Они все разбегались! 

Все до единого!

Арсений не хочет просыпаться и думать о том, что этих котят могут поймать, а потом утопить, потому что кошка родила, а ее детишек девать некуда… Он трет кончиками пальцев щеки, поправляет одеяло, сползшее с плеч, и долго, толком не моргая, смотрит в сторону окна. Потемневшие из-за раннего утра светлые занавески кажутся светлее, чем небо. Арсений прикрывает глаза и вновь возвращается в сон… там он стоял посреди комнаты, полной плюшевых игрушек, и пытался поймать убегающих от него котят. Он чувствовал, что должен поймать их, что еще секундочка и…

Под подушкой глухо начинает звенеть будильник.

Арсений вслепую находит телефон, нажимает на рандомную кнопку и переворачивается на другой бок. Он смотрит на шкаф с незакрытой дверцей, на дверь, которую он тоже не прикрыл до конца и через которую проглядывает свет из кухни. Утро кажется спокойным и тихим… словно никому никуда не надо, словно Арсению не нужно будет вот-вот вставать, одеваться, завтракать и выходить на улицу. Вчера он добрую (по-настоящему добрую!) половину дня провел вне дома: был в парке, зашел в кофейню, думал даже поехать к Сереже — спросил у него, можно ли, но тот сказал, что уехал по делам. Эти эфемерные «дела» кажутся Арсению чем-то нереальным… все потому, что он до сих пор не понимает, как так быстро пролетело время и как у них всех появились занятости и обязанности помимо… хождения на учебу и гонок за котятами.

Может, по этой причине Арсений не представляет, что он будет делать, если уволится и найдет другую работу. Находиться в школьной среде, наблюдать за ребятами, быть с ними на уроках, даже если в качестве преподавателя, — что это, если не попытка продлить что-то, что уже давно-давно… ушло?

А было бы… Арсению интересно общаться с Антоном, если бы он не учился в школе, а был… где-то еще? Кем-то «случайным», кем-то, кого Арсений не мог бы видеть каждый день, а каждую встречу приходилось бы выкраивать, выпутывать из загруженных графиков? Он даже не сомневается… он бы хотел общаться с Антоном в любой из ситуаций, в любых из обстоятельств — даже самых случайных.

Ночью он спросил, не было ли у Арсения в последнее время приступов.

«Просто ты тихий в последнее время, — написал он следом, когда у Арсения затрепетало, застучало сердце. — Подумал, тебе плохо».

Это всегда видно: Арсений не умеет скрывать тревогу, грусть, апатию, разочарованность в чем-то. Сейчас он смотрится в зеркало, и его начинает тошнить от себя… из-за слабовольности, из-за отсутствия духа что-то решить, поставить где-то точку — в конце или над «и». Он все мельтешится, все думает, и думает, и думает… и возвращается всегда к одной и той же мысли: ему без Антона сейчас… и потом не хочется. Он не знает, что происходит, он боится даже спросить, он просто…

Ему просто хорошо, когда он рядом.

Разве это плохо?

Это делает его… ужасным?

Или Арсений выставляет это все так, будто он такой… беленький-пушистенький, а на самом деле он… нафиг, зло во плоти? Взрослый человек, который забыл об ответственности, у которого, нафиг, фляга свистит!

Ох, как же он на себя злится!

Ночью Антон пытался что-то из Арсения вытащить. Он не выходил из диалога, постоянно что-то писал, был… таким знакомым, точно выученным… и Арсению не хотелось думать ни о чем: ни о времени, ни о своей тревоге, ни о том, как завтра он будет смущаться — Антона и всего, что их… связывает.

Он не знает, как сказать Антону, что ему не по себе от их общения. Не потому, что Антон ему в чем-то не нравится или, блин, в чем-то ему не угодил, нет… просто… выходит так, что Арсений позволяет случаться вещам и событиям, от которых нужно оберегать. Он дается Антону в руки, зная, какое… влияние тот на него оказывает.

Он буквально…

Дается.

От каждого поворота мысли у Арсения все больше болит голова. Он выключает еще один будильник и вытаскивает из-под подушки телефон. Экран слепит глаза; Арсений убавляет яркость, зевает и пролистывает несколько ночных оповещений — из учительского чата и из групп «Вконтакте». Антон ему еще не писал… наверное, спит.

