После первого урока в понедельник всех собирают на первом этаже на линейку — вручают малышне наклейки и конфеты за хорошую учебу (Оксана шутит, что это не по-христиански — не по-стоматологически), слушают гимн школы (просто набор звуков, похожих на сэмпл, который потом обязательно заест в башке), напоминают о правилах поведения на набережной и при гололедице (странно, Антон как раз взял с собой коньки) и просят ходить в форме — скоро приедет проверка.

— Они так всегда говорят, — шепчет Макар Антону в правое ухо.

— Мы что, дураки, не ходить в форме? — шепчет Журавль Антону в левое.

Антон красноречиво смотрит на темно-зеленую футболку Макара с волком и на спортивки Журавля. Формально они оба в форме: один в брюках, другой в рубашке. Пиздец, вот это стиль. Они договорились так сделать или у них реально одна клетка мозга на двоих?

Проверка, говорят дальше, будет важная. Будут ходить по классам, может, даже на уроки придут. Чтобы все было сделано, никаких опозданий и плохого поведения. Быть как шелковые — в переводе с директорского — лизать жопы учителям, научиться лизать жопу себе, если зададут, и ненавязчиво полизать комиссии. Чтобы им точно все понравилось.

Антон говорит, чуть склонив голову к Макару:

— А договор о неразглашении подписывать будем?

— Зачем?

— Чтобы проверка не знала, что у нас тут всеобщий заговор по лизанию жоп. И отсасыванию. Опционально.

Макар хрюкает и быстро-быстро кивает. Журавль просит Антона повторить, а потом так громко смеется, что у него вылетает сопля. Антон жмурится, хлопает себя по лицу в приступе ржача и, согнувшись, пробирается из первой линии в заднюю — туда, где стоят Катя, Оксана и Димка. Он смотрит на Журавля и продолжает беззвучно смеяться — а тот вытирает нос и, игнорируя взгляды, убегает в туалет. Макар остается на месте. 

Антон вытирает мокрые от слюней губы, мотает головой, когда Оксана спрашивает, что случилось, и прислоняется спиной к стене — вслепую, делая маленькие шаги назад. Вздыхает. 

Когда нельзя смеяться, смеяться хочется еще больше.

Интересно, эта идея имеет что-то общее с историей об Адаме и Еве? Запретный плод сладок, а запретный смех — неизбежен? 

Директриса с умным видом продолжает говорить о планах на эту неделю. Антон пялится на ее красную рубаху и думает: лицемерное поведение. Требуешь — соответствуй, ебать. Либо носи футболку с волками, чтобы не выделяться из толпы. 

Почему сегодня вообще… все еще двадцатое января? У Антона такое чувство, что он в этом январе уже поселился — а декабрь был примерно год назад. Кто-то так и шутит, да. А в корзине у них лежит прокисшее прошлогоднее молоко и черствый хлеб, который никто не выбросит, потому что это грех.

Почесав щеку, Антон оглядывает толпу.

На автомате ищет Арсения.

Но его даже искать не нужно — его нет в школе.

Ебать, они в пятницу по видео созванивались. Антон постоянно об этом забывает, а когда вспоминает — краснеет, потеет, плавится весь, как кусочки хорошего шоколада между пальцев. В субботу Антон весь день смотрел второй сезон «Ходячих» — самый скучный, по его скромному мнению, потому что все герои сидят в одном доме, так как не было бюджета на другие локации, — а в воскресенье они с мамой пошли в магазин. Антон умолял ее купить ему гель для душа с запахом персика и маракуйи, а мама шутила, что она не хочет нюхать ссанину Персика еще и в душе. 

И Арсений ему писал — много писал.

Антон проснулся в девять, а у него уже было сообщений десять от Арсения. Голосовые и кружки — он поставил телефон на что-то на кухонном столе и просто… болтал. Иногда забывал, что видео записывается, и куда-то уходил — хлопал дверцей холодильника, возвращался с пакетом конфет, ставил чайник и даже посуду мыл. И продолжал болтать — Антон аж глаза продрал, чтобы точно все услышать, и рот закрыл, чтобы все увидеть и чтобы несколько раз охуеть: он, наверное, пару недель точно таких арсеньевских пришествий не наблюдал.

