А когда-то было так, чтобы Арсений подумал о чем-то — и его не накрывало такой бешеной, лавинной тревогой, что он потом вообще не может ничего делать и думает только об одном?

Каждый предмет становится тропинкой-ассоциацией, ведущей к той первой мысли, которая сжимает мир вокруг него до одного маленького шарика; шарика, который жжет пальцы, из-за которого жмуришься — и больше ничего не видишь. Арсений засыпает с одной тревогой и просыпается с тем же ощущением — ловит только пару секунд тишины, «тизер» спокойного пробуждения, дня, который он мог бы прожить, если бы не тревога. 

Арсений не чувствует ничего, кроме нее. Когда его смешит картинка в интернете, он дает себе похихикать ровно пару секунд — а потом вкручивает себе в мозг еще один винтик. Когда он готовит поесть, он старается не концентрироваться на каком-либо действии больше минуты, чтобы оно не довелось до автоматизма — и чтобы мысли не вернулись. Когда кто-то пишет ему сообщения или звонит, Арсений продирается через тревожное желание спрятаться, закрыть рот, никак не отсвечивать.  Он чуть ли не… искусственно запихивает себя в тревогу — потому что так ему легче всего. 

Он уже неделю просыпается и ждет ночи, чтобы поскорее отключиться. 

Ему не хочется делать зарядку по утрам, его не радует вкусная еда — курица, которую недавно запекла Марина, свежие огурцы, присыпанные солью, бутерброд с паштетом, сырки и соки с усилителями вкуса, — он не слушает музыку, потому что не слышит слов, а любая мелодия становится раздражителем — как крик или ультразвук. Арсений вышел погулять всего один раз — на выходных, только чтобы не чувствовать себя разлагающимся на тревожные, слезливые атомы существом, и не дошел даже до ближайшего парка напротив школы в его районе. 

Вчера Марина вернулась к девяти — Арсений запомнил, потому что час лежал на кровати и тыкал в телефон, как если бы ждал важный звонок, — и заглянула к нему. Она предложила пойти с ней на кухню, попить чай — сказала, что купила каркаде, сказала:

— Тебе вроде нравится же?

Это такой… чуткий, такой трогательный жест с ее стороны, что у Арсения порвался заштопанный лоскуток на сердце. Он обтер правую щеку об подушку, еще раз нажал пальцем на черный экран телефона — он все еще не привык к тому, что его мобильный действует по его первому действию-желанию, а не заставляет еще минуту ждать, пока там все прогрузится, — и делал все, чтобы Марина не поняла, что он: чувствует ее взгляд, чувствует ее мысли, ее настроение — страх за него, потому что Арсений не ведет себя как адекватный человек, он…

Он будто испаряется.

Только Марина может это заметить.

На работе Арсений не позволяет себе плошать, ходить с прозрачно-грустным лицом, которое могло бы привлечь больше внимания к себе, чем нужно, на работе Арсений все так же — не вытаскивает из замка ключ, ходит по этажам, проводит классные часы у младшеклашек и сидит с ними на продленке, когда кого-то нужно заменить. 

Раньше за ним наблюдало больше людей — учителя, родители, друзья, которых он видел каждый день. Сейчас у Арсения есть — каждый день есть, рядом — только Марина, и Арсению странно понимать, что когда-то он воспринимал ее менее близкой, менее… нужной ему, чем Сережа; и еще странно — что сейчас она знает то, что Арсений мечтает спрятать за всеми замками, бросить в колодец, стереть ластиком, засунуть в шкаф — и перевязать его ручки веревками. 

И сделать фотографию — чтобы, если кто-то залез, он об этом узнал.

Марина не ушла сразу. Она зашла в комнату, обошла кровать и села со стороны стола — так, чтобы Арсений ее видел:

— Голова болит?

— Немного. 

Арсений не хочет жалости к себе. Боже! Как сильно ему нужно, чтобы все занимались своим и чтобы он не занимал чьи-то мысли настолько, чтобы волнение о нем перекрывало все остальное, — но Марина не уйдет, если Арсений об этом скажет.