Арсений щелкает на иконку «Телеграма». Под именем Антона написано, что он был в сети пять часов назад, — вышел в ту секунду, когда они разошлись. Арсений пролистывает переписку, то и дело цепляясь за высвечивающееся сверху «22 января». В нем плавится чувство радости, удовольствия, когда он осознает, что они… снова так много общаются, что… все, что случилось тогда, кажется, осталось позади.

И если… шагнуть подальше от арсеньевских переживаний, не оборачиваться на них, они могут общаться как дальше.

Арсений знает: Антон просто задвинул все, что с ним произошло, куда-то далеко-далеко в подсознание и сделал вид, что ничего не было. Если с ним заговорить на эту тему, он может… сильно разозлиться. Или, наоборот, закрыться. Если бы на его месте был Арсений, он не уверен, что смог бы… вот так замолчать. Он… он в целом… очень отличается от Антона, и это, наверное, главный фактор их… примагниченности друг к другу.

«Нет-нет, — написал Арсений ночью в ответ на вопрос Антона, сформулировавшись через три минуты, — ничего такого не было, слава богу.. Видимо, это то, о чем я тебе недавно говорил- что, что бы ни происходило, все во мне притягивает к себе тревожные мысли. И я в этом варюсь бесконечно, а сделать ничего, кроме «ладно, ладно, это есть», не могу. Это достало очень, и прости, пожалуйста, что я меньше тебе писал или мы меньше говорили из-за меня, я просто устало себя чувствовал, вот».

На закономерный вопрос, о чем именно Арсений тревожился, ответ был небольшой: «Я пока не сформулировался до конца», и Антона это, похоже, не устроило, но он сказал: «Окей, Арсений, позже я спрошу тебя еще раз».

И почему-то эти слова… легли в укромный уголок арсеньевского сердца. Он не мог поверить, что ему такое написали, что… ему не просто ответили «окей» или перевели тему, а что ему сказали, что сейчас его допытывать не будут, но Антон обязательно спросит об этой ситуации позже. Тогда, когда Арсений, боже, может быть, сможет хотя бы что-то сказать, а не залезть в ракушку.

Марина теперь ассоциируется только с разговором об Антоне. Когда Арсений выходит из ванной, где мыл руки, и появляется на кухне, она сидит за столом, поставив перед собой телефон, и ест либо болтунью, либо омлет.

— Будешь?

Марина показывает на свою тарелку. Арсений тянется за кружкой, чтобы налить себе чай, и отрицательно мычит.

— Голодный пойдешь, что ли?

— Съем что-нибудь там, — тихо произносит Арсений, стоя к Марине спиной. Он достает из вытянутой картонной коробочки чайный пакетик и кидает его в пустую кружку. На столешнице осталось пятно от помидорного сока. — Тошнит сейчас.

Марина звякает вилкой об тарелку, отодвигает стул.

Если бы Арсений жил один и источником всех звуков был бы только он сам, ему точно было бы… тяжелее.

— Все равно тебе надо что-то поесть перед выходом, — произносит Марина и встает рядом. Она ставит пустую тарелку в раковину и молча смотрит на нее, наверное, думая, мыть ее или не мыть.

Арсений пожимает плечами и вслушивается в звук льющегося кипятка. Он понимает, что будет страдать, если сейчас не поест… он же собирался завтракать, но, как только вышел из комнаты, в горле поднялась тошнота — больше физическая, чем тревожная. Если он не поест, у него не будет сил, заболит голова и к обеду он уже выключится.

Марина просто знает это — и заботится о нем.

— Ты допоздна сегодня?

— Нет, слава богам. До пяти. Или шести, если уебки меня не отпустят.

Арсений понимающе кивает.

Из подъезда он выходит позже обычного и практически бежит на остановку. Почему-то о возможности вызвать такси Арсений вспоминает всегда в самый последний момент — когда уже стоит на остановке или едет в автобусе. Он прячется от ветра под козырек, держась за сумку, а пакет с едой — с перловой кашей, кусочками тыквы и курицей, — ставит на самый край лавочки. От мороза у него болят щеки, а в носу вся слизь превращается в ледышки, поэтому при каждом вдохе ноздри покалывает.

