В пятницу не выходит солнце, и кабинет английского напоминает склеп. В десять утра небо будет похоже на белое перевернутое поле, в двенадцать сквозь замыленную серость пробьется солнечная трещина, а в три часа начнет темнеть. К четырем включат фонари, и не будет понятно — сейчас вечер или раннее утро.

Антон трет глаза, рвано, быстро зевает и проверяет телефон. Не писала ли мама — конечно нет, она пишет ему только списки продуктов и дебильные вопросы с такими же очевидными дебильными ответами, — не писал ли Арсений — странно, но нет, хотя Антон видел его в холле и кидал ему кружок с Персиком с утра, — и не повысился ли доллар. Гугл нахуя-то шлет ему эту инфу от Центробанка, как будто Антон при малейшем намеке на инфляцию побежит менять свои вонючие сто рублей на доллары. 

Это, может, в семье Макара принято.

Но в их доме слово «доллар» это такое же непонятное, пиндосское слово, как и все другие слова на английском. Мама учила немецкий, а дед — фанат Задорнова. Когда тот умер, дед переживал это как личную утрату — обзванивал всех Семенычей, Михалычей и Малевичей, чтобы рассказать об этом. Когда ему звонили первее, он сбрасывал, чтобы перезвонить самому.

Если у Антона спросят, кто был самым великим комиком, а рядом будет стоять дед, у Антона не будет вариантов.

Хотя он бы, конечно, назвал себя.

Титулованный клоун. Со стажем.

Осталось раскрасить ебальник, чтобы его не путали с другими людьми.

Такими же клоунами. 

Никто не признается, что он клоун, потому что это типа не в почете, но по факту — все смеются над всеми: людьми и проблемами. Легче притвориться беленьким и пушистеньким, чем открыто заявить, что ты хуй клал на мораль и что тебе на самом деле похуй. Или слишком сильно не похуй.

Антон зимовал с мыслью, что ему нельзя скатываться в депрессняк и показывать, что ему хуево, потому что тогда всю хуевость и тревожную мерзоту переживать сложнее.

Это никому не нужно.

В один момент все заебутся спрашивать, как у тебя дела, и предлагать что-то.

Легче — легче, если никто не будет ни о чем знать.

Макар вылезает из телефона, оглядывается, как только вылезший из-под кабана сурикат, и смотрит на Антона — с блаженной улыбкой и прищуренными глазами.

— Есть что-то приятное в том, чтобы не учиться.

Его шепот шелестит одновременно со страницами — пэйджами — учебников.

Антон тихо фыркает и, согнув левую руку на парте, опирается щекой на ладонь. На третьем ряду — четыре с половиной человека: Оксана, Катя, Карина, Олег и стекший под парту Артем. К десятому классу Антон понял истину: хочешь, чтобы тебя спрашивали чаще всего, — садись на последние парты. 

— Я хочу стать неучем, чтобы кто-то сказал: вот, дети, не будьте, как Илюха Макаров Андреевич. Он всю жизнь пинал хуи, нихерашеньки не добился и прожил охуенную жизнь без забот и проблем.

— Тот самый рекламный ролик, после которого все наденут футболки с твоим лицом.

— Главное, чтобы я уже не умер к этому времени, хочу сам выбрать дизайн, — тихо гогочет Макар и зачем-то тыкает Журавля в плечо. Тот оборачивается с борзым «че», но Антон и Макар одновременно опускают головы в учебник.

Попытка принять неизбежное: как бы ты ни пытался создать имитацию бурной деятельности, в какой-то момент ебаная фортуна все равно доберется и до тебя — тыкнет колпачком ручки в букву «ш» в конце списка.

Оказывается, последние десять минут они не просто молчали, а им что-то нужно было делать.

Антон встает, упираясь руками в парту, и зацепляет взглядом первый ряд — на него во все глаза пялится Дарина, а остальным похую. Он прокашливается, листает учебник и слышит смешок. Один, второй — и оглядывается.

