — Я скину тебе завтра. Или сегодня, — добавляет Ира, на секунду посмотрев на библиотекаря, — если это имеет для тебя значение.
— Имеет, — через силу говорит он. Ира внезапно говорит «до свидания» и просто уходит — Антон устремляется за ней. — Я бы тогда не приперся сюда.
— Какая большая честь.
Антон пялится в ее затылок — под резинкой, которая держит высокий хвост, собираются петухи и торчащие, наэлектризованные светлые пряди. Они выходят в школьный холл и останавливаются — одновременно — у колонны.
Ира говорит:
— Ты же не думал, что я какая-то дура, которая забыла о задании?
— Я не думаю, что ты дура.
— По тебе такое сказать нельзя, — серьезно отвечает она, и до Антона только сейчас доходит, как сильно он ее обидел. — Вечно… строишь из себя павлина. Чего ты этим добился? Что я тогда плохого тебе сказала?
Антон молчит. Она льет в его уши самые справедливые и точные замечания — как Дима тогда. В моменте, когда Антона все бесит и заебывает, он не подбирает выражений и говорит как думает и чувствует — никакого фильтра у него нет.
А сейчас ему стыдно.
И стыдит его сама Кузнецова — с таким видом, будто ждала неделю, чтобы это сказать.
Она и ждала.
— Я понял.
— Если ты меня ненавидишь за что-то, ты так и скажи. Я и слова тебе никогда в жизни не скажу. Слава богу, что не живем на одной улице.
Это она к чему вообще.
Антон смотрит ей в глаза, переваривает каждое слово — злости в нем нет, потому что он просто, нахуй, рад, что ему не придется ебаться с этой презентацией и что Ира не пошла жаловаться, что он нихуя не делает, — но чувствует он себя жалко.
— У меня нет к тебе ненависти.
— Славно.
Антон поднимает взгляд.
Из столовой выходит Арсений — он смотрит вперед, но, наверное, подметив боковым зрением кого-то, находит глазами Антона. Чуть не спотыкается на месте. У Антона съеживается, будто замерзнув, сердце. Он пялится на него, чуть приоткрыв рот, и забывает, что перед ним стоит Ира — и что она, кажется, продолжает что-то говорить.
Ее голос проходит мимо ушей — как Арсений мимо них.
Антону, наверное, снится — он настолько красивый, высокий, такой охуительно красивый, что потекли бы слюни, если бы у Антона не пересох рот. Он его сегодня вообще не видел и даже не пытался искать — не смог бы. Он… оказывается, так сильно хотел его увидеть, увидеть — своими глазами, не через телефон или что-угодно-еще.
Просто посмотреть на Арсения.
На губы ползет улыбка — настолько предательская, что Антону нужно вернуть себя назад, сюда, в этот ненужный разговор, диалог, который почему-то не закончился еще в библиотеке. Ира стоит перед ним, а над ее головой — Арсений, и у Антона почему-то вдобавок сохнет горло.
— Я пошла. Скину сегодня все.
— Ага, — отрешенно говорит Антон и на мгновение жмурится. Арсений пробегает мимо, и Антон делает вид, что что-то ищет.
Ира шумно выдыхает — она все еще стоит на месте, и Антон обходит ее сам.
Он вообще не умеет делать вид, что ему похуй.
Сердце готово загореться, хотя еще минуту назад покрылось ебаной ледышкой.
Ему надо Арсения вернуть.
*
Попробуй его еще поймай: Антон всю среду, как идиота кусок, расхаживает по третьему этажу в поисках Арсения, как в поисках сокровища. Он мог бы ему написать, да, сказать, что хочет с ним увидеться — хотя бы, блять, пересечься, — но молчит партизаном: просто каждую перемену хотя бы на минуту поднимается или спускается сюда.
После физики — она была вторая перед химией на первом — Антон специально долго собирался, чтобы дождаться, пока Арсений распахнет, как обычно делает, дверь в коридор, но: хуй там плавал. Его словно вообще в школе нет и не было.
Это пиздец подстава.
Антон очень, до пизды отходчивый: он уже как будто бы и забыл о том, на что обижался или злился на прошлой неделе — или даже в понедельник или вчера. Бесит просто, нахуй, что делать первый шаг должен он — хотя не то чтобы он и виноват в чем-то.
Он вообще… нихуя плохого — объективно — не сделал.
У них у всех какие-то свои траблы с ним.
Иван Алексеевич меняет местами общество и историю, поэтому на предпоследнем уроке они уже начинают слушать презентации. Кузнецова вчера скинула Антону текст и презу, а потом вдобавок спросила, не хочет ли он выступить сегодня. Антону так-то похуй, но он уже настроился на четверг — поэтому их очередь будет завтра, а завтра не существует, поэтому вдвойне похуй.
Макар и Журавль доводят всех до слезного смеха: у них нет ни одного «нормального» слайда — везде есть прыгающие блестящие гифки, анимации из двухтысячных, мемы с кродующейся мышью и их фотки — на камеру ноутбука и детские. Иван Алексеевич заценил и поставил им обоим пять, а другие презентации все слушали чуть ли не с храпом — а Антон даже в экран не смотрел.