Утром Арсений написал, что проводит Марину на работу — что не хочет сидеть дома и что, наверное, весь день будет «шататься», а потом встретит ее. Антон смотрит на настенные часы в коридоре — время почти половина десятого, скоро звонок, — и думает, что Арсений наверняка засел в какой-то кафешке и сидит что-то ест сейчас. Наверное, один.

Антон надеется, что один.

Он достает телефон, снимает блокировку — и сразу видит диалог с Арсением. Последнее сообщение — час назад, Арсений скинул гифку с Чебурашкой. 

Шатаешься?

К Антону подбегает Макар, и он сразу убирает телефон.

— Журавль сдох?

— Журавль сдох?

— Журавль сдох? 

С большими глазами и поднятыми бровями, Макар похож на персонажа из мультиков «Пиксар». Еще и шевелюра густая — уже ниже ушей.

— Журавль сдох? 

— Журавль не сдох, — говорит сам Журавль, толкнув туалетную дверь и все еще протирая нос. Бедолага, пострадавший. 

— Журавль не сдох.

Антон повторяет:

— Журавль не сдох.

— Фух.

Они смеются, одновременно втроем поворачивают голову в сторону директрисы — около нее стоят завучи, физрук — рандомно, — и парта, которую наверняка вытащили из кабинета химии рядом: на нем просто лежит айфон директрисы, ее сумка и лист А4.

Когда их отпускают, Макар говорит им всем идти за ним, потому что он хочет кое-что показать.

Антон отнекивается:

— Можно я пойду в класс?

— Нет, — запрещает Макар.

На нет и суда нет, ебать. 

— Ладно.

Димка тоже идет с ними. У него снова большие мешки под глазами — не спит, что ли. Или это у него кожа такая — даже с одним часом недосыпа будет выглядеть как зомбак. Антон не говорит об этом вслух, но всегда замечает, когда Дима становится тише, незаметнее, что ли. Просто что-то делает, копошится там в своем мирке. И все. Идет с ними, а на самом деле — он вообще не здесь. 

Антон думает спросить, уже подбирает слова, вопрос, но даже рот не открывает. 

Быстро заглядывает в телефон и, блять, чуть не улыбается. На любое такое поползновение сразу слетаются Журавль и Макар — как пираньи, мечтающие, чтобы у их жертвы появилась половинка. Чтобы можно было побольше пожрать, конечно.

Всем бы такой позитив, как у Арсения.

Наверное, мир бы был совершенно другим. 

Как они вообще общаются, если у них абсолютно разный взгляд даже на такие вещи?

Антон подобному никогда не радуется — только бесится, что планы летят в пизду.

Вопрос звучит тупо и странно, но у Антона нет времени думать над формулировкой, а он, дебил, сразу зашел в диалог — хотя идет не один, его отвлекают звуки и голосящий на весь коридор Макар, слишком веселый для самого себя еще на той неделе. 

Антон бы даже подчеркнул: слишком сильно веселый. 

Блять, ну нахуя он сейчас ответил.

Не мог урока подождать? 

Что за вопрос вообще: не выдержал ожидание? Что за формулировка? Он не так хотел звучать и хотел получить другие ответы — потому что Арсений точно тогда не расскажет, что делал, что собирался делать и где собирался ждать Марину. Блять, ну блять. 

Сколько раз Антон себе говорил: не надо, сука, торопиться. 

Отвечай тогда, когда рядом либо никого, либо тихо.

Антон сжимает зубы и запихивает руки в карманы. Они идут по коридору, и на них косятся на вахте — потому что щас будет звонок и потому что им прилетит пизда пиздовна, если они не пойдут в класс. Но Макар тащит их в гардероб, манит за собой, дергая рукой, и начинает рыться в куртках.

Димка спрашивает:

— Ты хочешь похвастаться своими новыми ботиночками?

Журавль и Антон фыркают от смеха.

— Нет, — Макар оттягивает большой зимний пуховик и показывает на висящий под ним пакет из «Фикс Прайса», — у меня есть кое-что получше.

— Что? Перцовый баллончик? — радостно уточняет Журавль, и Антон с Димой, подняв брови, переглядываются.

— Нет. Еще лучше. 

И он снимает с крючка пакет. Раскрывает его.

— Спирт.