Она и не уходит. Когда он говорит:

— Мне просто надо немного времени. Мне станет получше.

— Тебе точно станет получше, но… — Марина закинула голову и посмотрела в потолок, и у Арсения почему-то сперло дыхание: в страхе, что сейчас он услышит что-то пугающее, что-то, что заставит его осознать — то, из-за чего он тревожится, правда происходит, этого не избежать, оно уже здесь, и он не сможет прятаться от этого за закрытой дверью квартиры вечно. Даже если вечно — это несколько дней. — Я не могу, да, понять и в половину то, что там у тебя в голове творится, но… 

Она снова сделала паузу — и снова споткнулась на дурацком «но». Чтоб оно исчезло к чертям.

Арсений прикрыл глаза. Они сухие — слез словно и не было. Только щеки казались распухшими и губы все еще дрожали.

— Ты не в той ситуации, где надо трубить тревогу. Типа… Арс, ты правда не сделал ничего такого, что… тебя могло бы как-то скомпрометировать, что ли. Ты щас послушай просто. — Арсений слушал, у него нет выбора — он был готов схватиться за любое слово, которое могло бы его… спасти, наверное. — Если вы и дальше будете общаться, естественно, что это никуда все не денется.

— Не говори только, что нам надо переставать.

Марина вздохнула и провела ладонью по покрывалу — по накрытой половине арсеньевской кровати. Он глядел на ее круглые ногти, на пальцы — не длинные и не короткие, с мягкими фалангами. 

— Я не говорю. Я ничего не знаю сама. — И она снова вздохнула. 

Арсений понял, что здесь ни к чему не прийти — он тревожится о будущем, о том, что то, до чего они с Антоном дошли, обернется чем-то плохим, что их поймают, что Арсения посадят, что он сделает Антону и его психике плохо, что он должен был объяснить еще давно — что так нельзя, что им нужно либо держаться на границе «друзей», либо и дальше коммуницировать только на уровне школы; Арсений должен был взять на себя ответственность, потому что Антон младше, Антон еще многого не понимает, потому что — хотя он часто ведет себя взрослее, чем кажется, хотя его слова ощущаются мудрыми, умными и не «с нифига», он все еще ребенок, и Арсений не имеет никакого права искать… оправданий себе здесь.

Он думал о поцелуе в прошлом марте, он думал о том, как в августе и сентябре ждал любого момента, чтобы пообщаться и увидеться с Антоном, он думал о том, как Антон был у него дома — трогал его, жался к нему, лежал на его диване, говорил все те вещи и медленно, очень медленно забирал устоявшийся под ногами Арсения мирок. 

Зная: Арсений ему позволяет.

Арсений и сейчас — ничего не делает.

Он отдает всю ответственность Антону, не говорит ему ни четкого «нет», ни предательско-сдающегося «да». Он думал: я не делаю ничего страшного, мне просто нравится человек — но, блин, боже, этому человеку еще даже восемнадцати нет, и он еще ничего не осознает до конца. И… да, да… он будет спорить с этим — он уже один раз «напал» на Арсения в попытке доказать, что он знает, что делает, — но Арсений же осознает… Антон видит только то, что может быть увидено глазами почти семнадцатилетнего подростка.

Он даже тут…

Не признает, что ему только шестнадцать лет.

И так быть не должно.

Арсения от себя тошнит — рвотный рефлекс срабатывает каждый раз, когда Арсений, стоя напротив зеркала, думает: Антон младше него на столько лет, на столько лет — даже страшно считать года и даты, не хочется даже начинать; и это не должно было случиться, так не должно было быть. 

Антон…

У Арсения громко стучит сердце.

Он отнимает голову от сложенных на столе рук и, промаргиваясь, смотрит на настенные часы. Большая стрелка доползает до шестерки, а маленькая зависает на десяти. Арсению нужно досидеть до пяти вечера, сходить в магазин, прийти домой, помыться — и просто лечь спать. От него не требуется дольше. Просто пережить один день.