Антон отвечает практически сразу:

В этот момент Арсению приходится заблокировать экран телефона и подвинуться к окну — к нему подсаживается одна из одиннадцатиклассниц. Она прикладывает к терминалу кондуктора карту и убирает ее обратно в чехол. Натянув капюшон, Арсений облокачивается на окно, трет нос и вновь заходит в диалог к Антону.

Арсений смеется, кидает Антону стикер и еще больше отворачивает телефон от людей, которым не хватило места в автобусе. И от одиннадцатиклассницы. Он глядит в окно, проверяя, нет ли там отражения, и почему-то хочет рассмеяться — настолько ему хорошо от мысли, что он скоро увидит Антона!

Наверное, будь здесь чуть-чуть тише, Арсений бы услышал, как бешено, неумолимо сильно стучит его сердце; ждущее, трепещущее от… него.

Где все те люди, кого он, думал, будет называть любовью?.. Арсений ходил на свидания, задерживался на встречах, думая, что в этот-самый-раз точно повезло, что это оно самое, но… каждый раз случалось что-то, что разъединяло его с ними, отталкивало их друг от друга. Когда он расстался с Женей, когда он перестал переписываться и видеться с Сашей, когда все между ним и всеми-всеми вокруг закончилось — он забыл, что можно ночевать не дома, быть в чужой постели и садиться в незнакомые машины. 

У него не было секса… несколько месяцев. Арсений даже не хочет считать. Он прекрасно осведомлен, что ему очень нравится им заниматься — особенно тогда, когда другому человеку нравится тоже, — однако за последние несколько недель он впервые за долгое время ни разу не думал о том, чтобы подрочить или кого-то найти. От мысли о ван-найт-стэнд его вообще воротит; словно это предательство.

Но он не понимает… он же ни с кем не связан… вот так.

Неужели он настолько… ему настолько симпатизирует Антон, о ком в таком смысле Арсений даже права думать не имеет и, наверное, не хочет, — что он теперь других в таком смысле даже не рассматривает?

Когда это случилось?

Почему до этого он общался с Антоном и такого не было?

Почему теперь оно… есть?..

Нет желания обнажаться перед кем-то, флиртовать, приглашать на свидания. Узнавать кого-то. В этом году он не одну ночь проводил в компании кого-то, и каждый раз… часто казалось, что так и будет всегда — что больше никогда он не останется с кем-то в постели до самого конца.

Он не общается с девушками, с парнями, не листает дейтинг-приложения и даже не хочет, чтобы ему писали. Если кто-то намекнет ему на что-то, Арсений не ответит взаимностью. Он это не знает — скорее предчувствует. Может сколько угодно отговариваться фразами по типу «посмотрю по ситуации», но на самом деле ему… ему никого не хочется.

Кроме.

От него в животе все скручивается, но не от тошноты, как у Арсения бывает при тревоге, а от чувства невероятного скучания, желания быть рядом, слушать его, понимать — узнавать, узнавать с каждым днем все больше и больше. Антон как-то… попал в него; чертами характера, поведением, голосом, подбором слов, удивительной проницетальностью и пронзительностью взгляда. Настолько сильно он… в нем.

Ты красивый, ты очень красивый, я спрошу еще раз, я по тебе… 

Арсений прикладывается виском к холодному стеклу. От дыхания оно запотевает, и, если бы Арсений был один и его никто не видел, он бы нарисовал там влюбленное сердце. Оно выглядело бы как обычное сердечко, но только он бы знал, что оно влюбленное.

Арсений до последнего надеялся, что Антон в последний момент успеет прыгнуть в автобус и они приедут вместе. Даже если бы они не смогли идти рядом и много-много разговаривать, Арсений бы очень хотел его увидеть — возможно, раньше, чем все остальные в школе.

Перейдя дорогу, он здоровается с несколькими учениками. Они стоят у шаурмичной и прячут за спиной сигареты — Арсений поджимает губы и проходит мимо. Может, он поступает неправильно, что не делает им замечание, но — вдруг ему просто показалось? Вдруг их руки на самом деле в карманах, а Арсению просто показалось?

На склоне, ведущим от остановки к школе, лежит мягкий белый снег. Он шел всю ночь, и Антон писал ему, что утром его наверняка потащат его чистить. Если он говорит, что он спал, значит, его разбудили в самый последний момент — когда он уже опаздывал.

Арсений проверяет время на часах: без пяти минут начало первого урока — и ускоряется.