Он читает сообщение от Иры: «Ты оценил происходящее?» — и не знает, что ей отвечать.
На истории Антон отпрашивается в туалет и решает: сейчас он пойдет на третий этаж и зайдет к Арсению сам — вряд ли у кого-то будут вопросы, потому что только у них, долбоебов, сегодня семь уроков. Он весь такой смелый и дохуя готовый на все, а коленки трясутся — пока он спускается по ступеням и придумывает, что Арсению сказать.
Это уже даже не смешно.
Они ведут себя так, будто вообще не общаются.
Может, Арсений этого и добивается?
Может, Антону самому так заебись?
Он даже себя не понимает.
Наверное, если бы было заебись, он бы и презентации смотрел, и с Макара и Журавля угорал, и Кузнецовой бы что-то ответил — чтобы хотя бы что-то новое в школьной рутине было, блять. А ему из этого хочется только Арсения — и он сейчас заходит на третий этаж, где можно было бы почти-почти почувствовать его запах, пойти за ним по следам, как охотничья собака, и вцепиться в него, и сделать что-то такое, что его бы вернуло.
Откуда-то.
Он же не мог далеко уйти.
Антон застывает около дверей на лестницы. Осматривает коридор. На лавочке стоит маленькая коробка от молока, а в конце коридора кто-то оставил пакет. Нет голосов, все двери закрыты.
А потом Антон слышит, как где-то льется вода.
Кран сразу закрывают, и у Антона срабатывает чуйка, внутренний радар, загорается датчик: это точно Арсений.
Он прямо готов поспорить — на миллион, которого у него нет, или на себя самого.
Придумать что сказать. Подойти, привлечь внимание.
Вот это совпадение, Арсений.
Я тебя как будто почувствовал.
Антон вытирает ладони об штаны и делает несколько шагов — два вперед и один за поворот, в закуток, где находятся туалеты и кабинеты физики и Арсения. Зимой здесь еще темнее, чем обычно, и даже включенная лампа не помогает.
Двери в пацанский и девчачий туалет закрыты. Но вода снова льется — и Арсений правда там.
Антон встает на пороге и смотрит на него.
Арсений не подпрыгивает, но широко открывает глаза.
Антон облизывает губы, склоняет голову к плечу.
Несколько секунд тишины до того, как кто-то из них поздоровается — или что-то сделает.
Сердце у Антона бьется везде и сразу: сдавливает горло, теснит мозг, падает в пятки и подпрыгивает обратно, рикошетом отскакивая от ребер. Арсений смотрит на него, все еще держа лейку под краном, и у него все на лице написано — нихуя ему не насрать.
У него просто что-то случилось.
Сейчас Антон в этом уверен.
Вода из лейки льется за край.
— Пора выполнять долг.
Голос выдает: съезжает на более тихий, низкий тон к концу. Арсений, не отворачивая головы, вслепую нащупывает кран, закручивает его — и в туалете повисает тишина. С других этажей тоже ничего не слышно. Если бы Антон захотел, он бы, наверное, смог услышать, как бешено у Арсения стучит сердце. Судя по его краснеющим — в полумраке темнеющим — щекам и странно-судорожным движениям, когда он выливает лишнюю воду из лейки и тихо просит Антона отойти, а потом забегает в кабинет — но не закрывает дверь.
И первым делом, когда Антон появляется на пороге, уточняет:
— Какой долг?
Он — в окружении своих книжек, бумажек, бесконечных полок и всякой мелкой хероборы, которая ему очень нужна — становится особенно красивым, по-другому красивым. Антон закрывает рот, чтобы не выглядеть слабоумным, и делает медленный шаг вперед.
Тоже — не закрывает дверь.
У него есть примерно минута.
Или две.
Арсений прикусывает нижнюю губу.
Или три.
— У нас был спор осенью.
В тот период Антон сейчас даже мысленно не возвращается. Декабрь стер все, что было до него, — там некуда возвращаться. Где-то было лето, пиздец жаркое, но, спасибо, сухое, в котором для Антона не существовало зимы и будущего. Сейчас для Антона так же не существует лета — и будущего, того многообещающего, долгожданного «завтра». На экране телефона всегда «сегодня», и весь мир сидит в нем безвылазно, как в бункере.
Осенью.
Антон даже сути спора не помнит.
Спор вообще был?
— Я помню, — выдержав паузу, которая была бы длинным многоточием в сообщении, Арсений слабо улыбается, проводит ладонью по столу, словно вытирая пыль, и садится на стул. Тот чуть покачивается под его весом. — Я все помню, конечно.
— На кухонном столе?
Увлажнитель издает влажный «пш», и Антон слегка вздрагивает. Арсения это даже не колышет — он шире улыбается, тихо хихикает и протягивает одно:
— А-а?..
Антон взмахивает рукой и мотает башкой. Нахуй он эту песню вообще приплел.
— Я знаю, что там поется.
— Согласен на такое?
Охуеть.
Антон прикрывает глаза. По щекам ползет краснорожий, поддатый стыд. Он кусает уши и пачкает шею и плечи. Можно вести себя как дохуя уверенный пацан, флиртовать, словно говоришь что-то обычное, делать комплименты и даже, нахуй, нюхать его шею или тыкать и массировать спину, но — не говорить о таких вещах.
У Антона перед глазами пролетают все варианты развития событий, когда он сказал о кухонном столе, но ни в одном из них он не краснеет, как жопа макаки, и ни в одном из них Арсений не прячет лицо и не трет вмиг порозовевшие щеки. Нигде там — в ебаном витке бесконечной вселенной — Антону не нужно открывать и закрывать рот, а потом говорить:
— Извини. Я перегнул.
Точно перегнул.
Да я залез в твою квартиру и лег рядом с тобой в постель.
Надел твои трусы и кончил в них.
Подсматривал за тобой в душе.
Попросил поцеловать — и еще, и еще попросил поцеловать.
Вот что называется простым, весящим примерно как один килограмм железа против ваты: перегнул.
— Нет, все в порядке. Правда. Ты же… ты же пошутил.
И смотрит еще так, словно Антон правда сказал, что Колобок повесился — а не спросил, согласен ли Арсений на секс на кухонном столе. Он теперь правда репитом в голове — вот только он даже не случился.
И никогда не случится.
И вообще — Антон, нахуй, в край обнаглел.
Он говорил что-то о споре, не озвучил шутку о грибах, даже на стул не сел.
Ему надо уже возвращаться.
Это хуйня какая-то получается.
— Антон, — виноватым, скользящим голосом начинает Арсений, и Антон поднимает на него взгляд, — давай ты пойдешь? Я не прогоняю тебя, не подумай, просто… кто угодно может подняться на этаж и зайти ко мне. Я не объясню, что ты тут делаешь.
Он не объяснит.
Антон, наверное, впервые задумывается, ставит себя на место Арсения. К тебе приходит какой-то десятиклассник, которого ты пытаешься считать другом — а не просто левым человеком, ты прямо пытаешься считать его другом, — и тебе надо его выгораживать, нужно продумывать, просчитывать все. Чтобы не было вопросов, чтобы никто…
Чтобы все оставалось чем-то обычным.
Антон на мгновение сжимает себе горло, трет затылок.
— Да. Реально. Пойду я.
И продолжает стоять на месте.
Ему все еще безумно стыдно. Грязно — из-за себя и своих слов.
Это не та тема, о которой Антон может позволить себе шутить. Говорить что-то Арсению.
Антон пялится ему в глаза. Самые красивые, самые добрые. В них нет ни капли зла и намерения обидеть — а Антон так злился, раздражался, что Арсений ему что-то не говорит, будто он мог… после всего…
Пытаться Антона слить.
Да пиздец.
Арсений часто-часто моргает — вот-вот взлетит.
Антон склоняет голову к плечу, облизывает губы.
О, Арсений… это пиздец, как часто я думал о тебе в той координатной плоскости. Как часто я тебя по ней раскладывал — на всех осях и поверхностях. До искр из глаз, до боли в ладони от трения. Просто, сука, пиздец. Позор на позоре, а залито это сверху стыдом.
Антон вздыхает.
— Я это сказал, не потому что не уважаю тебя. Я просто тупой придурок.
Арсений продолжает смотреть на него, и Антону кажется, что время останавливается.
Одна минута. Две.
Уже три.
Он выходит из кабинета вместе со звонком — тот действует оглушающе. Бьет по мозгам, как смесь пива и водки, и выставляет Антона за дверь почти на автоматике. Арсений машет ему, просит, чтобы Антон ему писал-писал, а еще говорит, что напишет ему сам.
Будто бы ничего не было.
Ни той недели, ни странного, неловкого разговора про спор, ни антоновских слов, которые продолжают сидеть в голове.
И это самое странное.
Функционировать, когда что-то закончилось — на сегодня, на месяц, навсегда, — и понимать, что все просто идет дальше. Они с Арсением увиделись, встретились, вроде бы даже не поссорились, как-то, хотя бы как-то поговорили.
И вроде в этом даже был смысл.
А вроде ничего и не поменялось.
Себя деть некуда. Что делать — тоже не понятно.
Просто застреваешь в одном и том же дне, в одном часе, в одном кабинете.
Ты уже сидишь у себя на кровати дома, а все еще думаешь, что мог сказать иначе.
Арсений уже рассказывает что-то другое, а ты все прешься, тащишься назад.
И вы вроде не в ссоре.
Вроде — снова — часто говорите.
Будто антоновский приход все решил.
Но все равно ощущение, что что-то — где-то — почему-то — не так.
дать задний ход
половина главы
спойлеры
такой напряг чувствуется между ними. понимаю состояние Антона
И восхищаюсь вашем стилем написания, очень нравится.
Что…….. 😳🫣