На выходе из кабинета Арсений притормаживает. Поворачивает голову и смотрится в зеркало.

Вчера Антон сказал про спор. Потом — пошутил, вбросил что-то про секс на столе.

У отражения горят щеки. Арсений приглаживает челку, волосы на макушке, одергивает водолазку, хотя она заправлена в брюки, и прикладывает ладонь к ручке двери — и теперь не может думать ни о чем другом, кроме как: Антона, который на той неделе ушел, оказалось — уехал на такси, Антона, который пришел вчера — первый, сам, и это не совпадение, что они оказались в одном туалете, потому что у Антона урок на другом этаже, потому что там тоже есть уборная; не может думать ни о ком, кроме него.

Сердце Арсения повернуто к нему — как подсолнухи к солнцу.

Он вытирает испарину со лба. 

Нужно вести себя как ни в чем не бывало, но это так… сложно, когда мир — снаружи, внутри, все, что было до и есть сейчас, — потихоньку, очень медленно рушится; а ты только наблюдаешь за этим и думаешь — еще пару недель назад все было хорошо. Почему сейчас? Что мне нужно было сделать, чтобы этого избежать?

Что должно было произойти иначе?

Антон ведет себя так, словно ничего не было.

Он пишет ему, записывает — с утра до ночи — видеокружочки, голосовые сообщения, рассказывает все подряд и все, что видит; Арсений не ощущает его внимание как триггер, но чувствует, что то, что он недоговаривает, копится в нем, лезет за края, рвет еле держащиеся швы. Антон же все видит и понимает. Он даже на той неделе несколько раз спросил — что случилось, что не так, ты меня игнорируешь — или что?

Или что, Арсений?

Ему от себя тошно.

И дело даже не в отражении.

В коридоре третьего этажа уже стоит пустая парта — ее вытаскивают каждый февраль, чтобы потом поставить на нее изрисованные сердцами и облепленные цветной бумагой коробки, в которые можно кидать валентинки и тайные послания. А до Дня всех влюбленных еще несколько недель. Когда Арсений живет и думает тревогой, следующий месяц, даже если он по календарю уже завтра, ощущается как что-то, до чего нужно плыть, ползти, лететь и идти, идти, идти — днями, которые не заканчиваются.

Под первым и третьим окном — лавочки. В конце коридора виднеется двухстворчатая дверь: она тоже ведет на лестницы, но ее никогда не открывают — только в дни экзаменов и районных проверочных работ, чтобы уменьшить концентрацию школьников. Арсений шагает по чиркам: он сам в детстве, до сих пор помнит, оставлял их — и не случайно, а намеренно. Проводил ребром кроссовки или ботинка по линолеуму, оставляя черные полосы, а потом затирал их подошвой. 

Из кабинетов доносятся голоса учителей. Судя по расписанию, четверг — единственный день, когда каждый предметный учитель в школе. Поэтому Арсений старается избегать походы в учительскую в этот день — там всегда такая толпища на переменах.

И вонь. Если очень жарко.

Арсений тащится по ступеням на первый этаж и удивляется — как в первый раз, — что уже столько лет работает в школе. Когда его спрашивают, куда он пошел после университета, у Арсения на пару мгновений вспыхивает внутри стыд — точно работать в школе это не престижно и менее достойно, чем любая другая работа; тем более он даже не учитель. У него была педагогика, но — по субботам в десять утра, без домашек и… Арсений тогда уже встречался с Левой, поэтому искал любые поводы никуда не ходить; и сейчас, шагая по коридорам, все еще находясь в той среде, из которой его так нагло и без предупреждения вырвало взросление, он словно дает себе возможность пережить все заново — уже просто наблюдая за миром вокруг. За тем, как все сильно поменялось, за тем, как на самом деле толком не изменилось ничего.