Вместе с толпой, которая практически несет его сама, он заходит в школу, здоровается с Тамарой Владимировной, которая раз в неделю стабильно проверяет у всех наличие формы и сменной обуви и сейчас отчитывает шестиклассника, не смотрящего ей в глаза, — и радуется за Антона. Если бы тот забил на сменку, возможно, ему бы тоже… прилетело за что-то. Арсений не хочет для него этого; хватит того, что было до нового года.

— Здравствуйте, Арсений Сергеевич!

Радостная Оксана Фролова и Катя Добрачева подлетают к нему с другого конца коридора.

— Привет, девочки, — улыбается им Арсений, быстро шагая по коридору, чтобы успеть зайти в кабинет до начала урока. Ему жарко, по виску стекает капля пота — все из-за перепада температур: когда он с холода заходит в теплое помещение, он всегда краснеет и потеет.

Катя шепчет «ты говори», а Оксана вздыхает и спрашивает:

— Можно мы у вас в кабинете первый урок посидим?

Арсений поднимает брови и замедляется. До звонка буквально минута, и он уже точно не успеет подняться на третий этаж. Сам себе проиграл.

— Почему так?..

Он снимает куртку и ставит сумку с пакетом на подоконник.

Катя утыкается лбом в плечо Оксаны, а та, одернув светлую рубашку, делает умоляющее лицо.

— Мы не хотим идти на русский. У нас электив, а мы ничего не сделали. Мы только один урок посидим и уйдем, никто даже не узнает.

— Давайте вы все-таки лучше на урок пойдете? Наталья Ва-...

— Она нас убьет! — громко говорит Катя, выпрямившись. У нее большой черный рюкзак, который она держит только одним указательным пальцем за ручку-крючок. — Мы прям не шутим. Она с нас кожу хочет снять.

Арсений вздыхает и перекидывает куртку через согнутую руку. Он знает, чем подобное может обернуться, но понимает, что поступает нечестно — когда такое было нужно Антону и Илье, он их не выгонял. И когда только одному Антону — тоже.

Раздается звонок — такой громкий, что Арсений вздрагивает.

— Она же не злая, — с мягкой, но вопросительно-сомневающейся улыбкой произносит Арсений, вытягивая губы и дуя на взмокший лоб. Катя цыкает и вертит головой, оглядывается — но в коридоре возле двери к лестницам только младшеклассники.

— Пожалуйста, — говорит Оксана, — а мы вам поможем в чем-нибудь.

— У вас же дальше вроде бы тоже русский.

Девочки переглядываются.

Арсений незаметно прикусывает язык.

— Да, но…

— Хорошо.

Арсений еще раз вздыхает и просит девочек быстрей подниматься на третий этаж. Они улетают вперед, в последний момент предложив донести его сумки, но Арсений отказывается и машет рукой. Он так вспотел, что ему впору раздеться и распахнуть все окна и двери — чтобы сквозняк сделал, блин, из него ледышку.

На пролете между первым и вторым этажами его останавливает Наталья Валентиновна.

Арсений широко открывает глаза.

— Привет, Арсений Сергеевич, — говорит она и потрясенно оглядывает его. — Что случилось?

— Ничего, — быстро отвечает он и дует себе на лоб, — я пойду?

— Да. Я просто хотела напомнить, что сегодня педсовет в два.

— Да. Да. Я помню.

Он чувствует себя одним из котят из своего сна — ему нужно было убежать любой ценой, лишь бы только никто не узнал, что он разрешил кому-то прогулять урок. Очевидно, нафиг, так делать нельзя, но…

Но, но. Ничего, блин. Просто нельзя и все.

Катя и Оксана ждут его у дверного проема на третий этаж. Арсений, слыша, как стучат каблуки Натальи Валентиновны пролетом ниже, машет рукой, которой держит куртку, чтобы они быстрее скрылись за углом. Если Наталья Валентиновна пойдет на третий этаж… она Катю и Оксану не поругает, но вопросы им задаст, а Арсений этих вопросов ни для кого не хочет.

Он выдыхает, поднявшись, и оборачивается. Рядом с Натальей Валентиновной идет Антон.

Арсений чуть не спотыкается на ровном месте.

А когда заходит в кабинет, оставляет вещи и просит девочек сидеть тихо, достает телефон и видит сообщения: