«Дать задний ход»: 2-я половина 95 главы
В столовой перед последним уроком толком никого. Еды в буфете тоже толком нет: Антон пару секунд разглядывает стеллажи с пирожками, шоколадные устрицы и один-единственный кусок медовика. Сухого, заветренного медовика.
Макар достает из рюкзака пятьсот рублей. Хабаровск, который мы заслужили.
— Говори, че хочешь.
Журавль тыкает в устрицу.
— А ты че хочешь?
Антон, ощущая, как сжало тошнотой горло, качает головой.
На них смотрит буфетчица — Антон не помнит ее имени. Видно, как она заебалась каждую переменку стоять здесь и впаривать выпечку и сладости детям, пока те, для виду посидев за столом, приносят тарелки с супами и борщами обратно — съев только плавающие волокна вареной курицы или говядины.
Остатки еды вроде отдают собакам, а они все равно продолжают тусоваться у мусорок.
Антону нельзя думать о них больше одной минуты — он потом хочет реветь.
Повариха наливает Макару и Журавлю чай — он больше выглядит как компот из сухофруктов.
— Бесплатный чай. Поднял бабла.
Макар говорит это и хохочет. Антон коротко улыбается.
Они садятся за первый свободный стол — прямо возле буфета.
— Поднять бабла — это купить устрицы за сотку, — добавляет Макар.
— Вместо?..
— Что?
— Вместо сотки — сколько?
Антон хлопает себя по лбу. Они теперь не заткнуться.
— Что вместо сотки?
— За сколько устрицы стоят вместо сотки?
Макар кусает булку, делает глоток чая. Антон кладет перед собой телефон и, едва касаясь сбоку, крутит его — чувствуя, что его запихивают в какую-то петлю.
— Устрицы стоят сотку. Здесь.
— Ты сказал, что поднял бабла, — допытывается Журавль и выпивает махом весь чай. Перед ним лежит все еще целая устрица — облитая шоколадом, который и шоколадом назвать сложно: он даже во рту не тает. — Но где это бабло? Если устрицы стоят по полтиннику, то тогда где ты бабла поднял?
— На устрицах. Ты не понимаешь?
— Нет!
Макар заговорщицки улыбается. Качает головой, опустив взгляд, и улыбается.
— Устрицы на рынке стоят в среднем рублей двести. А я купил за сто.
— Че-о-о-о! Ты врешь.
Антон решает вмешаться:
— Дим, Макар говорит о настоящих устрицах. Бизнесмен.
— Ты за это ответишь.
Антон на всякий случай убирает телефон в карман, отодвигается, взявшись за сидушку стула, в другую сторону. Макар уже отламывает кусок устрицы и встает с места — и у него такое пакостливо-радостное лицо, что Антона заранее начинает тошнить.
— Кусочек за маму.
— Нет, — говорит Антон и закрывает ладонью рот.
Макар нависает над ним и прижимает отломанный кусок устрицы к прижатой к лицу руке Антона. От запаха мутит, и Антон морщится, но ему все же больше смешно — поэтому, заметив, что Журавль уже их снимает, Антон даже не пищит: выворачивается и обхватывает Макара за живот. В нос ударяет запах одеколона — дорогущий, но резко-мужской, как на страницах маминых каталогов, когда потрешь их кулаком.
А Макар даже не вопит — хватает Антона за шею и трет кулаком ему волосы.
— Поганец. Негодяй.
Антон жмурится, зачем-то думает про вшей, про холодный запах одеколона и про мягкий живот Макара — куда делись его мышцы?
— Иуденыш.
— В пизду иди, — бубнит Антон, стараясь отпихнуть Макара от себя и смеясь.
— Я-то пойду.
И он повторяет, на секунду замолкая и уже жуя:
— Я-то точно пойду.
Их рандомно разнимает Димка — Журавль радостно скандирует его имя (или свое — он тоже герой), Макар пьет чай, а Антон трет покрасневшее лицо. Проведя ладонью по волосам, он вытаскивает оттуда крошки — и снова вспоминает о вшах и гнидах.
— Я охерел. Вы че устроили?
Димка садится около Журавля. Тот придвигает к нему свою устрицу, лежащую на целлофановом пакете, но Дима с улыбкой отмахивается.
— У нас была битва, в которой должен был победить сильнейший.
— И кто победил?
Антон и Макар переглядываются.
Антон почти слышит телепатическое: насчет один, два, три…
— Журавль.
Тот широко и радостно улыбается.
Антон хлопает себя по карману, проверяя телефон, еще раз трясет головой, встает со стула и поправляет волосы. Макар комментирует его модный образ, грацию, стан, шевелюру, называет его модником, красавчиком, королем, делает фотки в разных ракурсах и говорит, что сейчас включит трансляцию на Твиче, чтобы все увидели Антона — а Антон, смеясь, поднимает взгляд и замирает.
На него смотрит — через несколько столов столов, через несколько колонн посреди столовой, через несколько разделяющих их островов — Арсений. Он как будто бы стоит у фонтанчика, но у него такой вид, словно он даже забыл, зачем пришел — стоит так, как и стоял.
Изваяние. Фигура, которая никуда не денется. На которую посмотришь — и застынешь сам.
Арсений же видит, что Антон смотрит.
Но все еще не двигается.
— Пошлите?
Макар хватает Антона за плечо.
А Арсений все еще смотрит. Глядит то вправо, то влево — и снова вперед. Как по программе.
Аж дыхание перехватывает. Раньше Антон искал Арсения — в коридорах, среди всех людей в школе, на этаже, его окно, глазами, ушами, его затылок, голос, взгляд. Он пытался увидеть Арсения раньше, чем кто-либо, и раньше, чем Арсений заметит это сам — а сейчас он поймал Антона и не отпускает. Держит, как на привязи.
— Может, отпустят?
— Вряд ли.
Относят стаканы. Задвигают стулья. Смеется Журавль, что-то говорит Дима, тащит Антона за плечо Макар — раньше это раздражало, а сейчас нет ничего более привычного.
Антон сам идти не может.
Первая колонна, вторая.
За третьей — Арсений.
Он спохватывается, словно вспоминая, что происходит, и уносится — так, что, когда Антон выходит в холл, он даже не сможет предположить, куда тот делся, — пошел к себе в кабинет, в сторону секретаря или вообще в актовый зал куда-нибудь. Пока они идут к гардеробу, Макар и Журавль успевают сыграть в турнир по теннису, узнать у вахтерши, как у нее дела, и чуть не выбежать на улицу — им пригрожают пальцем, и они улетают вперед.
— Радиоактивные.
— Курить хотят, — пожимает плечами Димка.
Антон бы тоже хотел сейчас покурить.
*
Макар протягивает ему сигарету.
Примерно Антон знает, что нужно делать, — все-таки не раз видел, как курят пацаны, как курит мама и рандомные люди, приходящие к ним домой.
Но Макар объясняет:
— Только глубоко не засовывай.
— Будешь так Ангелине говорить, — говорит Антон и, сомкнув губы вокруг сигареты, берет у Макара зажигалку — твердую, металлическую, и нажимает на нее большим пальцем.
Макар, постучав сигаретой по мусорному ведру, восторженно пялится Антону в рот.
Он чуть втягивает щеки, прикрыв глаза, теряется — дым большим облаком попадает в рот. Антон закашливается, чуть опустив голову, смотрит на зажженную сигарету и вновь прикладывает ее к губам, не касаясь зубами. Это потаенное искусство — как курить, выглядя не как лох, и как держать сигарету, выглядя не как лох.
— Ну как?
После первой затяжки становится сухо во рту.
Антон еще раз смотрит на сигарету, потом — на людей. Они стоят у шаурмичной возле остановки. Журавль говорит по телефону с мамой, Димка уже уехал на маршрутке — у него репетитор.
— Терпимо.
— Щас еще раз затянуться надо.
— Не учи ученого, — произносит Антон и одновременно с Макаром делает еще одну затяжку.
Тот каждый раз предлагал вместе покурить — хотя бы попробовать, — но Антон каждый раз отказывался. Знал, что спалят и что дадут пиздюлей. А сегодня согласился — даже не планируя этого.