Может, у него нет огромной зарплаты, морских отпусков два раза в год и больших-пребольших возможностей, о которых всегда обиходом, пространно пишут в объявлениях о поиске сотрудников, — может быть, Арсений не достиг очень-очень многого к двадцати пяти, но… 

Мысль прерывается, когда в конце коридора — возле гардеробов и вахтового стола — Арсений видит одноклассников Антона: тащущую коробку Иру Кузнецову и шагающих за ней Илью и Диму Журавлева. Они громко смеются, идут под руку, а Ира оборачивается на них и, кажется, смеется тоже. Арсений останавливается у стенда с расписанием и делает увлеченный вид. Глаза находят «10 класс» и скользят по предметам — сейчас у них должна быть литература.

Что это за коробка?

— Бонжур, Арсений Сергеевич, — слышит он и оглядывается. Ира с ним не здоровается — она ставит злосчастную коробку на подоконник, коротко улыбается Арсению и вытаскивает из кармана телефон.

Дима Журавлев протягивает Арсению руку — он пожимает ее и кивает. 

— Вы чего не на уроке?

— У нас важная миссия, — говорит Илья и проводит рукой по взмокшему лицу.

Дима Журавлев облокачивается на подоконник и закидывает голову. На нем — белая рубашка и синяя олимпийка поверх. Не придерешься. Илья вообще — словно только с урока физкультуры вернулся: в футболке и спортивных штанах.

Арсений бросает взгляд на коробку.

— Почему у Иры коробку не возьмете? Что она ее сама та-...

— Она ее нам не доверяет! Умоляю, не думайте, что мы не джентльмены, — сразу оправдывается Илья, произнося явную букву «е» вместо привычного «э». — Мы вообще вызвались ей помочь, помоту… потому что думали, что она не дотащит, а она вообще — машина. Вы видели ее?

Ира машет рукой.

Арсений, сложив руки на груди, легко улыбается. 

Вдруг думает: они выпускаются через год. Он так не привязан к нынешним одиннадцатиклассникам, как к классу Антона. И… к нему.

— Мы идем? Мне надо к презентации готовиться.

Ира снова берет в руки коробку — квадратную коробку без опознавательных знаков. На ней нет наклейки «осторожно, хрупкое», нет надписи, это просто обмотанная скотчем коробка, и у Арсения аж свербит все от желания расспросить, узнать, что это, для чего, — когда он чего-то не знает и ему что-то сразу не говорят, он готов залезть туда с головой. 

— Не переживай, — начинает Дима, но замолкает, переводя взгляд на Илью.

Тот пытается забрать коробку, но Ира делает шаг назад и качает головой.

— Не переживай, — повторяет Илья, — Антоха подготовился за вас двоих. Отдай коробочку.

— Нет. — И Ира резко разворачивается и быстрым шагом уходит дальше по коридору — в сторону лестниц. 

Илья и Дима упирают руки в бока — почти синхронно — и уставляются на Арсения, словно это он виноват в том, что Ира не доверила им коробку. Да господи… если бы было можно, Арсений бы сам ее выхватил и потащил куда надо, а по пути заглянул бы.

Эхом в голову заползает: «Антоха подготовился за двоих».

Арсений видит, что Илья уже хочет что-то сказать, но перебивает:

— Ира и Антон вместе презентацию готовят?

— А то, — загорается Илья, будто Арсений спросил что-то про его любимую игру или фильм. Дима странно улыбается, достает телефон и начинает фотографировать расписание — со всех ракурсов, вертикально и горизонтально. — Это самый долгожданный тандем года. Приходите тоже посмотреть. Антоха там сейчас сидит, учит-учит, работяга… бедолага… О! Еще сфоткай на фронтальную камеру расписание.

Арсений отходит в сторону, тихо наблюдая за тем, как Дима нажимает что-то на экране, поворачивает телефон и вслепую жмет на кнопку.

— А почему самый долгожданный тандем?

Этот вопрос можно было не задавать. Можно было… в целом — уже уйти и не задерживать никого. Арсений не помнит, что ему нужно было сделать, но притворяется, словно все по плану; его у Арсения нет и не было, но об этом, слава богу, никто не знает. 

По жизни, наверное, Арсений действует так же. Только делает вид, что план есть, что он знает, что делает — и что потом будет.

Попытка быть на шаг впереди, которую предпринимают, может быть, все люди — но которая едва ли не обречена на провал. 

— А-а-а… да просто непонятно, что там за мутки у них.

Дима Журавлев широко открывает глаза.

— Мутки? — спрашивает он.

— Вот я и распустил слух. Вот я болван. 

— Мутки? — переспрашивает Дима, и Арсений крепче стискивает руки на груди.

Сердце бултыхается, как лягушка в кувшине с молоком. 

Просто не так подобранные слова. Просто тянущиеся секунды между ответами.

Никаких тайн, секретов, загадок. Все просто и легко — и, пожалуйста, не переживай так сразу, не думай больше, чем есть на самом деле. Просто… 

— Да какие мутки. Нет муток. Просто, — Илья взмахивает руками и быстро оглядывается по сторонам, — они постоянно срутся, поэтому. 

— Поэтому мутки?

— Димон, ты дурак?

Арсений вклинивается в их диалог и говорит, что ему нужно идти — и что им тоже лучше бежать на урок, пока их никто не отругал. Они расходятся в разные стороны, а у Арсения такое чувство, что он все еще стоит там — снова застревает на одном месте, не готовый сдвинуться с мысли, тревожной и странной. Откуда-то в нем растет это: уверенность, что все ответы — на поверхности, но он просто не хочет выглядывать и смотреть на них. Его тревога всегда говорит ему рвать-метать-разрывать все, что есть, лишь бы только уберечься, но сейчас она впервые за последнюю неделю переключается — и задумывается: а вдруг где-то рядом происходит что-то, что Арсений не замечает?..

И пока он мнется на месте, думает о своих чувствах, которых быть не должно, продолжает общаться с Антоном и старается держать его на расстоянии — что не очень получается, — тот уже… не думает о нем совсем? Вдруг — вдруг все резко изменилось? И Арсений…

Он правда остался позади?

Это вообще возможно?

Мысли путаются, как проводные наушники, и можно пройти всю дорогу — от дома до остановки, от остановки до дома — в попытке их распутать, однако все равно ничего не выйдет; и это бесит. У Арсения голова пухнет. Никакой логики, никакой понятной цепочки действий и слов — только одни догадки и самый большой страх: сказать и спросить напрямую.

Мне страшно сближаться с тобой.

Это неправильно.

Так быть не должно.

Я нравлюсь тебе? А ты мне — нравишься?

Ты видишь это тоже?

А еще кто-то есть?

Или… только я?

Мне так страшно сближаться, мне так страшно…

Так не должно быть. Это неправильно.

Арсений перешагивает высокий порожек и останавливается в небольшом коридоре административного крыла — с закрытой дверью к секретарю и директору и с открытой — в библиотеку. Он прикладывается виском к холодной стене, прикрывает глаза.

Ему бы хотя бы на один денек взять перерыв от себя.

Отключить голову.

Заморозиться — словно ничего и никогда не было с ним.

Словно жизнь не заставила его постоянно думать, анализировать, обращать на все внимание.

Это так… так сильно выматывает. 

Он бы хотел говорить об этом вслух, но это такой шаг — в пропасть, на гвозди или рельсы, по которым вот-вот проедутся. Арсений бы безумно хотел стать тише — мысленно тише; чтобы его ничего не донимало, чтобы он не пытался обработать каждую ситуацию со всех сторон, чтобы — просто стало тише. 

У него есть примерно пару минут на полное выключение.

Потом ему надо будет зайти в библиотеку, подняться на третий этаж и зайти в учительскую, потому что никто не спрашивает, хочет он того или нет.

*

На перемене перед обществом (на самом деле историей, но Ивану Алексеевичу в целом похуй на расписание) Кузнецова заходит в кабинет с коробкой — она ставит ее на парту, берет из пенала желтые ножницы — похожие шли с одним из выпусков «Веселого художника», но это точно не они, — и начинает кромсать скотч.

Журавль подбегает к ней и с любопытством заглядывает внутрь.

Оборачивается на них с разочарованным видом.

— Это просто колонки.

Макар гарланит, вытянувшись по парте вперед и тыкнув в Иру пальцем:

 — Колонки? Ты тащила колонки и брала нас с собой? Ты настолько нас не уважаешь?

Ира так неожиданно смеется, что Антон хуеет — он, наверное, и не вспомнит, когда в последний раз слышал ее смех. Рядом с ним она только цыкает, ругается и красноречиво молчит — ну, ему больше и не нужно. Осталось щас только позор пережить. 

Взгляд скатывается на распечатанный текст. У Иры цветной принтер, поэтому выделенные красным капсом имена перед каждым абзацем презентации сразу бросаются в глаза. Антон обычно читает с телефона, поэтому такая подготовка вообще не в его стиле. 

Она принесла флешку с самой презой, притащила колонки — видимо, для хорошего звука вставленного на один из слайдов видео, — хотя в кабинете Ивана Алексеевича тоже норм колонки есть, она все подготовила и распечатала. Антону осталось только прочитать и сказать ей спасибо.

Пиздец просто.

Почему она даже для обычной презентации для самого доброго учителя так заморачивается.

Антон все-таки встает — предлагает подключить к школьному ноутбуку колонки и перенести презентацию на рабочий стол. Сегодня выступает много народу, но Ира хочет пойти первой.

— Отстреляемся — и все, — говорит она, упершись ладонью в первую парту второго ряда, на которой стоит проектор — и ноут. — А потом сиди и спи.

— Спасибо за заботу, — негромко говорит Антон, клацая мышкой и дожидаясь установки драйвера. 

— Не за что.

Никогда не промолчит.

Ха. Антон тоже.

Он склоняется к экрану ноутбука и вставляет в повисшую тишину:

— Держи карман шире.

— Это вообще к чему ты говоришь?

К парте подходит Макар и встает между ними — его рука обхватывает плечо Иры, а другая падает на лопатку Антона. Антон слегка вздрагивает — ноль желания, чтобы его касались, — и перетаскивает файл с презентацией на рабочий стол. Краем глаза замечает в папке Иры какой-то файл, начинающийся с «50». 

— Милые бранятся — только тешатся.

Ира резко вспыхивает. Она выдергивает флешку из ноутбука, хотя сама же только-только промывала Антону мозг тем, как правильно отключать подключенные средства от компьютера, чтобы ничего не повредить, кидает ее в пенал и плюхается за стол. 

Антон нихуя не понял.

Макар тоже.

— А че я сказал?

— Милые бранятся — только тешатся, — повторяет Журавль, сидя за третьей партой.

— Хорошее выражение. 

Антон смотрит на Иру — красную, напряженную, словно у нее порвалась на жопе юбка, — и в эту же секунду ловит ее взгляд. Он вообще не вслушивается в слова Макара и не воспринимает их сейчас всерьез — тот говорит бездумно и от балды, всегда пытается заполнить собой любое пространство, где еще не прозвучала какая-то шутейка, и Антон начал понимать это только недавно.

Макару это нужнее.

Он явно так отвлекается.

Антон решил: если ему не хотят ничего рассказывать — похуй, пусть. Он заебался загоняться и думать, что это он что-то не так сделал, хотя причины, видимо, вообще в другом. Макар тут — хорошо. Арсений отвечает и сам что-то пишет — просто заебись. Вся эта поеботня, где Антон ходит по кругу в поисках ответов, которых нет, ему настоебала. Он просто задвинет это все куда-нибудь подальше и сделает вид, что так и должно быть. 

Стучаться в закрытые двери — не его.

Ира закрывает лицо учебником по истории, Макар снова ныряет в телефон, Димка вообще сбежал куда-то, а Журавль тыкает Антона в плечо и просит сходить с ним в коридор — пройтись, пока нет звонка. Антон кивает, зовет Макара, но тот отмахивается. 

Четвертый этаж по-странному пустой — даже лавочки не заняты. Если бы они продолжали сидеть на карантине, который не успел даже трех дней отроду отпраздновать, Антон бы пошутил, что они заразные — и что их школу изолировали, чтобы больше ни у кого и никогда не появилось вшей. Вши — это новые ходячие мертвецы, которым тоже нужны мозги. Но они боятся в этом признаться. 