Никто не смотрит.

Показалось.

— Так, а нужно было…

— Я тебя вызвал для профилактики, — с улыбкой говорит Евгений Игоревич, — чтобы напомнить, что сейчас урок, а не лежание в ваннах в санатории Минеральных вод.

Антон строит гримасу, типа ему смешно.

Может, я тогда сяду, че.

— Садись, — говорят ему, и Антон будто бы падает с небоскреба — плюхается на стул и на автомате проверяет телефон. Ничего. Странно, но… ладно. — Давайте договоримся, что на уроке мы занимаемся уроком. Я говорю не только об английском, Никита, — рандомно вставляет Евгений Игоревич, видимо, услышав крысиный смех с задних парт. Антон удерживает ровное выражение лица. Похуй, поебать, — а о других уроках тоже. Я вас всех безумно понимаю, понимаю, что гуляния и общение интереснее, что, там, — он взмахивает рукой, на которой Антон впервые замечает кожаный ремешок часов, — пропустить урок не так страшно, а уж тем более не страшно быть на уроке и ничего не делать, но: пока что вы еще учитесь в школе. 

Антон бы, может, и слушал — спокойно и смирно, как от него ждут, но Макар, который наигранно хмурится, складывает перед собой руки, как первоклассник, и кивает каждые два-три слова, заставляет Антона втягивать воздух через нос, сжимать губы и отворачиваться — смотреть то в окно, то вперед.

— А пока вы еще школьники, вы должны учиться и получать знания. Я в свое время тоже… много чего не делал, а потом куча последствий у этого было. Вы сейчас, может, мои слова делите на четыре и умножаете на жирный такой ноль, но, поверьте, — лучше, лучше учиться сейчас, чем начинать с нуля в далеком будущем. Которое будет.

И он договаривает — одновременно с заоравшим звонком:

— Уж не сомневайтесь.

Наверное, Евгений Игоревич видит себя как какого-нибудь препода из условного «общества мертвых поэтов». Он не видит камер, но чувствует их — и пытается говорить слишком красиво для гребаной реальности, в которой ни одно из этих слов не отпечатается в памяти сейчас, потому что: все и так все это знают.

Никто просто понимать не хочет.

На перемене Макар устраивает представление прямо в коридоре — залезает на лавочку, стащив обувь, и делает вид, что он древний оратор, который не знает греческого или латинского, зато знает, где поднять бабла и хайпа и чем тян отличается от куна. У лавочки собирается, наверное, человек десять, и Антон не верит, что это все не шутка — и что Макар реально агитирует всех быть «кавайными» и смотреть аниме.

— У меня такой когнитивный диссонанс сейчас, — говорит Дима, встав возле Антона и со сложным лицом глядя на ходящего назад-вперед по лавочке Макара. 

— У меня тоже. И когнитивный, и диссонанс.

— А Журавль где?

Антон оглядывается. Жмет плечом. Его сдавливает широкая лямка рюкзака.

— Где-то далеко отсюда.

Макар в этот момент спрыгивает с лавки и оказывается перед одной из девочек из девятого или восьмого класса. 

— Ты готова стать кавайной?

Антон прикрывает лицо рукой и краем глаза замечает, как все торопливо расходятся: из кабинета русского выходит Наталья Валентиновна и останавливается буквально в шаге от них — Макар сворачивается до размера самого большой в мире колибри и прячется за Антоном.

— Не выдавайте меня.

— Как заядлые анимешники, своих не выдаем, — произносит Дима и просто — рандомно — уходит. Антон прыскает и смотрит ему вслед. 

Антон не задает вопросов, не хочет даже начинать никакой разговор: устало вздыхает, словно, как сказал бы дед, копал огород, и садится. Макар приземляется рядом и сам объясняет:

— Все че-то грустные такие ходят постоянно. Я подумал, что кто-то поржет с меня.