Макар отдал ему счастливую сигарету — последнюю в пачке.
На четвертой затяжке Антон понимает: все, больше не может. Фантомно болят легкие.
Сигарета улетает в мусорку.
Язык словно жжется.
Он говорит это Макару, но отвечает Антону Журавль — подлетевший к ним сразу, как только закончил говорить:
— Это норм! У меня тоже так было!
— Добро пожаловать в общество анонимных курильщиков, — посвящает его Макар и снова берет Антона за плечо. Он кидает в рот мятную жвачку и дает ее Антону. — Мы не жалуем предателей.
Они запрыгивают в автобус.
Антон садится на пустое место, Журавль рядом, а Макар встает перед ним — за перегородкой, отделяющей зону сидений от зоны стояний.
— Предатель — это тот, кто начал курить, но не продолжил курить.
— Это очень не по ЗОЖ-ному.
— Не мы такие, — мудро говорит Макар, доставая из кармана деньги, — а жизнь такая.
Он платит за них троих: они решили съездить в Макдональдс — Антон тысячу лет не ел чизбургер и картошку фри. Автобус остановит их ровно напротив, и нужно будет перейти ебанутую дорогу — на огромном ебанутом кольце. Недалеко оттуда перекрыли пути, чтобы сделать еще одно кольцо — дед говорит, что они пять лет собирались это сделать, но в итоге сделали полную хрень, из-за которой пробок будет еще больше.
Антон листает Контакт, лайкает мемы в паблике по «Ходячим», заходит в Инстаграм — нихуя интересного там нет, но Макар выложил в сторис фотку устрицы в столовой, подписав ее словом «устрица», а Максим опубликовал видео — где он плещется где-то в адекватном месте, точно не в местной реке.
Антон не выкладывал ничего тысячу лет.
Он выбирает между двумя фотками — где он сидит на крыльце в деревне и где он стоит около деревянного забора рандомного дома. Оба раза его фоткала мама: у нее это хорошо получается.
Макар голосует за первую, Журавль тоже голосует за первую — хотя голосовал за вторую, пока Макар не сказал, что ему больше нравится первая.
— Спорим, Ира щас тебя лайкнет сразу.
Антон никак не реагирует на слова Макара, перебирает эффекты, возвращается к исходному варианту и подписывает: «Напрашиваюсь в гости, когда не просят».
— Со смыслом, — оценивает Журавль, заглядывая к Антону в телефон.
Арсений так и не ответил — пусть не вылезает и сейчас.
Первым Антона правда лайкает Кузнецова, но ее лайк сразу пропадает. Они переходят дорогу, и Макар, размахивая руками, доказывает, что это что-то значит. У Антона нет сил как-то реагировать, поэтому он просто идет следом — по скользкому, ледяному пешеходному переходу. Снега нет третий или четвертый день, но сугробы так никуда и не делись.
Завтра сильные морозы. Может, их дома оставят.
Когда Макар и Журавль уходят делать заказ, Антон караулит стол.
Он пишет Арсению — еще раз, дурак, жалкий, жалкий дурак, — еще раз заходит в ленту Контакта, проверяет, не писала ли в Вайбере мама, а потом видит, что на фотке уже три лайка — от Макара, от Димки и от Арсения.
Ему нормально вообще?
Делая вид, что он Арсений, Антон заново открывает свою фотку и читает подпись. Можно ли здесь увидеть двойное-тройное-четверное дно? Что Арсений подумал, когда увидел эту фотографию?
Почувствовал ли он что-то?
Антон резко убирает телефон, когда Макар и Журавль возвращаются.
В Макдональдсе толком нет людей, поэтому они занимают нормальные места — у окна, в самом углу. На экране заказов они самые последние — пятые по счету.
— Посидим. Попердим.
— Это ты без нас, — говорит Макар. Антон кивает и запихивает телефон в карман.
Почувствовал ли он что-то?
В животе такое странное чувство.
Наверное, оседает никотин.
Или жалость — жалкое поведение помешанного человека.
*
На следующий день у них отменяют уроки. Антон уже сидел на кухне и хлебал чай, разговаривая с дедом — тот предлагал уехать с ним в деревню на выходные, — уже пошел чистить зубы, когда увидел сообщение в беседе. В пятом классе Антон стоял возле мамы и с надеждой смотрел на ее руку, держащую телефон, пока звонила класснуха — тогда еще не было ни бесед, ни чатов в мессенджерах, — а потом счастливо убегал обратно спать. Сегодня произошло ровно то же самое: Антон ради проформы почистил зубы — и минуты у раковины не стоял, — сбросил одежду в зале и лег спать прямо на диване. На него сразу прыгнул Чупа: повернулся жопой и замурчал.
Это благодать — когда из-за морозов отменяют уроки и когда тебя считают человеком.
Как работает эта хуйня с тем, что в шестом классе ты умрешь от минус двадцати пяти градусов, а в десятом тебе и минус сорок — как жара. Антон считает это несправедливым и хочет обратиться в министерство образования, чтобы они пересмотрели этот момент. Петицию подпишет Макар и все его друзья — то есть весь город.
Антон весь день сидит в комнате. В обед он поел борщ — накидал в него сделанных мамой сухариков, которые уже месяц стоят на столе, — помыл полы, слазил в погреб за хреновиной, аджикой и клубничным вареньем для деда. Тот ест его с маслом, с чаем, с сырниками, с баранками, с гренками, с кашей, с печеньем, с хлебом, с оладьями, с творогом, с блинами и просто — ложкой, без ничего. Антон предпочитает грызть гранит замороженной клубники — как дикое животное, которое не знает, что такое этикет и манеры.
Из комнаты Антон выходил только ради двух вещей — забытой на кухне зарядки для телефона и за Милкой, без которой и жизнь не та.
Он сажает ее на кровать, захлопывает дверь.
— Все. Ты моя.
Ей похуй: она встает, потягивается и медленно шагает по постели в сторону подушки. Антон, когда заправляет ее, всегда сначала накрывает кровать пледом, а потом вытаскивает наружу подушку. Если у него убирается мама, она кладет подушку уголком — как в детском саду.
Антон садится на стул, в сотый раз за последнюю минуту фотографирует Милку — он бы ее и в жопу поцеловал, — и поворачивается к компьютерному столу. Около клавиатуры — зашарпанный коврик для мышки с рисунком геометрических фигур. Лучше бы выбрал коврик с сыром — хотя бы покормил мышь.
Ему вроде бы надо готовиться к ЕГЭ.
Он о нем думает в самый последний момент — когда уже и дерево посадил, и полы помыл, и сына вырастил, и в предложку паблика мем кинул, и две тарелки борща навернул. Как готовиться к чему-то, чего в глубине души боишься до усрачки, Антон даже думать не хочет.
Местный Волан-де-Морт для всех одиннадцатиклассников в России.
И реально оставляет шрамы.
Какой пиздец.
Антон бы не хотел быть среди тех, кто выпилился из-за экзаменов. Это… это жесть. За последние два года в новостях говорили о нескольких людях, которые покончили с жизнью из-за стресса или чего-то-там-еще-экзаменационного, — но, Антон уверен, на деле числа выходят далеко за трехзначные.
Это ему надо знать, как писать сочинение.
Как решать неравенства, устанавливать какие-то соответствия, знать положения Конституции.
И вроде — издалека все пиздец как не сложно и вроде даже ожидаемо.
А потом включаешь новости, смотришь на трясущихся одиннадцатиклассников, говоришь с ними и слышишь одно только: пиздец, пиздец, пиздец. Антон делает вид, что он дохуя уверенный, он даже пацанам говорит — все сдадим, поебать, но сам сейчас чуть не блюет, пока листает задания по истории, сам — трясется, будто экзамен у него уже завтра.
Это же реально кромешный пиздец.
Надо хорошо сдать то, что определит твою жизнь на ближайшие несколько лет. А то и вообще — с концами.
Как вообще в этом существовать? Функционировать по-человечески?
Еще и система уебанская. Первичные, вторичные баллы.
Кодификаторы какие-то.
Приложившись лбом к столу, Антон несколько раз стучится башкой.
Может, ему реально надо было пойти в колледж.
Вышел бы уже с какой-то профессией, как Максим.
Нахуя он в десятый пошел?
Почему так решил?
Антон поднимает голову и уставляется в окно. Время только четыре, а уже почти темно — туч нет, солнца нет, просто темно-серый лист, от которого тошнит еще сильнее.
Нахуя так все?
Антон бы хотел умереть где-нибудь в Северном Ледовитом океане, на каком-нибудь острове. Его тело бы вечно лежало в мерзлоте, не разлагалось, а медведи бы использовали его как пугало — чтобы никто не лез к ним. Ни вони, ни червей, ни чьих-то попыток украсть твою башку. И солнца мало — можно по приколу открыть глаза и осмотреться, пока никто не видит.
Было бы заебись.
Антон задирает ногу на стул, облокачивается на спинку кресла, залезает в Контакт. В беседу класса прилетела домашка от учителей, но Антон считает, что это просто глюк, в конфе с пацанами — вообще марсианская тишина. Журавль онлайн, Димка тоже, а Макара вообще не было в сети со вчерашнего дня. Нихуя себе.
Антон пишет ему: «Ты там не умер?» — и надеется, что это сообщение просто останется шуткой, потому что, если он реально умер, это… нихуя себе.
Если бы мама была дома, Антон бы пошел сейчас к ней, но она придет только где-то через час. Может, похвалит его, что он полы помыл. Антон и сам себя похвалил, и Радик это сделал тоже — пока лизал полы, на которых остались подтеки раствора. Антон потом выгнал Радика на улицу, пока тот не стал радиоактивным — или радикоактивным.
Вчера мама не заметила, что он курил. Она еще просто не вернулась с работы.
В Маке Антон съел всю картошку, а чизбургер отдал Журавлю. Они даже не говорили толком: Макар переписывался, а Журавль с Антоном играли в шашки на телефоне — Антон выигрывал все три катки, а в четвертой победил Журавль. Или снова Антон — потому что поддался ему и просто гонял дамку по полю.
Когда Антону написал Арсений и спросил, может ли он послушать голосовое, Антон свалил в туалет — закрылся в кабинке, сел на крышку унитаза и надел наушники. В голосовом не было чего-то, что можно было назвать «срочным», но Антону это было пиздец нужно.
Услышать голос Арсения, как с другого края земли.
Антон даже подумал соврать парням и пойти к нему. Голова тонула в мыслях: а что, если припереться к Арсению, что, если встретить его у подъезда утром, что, если предложить ему увидеться, что, если предложить — хотя бы — созвониться.
Захлопнутые двери, закрытые окна, километровые стены.
Так похуй, честно.
Просто… Антону так нужно к нему.
Он одну неделю жил в непонятках, что происходит, эту неделю — в полном ахуе, что позволял себе просто… терять время? Общаться с Арсением и никак не…
Антон опять не понимает. Что, вот что он хочет?
Почему он теряет время?
Оно что, закончится?
Разве есть смысл что-то торопить? И что… что торопить?
Когда они просто друзья, они просто общаются. Взглянуть правде в глаза, увидеть текст — черным по белому. Не уверять себя в том, что то, во что ты себя уверяешь и так, правда.
Арсений живет отдельную жизнь, в которой было много людей — до Антона, сейчас. И будут потом. Они все имеют для него какую-то ценность и место, и Антон не знает о них ровным счетом ничего — и может только догадываться, что происходит за дверью его спальни, в его постели, в телефоне и в списке контактов. Он не знает, что это было за домашнее свидание, он не знает, не ебется ли Арсений с Мариной, не знает, занимался ли Арсений сексом на этой неделе или не нашел ли он себе кого буквально на днях.
Сейчас он может договариваться о свидании с какой-то девушкой.
С-с-с… мужиком.
Он может жить так, как хочет жить, и это никак, никаким образом, ни одним атомом не зависит от Антона.
Если бы они не общались, Антон бы и так же этого всего не знал.
С чего он вообще — должен знать больше?
Может, Арсений всегда скрывает личную жизнь? А может, там правда есть, что скрывать?
Голова так взорвется, бля-я-я…
Чтобы не ебануться и не жить дальше в иллюзии, которые выстраивает его мозг, Антон предлагает Арсению показать Милку — не скидывает ему видео, не фотографирует ее сразу или заранее, чтобы потом отправить ее после ожидаемого «да».
Он нажимает на значок трубки — когда Арсений пишет ожидаемое, нужное, восклицающее «да».
Антон сразу переключает камеру на заднюю, дожидается, пока звонок дойдет.
И открывает рот, глядя в экран.
Арсений на улице — позади него бело-серые деревья и спинка лавочки.
Он улыбается ему — или Милке, которая сразу попадает в кадр, и говорит:
— Привет, — от его улыбки, блять, реально день светлее, — и тебе привет, кошечка.
— Привет, — хрипит Антон, будто он курильщик со стажем. А он ведь реально курил. Нихуя себе. — Вот. Сидит паучиха.
Арсений щурится, двигает телефон ближе к себе, и, хотя качество плоховатое, смазывает картинку, Антон все равно видит ямочку на кончике носа и искрящиеся глаза.
Красивый… какой же Арсений красивый. Антон реально не уверен, что есть мужик, который красивее, чем он.
— У нее сегодня по расписанию — мытье жопы, шерсти, еда, сон и снова еда.
— Она не на диете, да?
Антон тихо прыскает.
Смотрит, как Арсений чуть склоняет голову, без остановки глазеет в экран. В комнате темнее, чем это передает камера, и Антон даже не стесняется валяющейся кофты и пачки чипсов на тумбочке.
— Милка вроде не сидит на диетах. Миша тоже, кстати. А ему не помешало бы.
— А ты же говорил, что у него особое питание?
— Да, — кивает Антон, прикусив боковушку языка, — но он дурак, жрет что попало. Притворяется, что нормальный, а на самом деле баклан.
У Арсения мягкий, заливистый смех. Его слышно очень хорошо — а уличные звуки и ветер вообще толком нет. Антон присматривается и видит в ушах Арсения наушники: они черные, сливаются с курткой.
— Дадим Мишке быть тем, кем он хочет.
Антон облокачивается на стул, продолжая наводить камеру на Милку, и тянет:
— Умоляю, нет. Тогда он вообще крышей поедет.
Руки трясутся: Антон держит телефон навесу, и ему хочется опустить локти на стол или упереться ими в кресло или колени, но тогда Милки не будет видно — только пол, рюкзак и ноги Антона.
Арсений тоже переключает камеру, и Антон даже перестает моргать: смотрит на тянущуюся вдаль снежную дорожку, пустые лавочки и нависшие над ними деревья — тоже все снежные и пушистые. Хочется оказаться там же — и не понятно, одному, подальше от всех, или вместе с ним.
— Я сел на трамвай и вышел на другом берегу.
— Я понял как раз, — говорит Антон, разглядывая небо, кажущееся светлым, серо-голубым. В феврале оно будет еще светлее — а там уже и весна. Антон почему-то постоянно думает про весну: словно она заберет все проблемы, унесет их в чулан — и посадит туда зиму, чтобы та не рыпалась. — Я тыщу лет в этом парке не был.
— Надо сходить, — говорит Арсений, и Антон слышит, улавливает в его тихом голосе улыбку. — Да?
— Да. Приглашаешь?
Они оба не переключают камеры на фронтальные. Арсений продолжает водить телефоном по воздуху и показывать то одну сторону парка, то другую, тыкает пальцем — руки не в перчатках — в елку, которую все еще не убрали с площади впереди, — а Антон боится случайно нажать на две стрелки на экране. Он не очень хочет, чтобы Арсений его видел сейчас.
Он в футболке с жирным пятном, весь какой-то… не такой.
Блять.
Антон думает, что в какой-то момент нужно будет отключиться, а он уже этого не хочет.
Арсений шуршит — и вдруг возвращает камеру на себя.
— Приглашаю!
— И когда?
Антон показывает Милку — та даже с места не сдвинулась: так и лежит, свернувшись, закрыв лапой нос. Предсказывает холода, потомственная ведьма.
— Ты скажи.
— Хоть сейчас.
— Сейчас?
Момент, который Антон обожает.
Когда Арсений застревает в смущении.
Как тогда — когда Антон взял строчку из песни Тимати и когда нахуя-то сказал про секс на столе. Или как тогда — когда Арсений замер в столовой, у столовой, где-то в коридоре. Когда он смотрит, и Антон хочет, чтобы у него не было слов, были красные щеки, земля из-под ног испарялась — а все это происходит с самим Антоном.
Жалким, просящим.
И обожающим моменты, когда:
— Можно и сейчас. Боишься?
— Зачем мне тебя бояться? — смеется Арсений, и его изображение слегка рябит. — Глупости.
Антон пожимает плечами, а потом говорит, специально снизив тон голоса:
— Тебе надо быть со мной осторожнее.
— Это абсолютная неправда. Ты же милый.
И это как будто все объясняет.
Антон захлопывает рот, уставляется на губы Арсения — они улыбаются, тянутся до ушей. И ямочка на щеке почти подмигивает. Он в игривом, по-странному игривом настроении, и у Антона реально, блять, спирает воздух в груди. Он вздыхает, убирает оповещение, что зарядка телефона садится, и поворачивается к компьютеру.
Ставит телефон на монитор, переключает камеру.
— Милый?
— Если мне нужно называть тебя милым, чтобы ты включал камеру, то — да!
Арсений хлопает глазами. Договаривает:
— Очень.
Он знает, что Арсений сегодня был на работе и что сегодня учителя просто пинали хуи. Кто-то притащил торт, но он оказался просроченным — Арсений сказал, что его успели попробовать только Ирина Николаевна и Ксения Олеговна. Антон им не завидует — хотя бы будет кому еще перемыть косточки от вишни, которая была в торте.
Арсений фоткал ему пустые классы — он ходил по ним просто так, — коридоры и гардероб. На одной из вешалок Антон увидел сменку Журавля — он ищет ее уже две недели.
Всех девятиклассников пугают апрельским устным русским — Антон пиздецки рад, что проскочил и что его испытание огнем щас ограничивается только — пустяки, нахуй, — ЕГЭ. Он уже заебался о нем думать. Он вообще заебался думать, если честно.
Можно он не будет умным?
Антон тихо усмехается. Ничего не отвечает и просто смотрит в экран.
Возможно, Арсений уже увидел его пятно на футболке.
Возможно, у Антона еще более лохматые волосы, чем он думал.
— Я даже дома не был. Не хочется туда совсем, знаешь. — Голосом Арсения слова льются, как тонкая струя ручья. Подземные воды, которые никакой лед не возьмет. — Я не мерзну, не страдаю, мне не голодно, но-о-о… такое чувство есть… как будто никакое благо, ничего, что… у меня есть, есть, да… ничего не делает меня полностью спокойным. Я никогда не был полностью спокойным.
Антон наблюдает за тем, как мягкость сползает с арсеньевского лица, как взгляд затуманивается — и он, может быть, уже позабыл, что Антон на связи, он уже отвлекся. И если Антон что-то скажет — Арсений упадет, грохнется, свалится с лавочки, как лунатик.
— Я вот даже сейчас сижу и понимаю: мне так не спокойно. Нет никаких объективных… почти нет никаких причин себя доводить, а я, вот, — Антон облокачивается щекой на ладонь, смотрит, смотрит, впитывает все, что ему говорят, говорят, — я решил не идти домой сразу, чтобы не быть с этим наедине, а в итоге все равно…
И он сейчас повторит:
— Все равно…
Антон, честно, даже не знает, как поддержать. Арсений не говорит конкретно — и, если послушать его, никогда не сможешь точно выявить проблему. Ему плохо физически? У него что-то случилось? Ему из-за чего-то морально плохо? Он говорит о спокойствии, которого у него нет, и Антону впору бы согласиться, что-то, блять, хотя бы сказать, но у него нет слов. Может, вживую он бы хотя бы его обнял.
Согласиться, сказать: я понимаю.
Я, блять, понимаю.
Но мне всего шестнадцать лет. Я ебу, что в таких случаях делать.
Хочется сказать: спроси у взрослых. Они же вроде все знают.
Но Арсению — не шестнадцать. И это он уже взрослый.
Что делать, когда ты взрослый и ты на самом деле не знаешь ничего?
Антон давит большим пальцем на бровь, переглядывается — через экран — с Арсением.
Тот уже улыбается, пожимает плечами. Наверное, не ждет никаких слов и поддержки.
— Для себя я просто пришел к выводу, что спокойствие — это что-то, что мне никогда не светит. Мне везет в других вещах, но тут я… готов умыть руки.
— Арсений, тебе же не восемьдесят лет.
— Антон, — словно парируя, произносит его имя Арсений, — последние годы для меня летят и в то же время… кажутся одной большой бесконечностью. Это когда ты вроде только вчера поступал в институт, а сегодня уже работаешь… И когда… ты как будто бы поступал в институт примерно лет сорок назад — и между годами, нафиг, пропасть. Я не хочу звучать очень-очень драматично, просто… настроение такое.
Антон хмурится.
— Мне всегда еще говорили, что если брать учебный год, то время с октября начинает лететь. Я, вот, почувствовал похожее еще и с возрастом… после двадцати турбо-режим у времени включается.
— Ну… — Антон чуть улыбается. — Тогда этот турбо-режим постоянный. Всем каждый год — двадцать лет. Только первые люди смогли медленно пожить.
Арсений смеется.
— Очень верно подмечено.
Они поглядывают друг на друга, словно стоя на разных концах улицы и не решаясь подойти. Антон бездумно клацает мышкой по рабочему столу, Арсений продолжает смотреть на него и изредка что-то говорить — уже не о спокойствии, не о времени, ни о чем-то, что имеет раздел в философии. Просто… когда кто-то проходит мимо, когда проезжает желтая машина — словно они когда-то зарубились их ловить.
А Антон так ничего и не говорит.
Он решил для себя, что Арсению просто нужно было поделиться, но это, очевидно, эгоистичный вывод — Арсений ни слова об этом не сказал. Антон просто приходит к чему-то, что выгодно ему.
Не можешь что-то сказать — значит, Арсению это и не нужно.
Антон просто ни о чем об этом толком не думал.
Только о времени. Что оно — пиздец ебанутое, что у него либо одна минута превращается в месяц, а один месяц — в пару секунд. И ты можешь сколько угодно рассуждать о его законах и странностях, все равно никогда, никогда, блять, его не разгадаешь.
Антон тоже — вроде только в девятый класс пошел.
Комп в комнату перетащил.
И Милка вроде только котенком была.
И живы все были.
— Ебануться так можно.
Антон ударяет себя по лбу.
— Сорри. Мысли вслух.
— Ничего, — улыбается Арсений. Чаще, чем за последние две недели. Для Антона они похожи на перевернутую восьмерку — он просто шагает по ее граням и не может выбраться. — Я тоже так считаю. Едва ли кто-то… не считает.
И хуй с этим поспоришь.
Антон неловко машет Арсению, тянется к телефону и жмет на красную трубку. Арсений говорит, что пойдет сейчас на остановку и что у него садится телефон. Антон говорит, что пойдет на кухню и что у него тоже садится телефон.
Арсений ему улыбается.
Антон улыбается ему тоже — словно впервые.
А потом остается один.
Ставит телефон на зарядку, подскакивает и быстро спускается на первый этаж. Мамы еще нет, но он забыл помыть посуду — а если он не помыл посуду, это значит, что он и полы не мыл, и в погреб не лазил, и вообще ничего и никогда не делал.
дать задний ход
половина главы
спойлеры
надеюсь, что они всё-таки сходят погулять)
В общем, радуюсь, что немного меньше напряжения стало. Спасибо за главу!