Антон пялится на круглую бутылку с прозрачной жидкостью. Из пакета воняет грязными носками, и Антон морщится. 

— Нахера тебе спирт?

— Нахуя людям спирт, Дим?

 — Не надо бухать спирт, — просит Дима и стучит костяшками Макару по лбу. Ему для этого нужно сильно поднять руку. Антон тихо вздыхает.

Журавль уже лезет в пакет. 

Звучит как завязка истории, в которой их четверых поставят на учет. 

Хотя… учитывая, как в их школе решаются все проблемы, максимум, за что они огребут, так это за опоздание. А спиртягу физрук захапает себе в кабинет.

— Разбавленный? — спрашивает Антон.

— Не, — мотает головой Макар и резко выдергивает пакет из рук Журавля. — А ну цыц. Нельзя. Это великое достояние моего бати — он сказал: только пить, не смотреть.

— Не наоборот? — уточняет Димка, усмехнувшись.

— Нет.

Антон устало приземляется на обувную полку-сидение. В гардеробе всегда грязные полы, а еще воняет потом. Антон раньше боялся, что это несет вониной от него, но на самом деле это просто в эту школу берут только тех, кто моется раз в две недели. Антон просто смог проскользнуть — сделал вид, что он свинья подзаборная. 

Он упирается лбом в ладонь, покачивает левым коленом из стороны в сторону. 

Голоса пацанов доносятся до него словно через ширму — звучат откуда-то сверху, пролетают через щели снизу, по бокам, но не напрямую. Наверное, он просто заебался. Чутка. 

Даже про белку, которую такой спирт не просто возьмет, а утащит в дупло, шутить не хочется.

— А Антохе больше всех нальем.

Макар кладет руку Антону на макушку, и его в момент так сильно это раздражает, что Антон сжимает зубы и еле сдерживается, чтобы не дернуться и не уйти. Его касание похоже на удавку — невозможно сидеть и ничего, блять, не делать.

Или реально на давку — давку домашнего питона. Антон читал, что может показаться, что он просто лежит рядом с тобой, а на самом деле примеряется — поместишься ты в него или нет. 

А потом задушишь.

Антон открывает глаза. Рука Макара все еще на нем. 

В Макара бы Антон поместился — но тот вроде бы не каннибал. Но о каннебале речи не шло.

Макар отдает пакет Журавлю, и тот тащит его через всю школу на урок. Антон заходит в кабинет английского и смотрит, как Журавль вешает пакет со спиртом под рюкзак — на крючок справа от себя. Макар что-то нашептывает ему на ухо, а Антон только переглядывается с Димкой — тот тоже в ахуе, что теперь их в классе не двадцать пять, а двадцать шесть.

Когда английский вел Арсений, Антону было интересно приходить на урок. Он даже его объяснения слушал… слушал. На этом уже достаточно. Сейчас Антон то и дело тянется к телефону, притворяется, что читает текст про каких-то спортсменов, а потом втихую кидает мемы — Макару и Арсению.

— Ты кому это отправил?

Антон хмурится.

Макар пытается заглянуть в его телефон.

— Я видел, что ты скинул кому-то мемасик, но он пришел не мне. И не в беседу.

Антон поднимает бровь. Он отправил мем с плачущей в маршрутке девочкой Арсению — тот обычно читает сообщеник Вконтакте, а потом отвечает на него в Телеграме. 

— Потому что я отправил его ему, — шепотом проговаривает Антон, убирая телефон на край стола и переворачивая его экраном вниз.

— Если ты врешь, я узнаю, — щурится Макар.

Блеф — лучшая защита.

— Спроси. 

Макар щурится-щурится, но в миг тает — улыбается и толкает Антона в плечо так, что он чуть не падает со стула. Евгений Игоревич поднимает голову от журнала, оглядывает класс и снова исчезает за монитором компьютера. 

Ебать, пронесло. 

Запоздало до Антона доходит: какая, нахуй, разница Макару, кому Антон там шлет мемы? С хуя ли это его вообще касается? 

Пиздец просто. Антон снова чувствует злость — она капает ему на корень языка, как горькая смола. 

Журавль оборачивается к ним.

— Я слежу, чтобы его никто не украл.