— Поржали? — мычит Антон, бездумно листая ленту Контакта. 

— Ага. И ты тоже.

Он думает, что Журавль наверняка свалил в радиорубку, а Дима наверняка это понял и без Антона — поэтому пошел за ним. На этой неделе не было ни новостей, ни музыки в коридорах — дикая природа радио только очухивается после двухнедельного запоя тишины. Антон, честно, даже и не знает, как прошла эта неделя. Он исправно, как самый хороший мальчик (пес), ходил на все уроки, не опаздывал и даже где-то что-то брякал. Вел себя как музейный экспонат, на которого даже пальцем не покажешь — такой он идеальный.

Пиздец просто.

Если бы у них сегодня хотя бы один урок был на третьем этаже, Антон бы, возможно, увидел Арсения. Тот и вчера, и сегодня какой-то странный. Странно-грустный. 

Еще и не пишет толком — Антон снова, как раньше, инициирует все диалоги в чате сам.

Что-то попахивает хуйней какой-то, но Антон пока не будет об этом думать. Заебали эти мысли. Надо выпить таблетки от них — двойную дозировку.

Арсений, как и Макар, к удивлению, тоже может быть грустным. Не улыбаться каждую секунду и не придумывать примерно десять интерактивов на квадратный метр одной минуты. Вряд ли это значит что-то плохое.

Антону вообще… плохого достаточно.

На общество их гордый квартет превращается в клоунское трио: Дима вместе с Катей и… Юрой прогуливает урок в радиорубке (занимается великим общественным делом), Журавль пододвигает ко второй парте стул и садится рядом с ними со стороны Макара. Оксана тоже порывается (Журавль чуть не роняет стул в попытке посадить ее на него), но в итоге остается одна на третьем ряду. Весь урок он видит, как она просто читает в телефоне какой-то текст на бежевом фоне.

Журавлю вставляют пропиздон, и Макар, чтобы поддержать его, садится с ним на первую парту.

Антон пишет Арсению: «Ты живой там?» — и упрямо пялится, царапая кончиками зубов губу, в экран. Антон снял чехол с Хелло Китти и надел старый, красный — чтобы аж в глазах рябило и он быстро надоел. Антон распсихуется и потом еще тысячу лет будет выбирать другой чехол — бело-розовый или прозрачный, больше похожий на обосанный временем.

С темой в Телеграме точно так же: в прошлый раз он подбирал цвета час с лишним.

— Давайте на следующем уроке послушаем несколько презентаций, а? 

Антон переглядывается с обернувшимся на него Макаром и слепо жмет кнопку блокировки телефона.

Иван Алексеевич проходится добродушным взглядом по классу.

— А то что только я болтаю постоянно, — и ржет.

Антон надеется, что фамилия «Шастун» вышла из его базы памяти.

В классе мигает свет — и начинает гудеть лампа ровно над головой Антона. Кто-то подскакивает и щелкает по выключателю. Тьма, которой так не хватало, спасибо.

Иван Алексеевич опять смеется и говорит, что все вокруг против презентаций.

Антон сейчас понимает, что в классе толком никого нет — человек пятнадцать от силы. Все разбредаются по рядам, и создается ощущение пустоты — когда Антон смотрит назад, он видит клочки одноклассников на задних партах и не понимает, куда успели все деться.

На английском тоже мало людей было?

Бля, вдруг их на карантин закроют…

— Я бы хотел, чтобы вы креативно, знаете, подошли к работе. Поэтому дуэты будут нестандартные. — Сзади доносится глухое «да сука». — Но вы не переживайте. От вас потребуется только текст и презентация. Слушать буду только я. О, и еще! Договоримся, что на слайдах будет как можно меньше текста и как можно больше картинок. Чтобы интереснее было. А если вы еще и рассказывать будете, а не читать — это вообще же песня!

В выключенный микрофон, видимо, — мысленно добивает Антон и на секунду ложится на сложенные перед собой локти.

— Антон! Не печалься так, всем будет весело!

Антон физически ощущает, как все сразу смотрят на него.

— Я уже придумал темы и даже ваши тандемы.

Ага.

Обычно с Иваном Алексеевичем всегда вступают в диалог — в шутливое препирательство или разгон какого-то прикола из жизни или истории, а тут все молчат. Антону аж неуютно — как бывает, когда он заходит домой после уроков и понимает, что никого нет. Хорошо, что есть коты — всегда наведут шороху.

Антон поглядывает на время — до звонка пару минут. Арсений вообще собирается ему отвечать там сегодня?

— Записывайте: буду сейчас говорить темы и кто с кем готовит презентацию на следующий и аж на следующий урок.

Это настолько бесполезная хуеверть, что Антон не понимает, зачем они должны этим заниматься. Почему нельзя дать что-то поинтереснее? Зачем эти презентации, от которых нет толку и никогда не было? Антон понимает, что щас все больше пытаются продвигать систему, в которой семьдесят процентов времени что-то будут делать сами ученики, а не учителя, но нет ощущения, что это все — абсолютная хуета, м? 

Ладно, может быть, кому-то и есть толк от этого всего.

Антон просто хочет, чтобы все закончилось.

Когда называют его имя, он не верит:

— Ира и Антон. Тема: «Общение как взаимодействие». Запишите!

Антон выходит с планеты — прямо сейчас строит лестницу и просто, нахуй, съебывает. Он уже почти готов возмутиться, как в один момент ему становится кристаллически насрать. Он собирает ручку и учебник в рюкзак, когда слышит звонок, и улепетывает из кабинета, как сразу слышит позади:

— Шаст! — Макар с театральной одышкой ловит его за плечо в коридоре и сгибается так сильно, что сейчас понюхает школьный пол. — Ты какие стероиды с утра хавал? Я за тобой четыре года и восемь минут бежал.

— Бедный. 

Антон прикладывается затылком к стене. Видит, как из другого конца коридора к ним бредет Журавль — а перед ним Оксана и Ваня. Что-то сжимает в горле.

— Я просто, нахуй, не понимаю этот рандом.

— Да ладно, мне вообще презентацию с Журавлем делать…

Антон решает промолчать.

Он не считает, что ему прямо пиздец как не повезло или что-то такое, потому что могло быть реально хуже — делать презу с каким-нибудь Никитой или Денисом, а у Антона на них и их имена срабатывает рвотный рефлекс, — но чувствует себя лохом, потому что ему это все в жопу не всралось, а уж с Кузнецовой-то и подавно.

Он хочет рассказать о том, как его сегодня все бесит, Арсению, но тот даже в сеть не заходил. Запал открывать рот и что-то печатать отпадает — Антон вновь заходит в паблик с мемами по «Ходячим» и читает комменты под последним постом.

Может, ему тоже завести паблик и писать там мемуары?

Стихи?

Повести временных лет? 

Потом на него подпишется кто-то из мирового издательства и предложит опубликовать его записки под одной обложкой, которую Антон нарисует сам, — мозг, между нейронами которого петляют маленькие человечки без мозгов.

— А поч она на тебя смотрит?

Антон вскидывает голову. Смотрит туда, куда пялит Журавль, и видит знакомую светлую копну волос — с длинной шеей и прямой спиной, на которой складками собирается блузка.

Неймется Кузнецовой.

Антон сглатывает кашицу скрипящих слюней и засовывает телефон в карман.

— Она всегда смотрит.

И в этот же момент Ира оборачивается.

Антон чувствует себя героем дешевого кино, в котором он почему-то играет главную роль — а он на нее даже не соглашался. Ему не интересно, что там думает Кузнецова, что она там от него хочет, не интересно — что думают и хотят другие. Если бы у него спросили, что надо Антону, он бы сказал: просто куда-то прийти.

Потому что сейчас он ощущает жизнь тупиковой.

Он думает о вещах, которые не будут иметь значения через месяц. Он планирует день, который все равно закончится. Он не понимает, куда улетучивается время, которого вроде должно быть много.

Он должен куда-то прийти, а маршрут какой-то абсолютно ебанутый и перекошенный.

Сегодня ничего не происходило, а голова бурлит — мыслями, образами и именем, от которого тянет в сердце. Самую малость. Ведь совсем ничего не происходило, ведь нет абсолютно ни одной причины переживать — в этой конкретной точке.

А Антону все равно не по себе.

Он просто стоит в коридоре, ждет следующий урок, а ему плохо.

Что-то в нем происходит, а он даже уловить этого не может.

Только пропускает все — мимо ушей и сквозь пальцы.

*

Антон толкает дверь в кабинет Арсения и застывает — как вода при минус шестидесяти. Он оглядывает стол и делает медленный шаг внутрь, точно ступая по тонкой корке льда. Закрывает за собой дверь — с тихим щелчком, который отдается громким стуком в ушах.

В окно льется закатный свет. В декабре темнело раньше — сейчас время будто дает еще полчаса на какую-то… жизнь. Антон стискивает пальцы в кулак и словно пытается ощутить ее — эту жизнь: в скачущих стрелках часов на стене, бесшумно шелестящих за окном деревьях — далеких, прорывающихся через столпы елок, в вскакивающем на открытом ноутбуке уведомлении. Кабинет Арсения замирает, когда его нет здесь, кажется… серым и мертвым, но это только кажется — во всем здесь есть он, и его любимые вещи, и все, чего он касался и коснется, и люди, которые приходят сюда каждый день. Даже запах — киселя, сладкий, конфетно-пряниковый — он везде, и от него не спрячешься, даже если зажмешь нос двумя пальцами.

Антон обходит стол — медленно делает шаги вдоль зеркала, шкафа и тумбы у окна. Возле выключенного системного блока — арсеньевские ботинки, одетые в синие бахилы. Из мусорного ведра торчат скомканная зеленая бумага — наверное, обертка бумажной пачки, — и прозрачная упаковка. Что-то дергается в сердце при взгляде на монитор — когда-то Арсений ставил на обои себя самого, а теперь ставит дефолтный пейзаж «Виндовс». Все распихано по папкам в правой стороне экрана, в левой лежит одна-единственная — «АРСЕНИЙ». Антон тихо фыркает и фоткает ее, приблизив зум.

Он понятия не имеет, куда Арсений шел — в туалет, в столовую или на первый этаж к секретарю, — и Антону было бы хорошо выйти отсюда, но он уже точно решил: нет. Он дождется его здесь — потому что его заебало видеться перебежками и заебало, что через сообщения нихуя не ясно — ему надо в лицо посмотреть.

В самое открытое и чистое на чувства лицо, которое Антон когда-либо видел.

Гребаная энциклопедия эмоций. От «а» до «я».

Может, Антон вампир, которому лишь бы… вдохнуть в себя теплый, сладкий запах, присосаться к арсеньевской шее и втянуть в себя все, что Арсений ему дает, — каждое слово, взгляд, касание, ответное касание…

Он бы этим жил.

Антон еще раз делает глубокий вдох и прикладывает пальцы к спинке стула. Крутит его: вправо и влево.

Он не пишет Арсению, что он здесь. 

Он ему вообще больше не писал — последнее сообщение, которое он отправил еще на уроке, так и висит непрочитанным, и Антона это подбешивает. Не потому, что он думает, что Арсений его игнорит или… что-то еще, а потому, что он не понимает, что происходит, — а Антон это ненавидит.

Взгляд прокатывается по столу, как сканер. На краю, как обычно, лежат блоковые папки, которые, наверное, Арсений открывает раз в год. Из черного органайзера торчат цветные карандаши, деревянная линейка и замазка. Поверх открытого маленького блокнота на кольцах лежит черная гелевая ручка — похожая на ту, которой пользовался Антон на экзаменах. А возле монитора компа стоит маленькая бутылка воды — и воды там почти нет. 

Антон столько раз здесь был, но все равно постоянно по-странному удивляется — Эйфелевой башне на полке, чихающему увлажнителю, кочующему кактусу и внезапному зеркалу, в отражении которого Арсений постоянно фоткается. Ему кажется, что в школе все живут по каким-то условным правилам, что здесь не может быть… такого, как у Арсения, который кормит всех, кто приходит к нему, конфетами и батончиками, дает отсидеться, если что-то не так на уроке, и правда слушает, словно ему пиздец как интересно.

«А ему ведь правда интересно, — думает Антон, бездумно шагая по кабинету от окна до стула и каждый раз натыкаясь на ведро с тряпкой, — и он, видимо, ко всем относится так — чуть ли, блять, как не к собственным детям».

Антон морщится и трясет головой. 

Почему он относится к Антону — если уж по-чесноку — совсем особенно?

Почему не послал нахуй еще… 

Антон перебирает целую вереницу событий. И в каждом — в каждом Арсений должен был послать его нахуй.

Может, — Антон смотрит на стул, стоящий перед столом, на нем сейчас лежит антоновский рюкзак, — еще тогда, когда стоял перед ним в одних трусах. Еблан малолетний, как он там со стыда не сгорел — и горел ведь.

Или — поцелуй.

Антону хочется отшатнуться, как от удара.

Он берет в руки рандомную книгу с полки и листает. Находит между страниц закладку — стертый чек из «Сбербанка», на котором вроде бы указаны логин и пароль для входа в личный кабинет. По бокам страниц — карандашные случайные чирки и галочки рядом с абзацами. Арсений из тех людей, которые покупают книги и реально их читают? Макар говорит, что он умеет только покупать — и тысячу лет читать одну.

Антон вообще не читает.

Мама не говорит, что он неуч, но постоянно намекает — мол, вместо телефона лучше книгу возьми.

Антон ставит арсеньевские пожитки на место и, оглянувшись на окно, вздыхает. Его все нет и нет, а мыслей — о нем, о них, о том, что здесь бывало, — все больше, и Антону вот вообще не хочется их терпеть.

Он просто заебался думать.

Он недавно только подумал: теперь понятно, почему говорят — горе от ума.

Ему хочется залезть в каждую папку, обнюхать каждую полку, ему хочется дотянуться дотуда, где никого не было. Это почти ненормальное, абсолютно сумасшедшее желание обладать — каждой крупицей знания, но не о мире, а о человеке.

Жажда, которая не утоляется водой. Нервная, клеточная жажда.

Может, это и не влюбленность вовсе?

Когда стрелка настенных часов докатывается до тройки, а Антон успевает поудалять скрины — случайные, со списком лучших игр года, с которым Антон не согласен, и какие-то скрины ненужных переписок, — в кабинет зашагивает Арсений. Мягкая, почти нежная, испуганная поступь зашуганной лани, большие глаза и рука на левой части груди.

Антон сразу встает с кресла. Ощущает, как сидушка, по инерции крутанувшаяся, проезжается по ткани штанов.

— Привет.

— Привет, — кивает Арсений, но так и не сдвигается с места. Антон облизывает глазами его красные щеки и пушистую челку. Арсений держит в левой руке телефон и стопку листов в файле. — А ты… ты как здесь?

Антон приподнимает бровь — ни шагу не делает.

— Пришел навестить игнорщика.

Губы Арсения округляются, а глаза бегают по кабинету.

— Я тебя не игнорировал. — И он добавляет, словно забыв, что только что сказал: — Прости.

На самом деле Антон знает: Арсений никогда его не игнорирует и не игнорировал в этот раз. Они общались так же, как и до этого, даже лучше — чем в декабре и в ранних датах — раннем детстве — января, но Антон все равно чувствует, чувствует же, что что-то не то. То ли сообщений от Арсения меньше, то ли он сам — даже не скрывает — вот такой. Непривычно дерганный.

Сильнее обычного дерганный. 

Или слишком тихий, замедленный. Как компьютер, вышедший из строя.

Антон дает ему пройти к стулу и прячет руки за спиной, хотя они чешутся, болят, аж поскрипывают при трении — так хочется коснуться. Еще в понедельник он спал у Арсения на диване, а сегодня — в пятницу, которая ощущается как сентябрь, наступивший после января, — держится на расстоянии.

Это не его прихоть.

Это Арсений — всем своим поведением говорит.

Антону это не нравится, но он этого не показывает. Только садится на привычное место, сбросив рюкзак на пол и услышав, как что-то внутри громко стукается об пол, и рандомно говорит:

— Прикинь, у меня все-таки получилось «Форест» скачать.

Арсений слегка, немного, едва улыбается — стрелка индикатора не подпрыгивает и до середины, — и, поставив локти на стол, заглядывает Антону в глаза.

— А в чем проблема-то была?

— Да хер ее пойми, — пожимает плечами Антон, приложив ладони друг к другу и чуть надавив. — У меня в принципе комп доисторический. Он еще с мамонтами в нарды перекидывался, а с динозаврами в камень-ножницы-бумага играл. 

Арсений тихо, тихонько-тихонько усмехается.

Антон добавляет:

— Когда-нибудь у меня будет мощный комп. Наверное.

— Точно будет. — Арсений поправляет челку, согнув два пальца, и делает глубокий вдох. Выдох получается усталым и тянущимся, как время, когда знаешь, что тебе есть что ждать. — Может быть, пока возьмешь мой?

Он тыкает указательным пальцем в открытый ноутбук.

Антон прикрывает на секунду глаза, сдерживая умилительный порыв обнять этого чудилу наивного, и качает головой.

— Нет. Прости, Арсений, но твой ноутбук не играл в нарды и камень-ножницы бумагу. Он их придумал.

— Неправда.

И Антон наконец-то слышит его смех — звенящий, отскакивающий от стекол, как острые кристаллики. За эту неделю Антон вообще, кажется, толком не слышал этот смех, а он, оказывается, так сильно к нему привык. Как вообще можно привыкнуть к чему-то так сильно и не представлять без этого ни одной своей шутки?

Это какая стадия необратимого процесса?

— Я всегда могу одолжить тебе свой ноутбук, — говорит он, перекладывая ручку с места на место. — Да, он немножко глупый, но всегда придет на помощь. Почти как…

— Черный плащ.

— Только свистни.

— И он развалится.

— Че-е-ерный плащ, — пропевает Арсений, и Антон видит, как улыбка медленно, по-грубому медленно стекает с его лица. Ну что, вот что с ним там происходит? Антон так хочет понять, но так не хочет спрашивать — не потому, что считает, что так нельзя (с хуя ли?), а потому что у него язык застрял в жопе и потому что молчать всегда легче, чем говорить. Никакой ответственности. Если не озвучено — нихуя не было. В голову к людям залезать все еще не научились, хотя Антон и думает, что, наверное, в их мире тоже когда-то появился мыслепреступление — даже если мыслепреступлением называется одна маленькая мысль о школьном психологе и его странном состоянии. 

Антон залезает в телефон, когда Арсению звонят и тот, оттолкнувшись от стола одной рукой, отъезжает на стуле к окну. Он не вслушивается в ответы, голос Арсения просто приятно жужжит на фоне — как трескотня по радио или музыка в наушниках человека, который едет рядом. Почему-то вообще не хочется напрягать мозг и… что-то делать. Антон здесь, и это уже заебись, да.

Ему слишком нравится быть здесь.

Наверное, даже слишком нравится.

2-я половина 93 главы: https://boosty.to/heavystonex/posts/0439c68e-5e83-4a1a-8a5b-adfb4c8225df