Журавль садится на ту лавочку, что ближе к лестницам, и поднимает голову к Антону. У него растрепанные светлые волосы и круглое лицо, как у кого-то из Смешариков.

— Макар какой-то странный, да?

— В плане.

Антон на секунду смотрит в телефон и убирает его в карман. Периферийным зрением замечает, что кто-то поднялся на этаж — высокий и в чем-то сером. Но не Арсений: тут ему делать нехуй.

— Ну он какой-то странный, — повторяет Журавль так, словно это и есть причина. — У него что-то произошло, что ли?

— Не знаю, — пожимает плечами Антон и морщится. — Он тебе ничего не говорил?

— Я думал, он тебе скажет.

И добавляет:

— Вы же больше общаетесь.

Это вроде и факт, а вроде и обвинение — Антон решает не копаться и никак не реагировать. Он глядит на ногти — надо подстричь — и на обувь. Белая подошва стала серой, и аж блевать хочется: Антон не любит выглядеть неопрятно и грязно.

— А Поз вообще не отвечает мне. Даже не читает сообщения.

— Он просто в Телеге больше щас сидит, — объясняет Антон, не понимая, почему Журавль постоянно все сводит к тому, что с ним мало кто общается или вообще не хочет разговаривать. Откуда в нем это, они же норм взаимодействуют все. — Если посмотришь, он в ВК даже не заходит толком.

— А. Понятно. А я думал, что я хрени наворотил.

Спокойным голосом:

— Точно нет.

Они с Журавлем удивительно сходятся в мыслях, но форма этих мыслей всегда разная. Они оба втюрились по самое не хочу, оба — точно вытесненные из чужих проблем, оба вспыльчивые. Правда, Антон тащит в себе все до последнего, а Журавль вываливает — он словно более эмоциональный, что ли.

Антон не знает.

Он не хочет размышлять о том, кто кому ближе, кто с кем больше общается. Ему хватило той хероборы в пятницу, когда они все собрались в компьютерный клуб, — и даже сейчас ни слова об этом не сказали. Он тогда уже почувствовал себя брошенным под кустиком говном. Больше не надо ему этого.

После презентации — рассказа Иры и монотонного чтения от Антона — он залезает в Телеграм и пишет Арсению, что тот должен был оторваться от всех дел и прийти сюда, чтобы посмотреть, как Антон разносит публику крышесносными фактами из социологии. Тот мгновенно появляется в сети, отправляет смеющиеся смайлики и:

Антон, прикрыв телефон локтем, левой рукой печатает:

Арсений кидает стикер с быстро кивающей вишней и выползает из сети — перед этим несколько секунд чего-то ждет, может, даже отвечает кому-то другому, а Антон, замерев, пялится на «был(а) в сети только что». Он сидит буквально этажом ниже, но Антон все равно не может до него добраться. Такое чувство, что между ними разверзлась земля — Евразия разделилась на куски, на острова, которые теперь зажаты по разные стороны экватора. Арсений носит куртку, прячется от холодов и снега, а Антон обливается водой из шланга и сутками сидит под деревом в тени. У Арсения солнце восходит ближе к югу, а у Антона — всегда на востоке. И делай с этим что хочешь — не переплывешь, не добежишь и не дойдешь. 

Антон не хочет признавать, что ему не похуй.

Что ему хочется, чтобы Арсений написал что-то еще. Больше, чем было. Или — чем есть.

Хотя бы что-то.

Чтобы Антон не замирал, чтобы мир вокруг не вставал на паузу, как заевшая кассета в видеомагнитофоне, чтобы планета не ехала медленнее — точно на орбите пробки. 

Антон не хочет быть наивным придурком.

Он не переносит жалкое, умолительное поведение. 

Записать и подчеркнуть красной, красной гелевой ручкой: он не собирается стучаться в закрытые двери.

Вот только — стоит Арсению появиться, Антон забывает просто, нахуй, обо всем.