— Правильно. Я видел, что Кузнецова уже позарилась на него, — выпучивает глаза Макар и прикладывает ладонь к лицу — так, чтобы первому ряду не было видно, что он говорит. Антон слышит: — Они все его хотят. Будь осторожен.

Журавль быстро-быстро кивает, секунду смотрит на Антона, кивает ему и отворачивается.

На перемене у них отбирают спирт. 

Испанский стыд.

Евгений Игоревич, наверное, посчитал странным, что Журавль вручил рюкзак Диме, прижал к себе пакет, который страстно обтянул пузатую бутылку, а потом еще и попросил у Димки кофту — чтобы накрыть пакет сверху. 

Макар ударяет себя по лбу рукой, когда Евгений Игоревич спрашивает:

— Это у вас что, джентльмены?

Сука, кто вообще в своем уме говорит «джентльмены» тупым десятиклассникам.

— Вода, — мямлит Журавль. Он стоит впереди них троих: Антон, Макар и Димка становятся кринжующей стенкой.

— Добавить букву «ка»?

— Пожалуйста, не надо, — умоляет Журавль. — Это просто… это просто для красоты. Ладно? Да? Пацаны, скажите же, что мы не собирались пить?

Антон думает: может, ему пока доску помыть? Тряпку намочить? Или стереть себя с лица земли?

Ситуация максимально тупая — тем более учитывая, что они бы явно не бухали гольный спирт. Тем более в школе. Макар притащил его просто так — наверняка угнал у бати из заначки, лишь бы только разбавить тяготы и бренность школьных будней, нахуй.

— Не собирались мы, — устало вздыхает Дима и трет глаз, просунув под очки указательный палец. — Просто так принес Макар. Илья. 

Макар красноречиво выдерживает паузу.

— Отдайте мне его сюда.

Антон почти слышит макаровское «а поделиться?», но тот по-умному его сдерживает — просто кивает, выхватывает у замершего, обосравшегося Журавля пакет и отдает его Евгению Игоревичу. Тот сует пакет под стол. Антон замечает стоящие там на пакете ботинки на завязках — интересно, кожаные или кожзам? 

В кабинете английского одинокий полумрак. Антон смотрит на тонущие в тени от серого неба за открытыми жалюзи парты, на исписанную английскими словами доску и на собственные руки — кажущиеся серыми даже под светом включенных ламп.

На физкультуру они идут все молча. Журавль идет позади всех — наверное, ему стыдно.

Антон вообще на него не злится, но, кажется, на него злится Макар — он ни слова не говорит, пока они прутся в раздевалку. Дима без слов, глазами спрашивает у Антона, нужно ли что-то тут сказать. Что говорить — Антон без понятия, поэтому он просто пожимает плечами, проверяет телефон и сдерживает улыбку: Арсений снова ответил на мем в Телеграме. А следом прислал два голосовых — разницей в две минуты.

К нему хочется.

Антон каждый раз ведется на эту мысленную ловушку: думает, что, если Арсений рядом, никаких проблем нет. А по факту часто чувствует себя хуево — потому что не может сделать все, что хочет, а все, что может, делает — и тоже очень хуево.

Между ними все равно есть ебаные рамки.

Антон ведь даже говорил ему: я по тебе ебанусь. Он эту фразу оттачивал — уже после того, как сказал. Язык весь в мозолях, а на горле лопнула опухоль — не выдержала, блять. 

Он дал Арсению четко понять, что ему надо.

Или недостаточно дал понять.

Он что делает вообще?

И — опять: к чему это все?

Чтобы в какой-то момент Арсений прыгнул ему в объятия?.. А дальше-то, блять, что?

Антон видит этот момент настолько нереальным, что даже боится представить, что будет, если оно — непонятное, живущее только в глубине его ебанутого сознания, — окажется реальностью. Он смотрит на парочек, на Макара и Ангелину, да даже на Журавля и Оксану — и видит, представляет, что там может быть.

А что может быть у него?

Он хочет Арсения, но он не знает, что будет делать, если тот будет — и захочет тоже.

Может, оно все понятно, когда ты уже в этом?

Но Антону с каждым днем все страшнее.

Он просто умело делает вид, что ему похуй. Никакие актерские курсы, диплом из театрального училища и «Оскар» не нужны. Просто — убедить себя, что ему поебать.

А еще, как говорит мама, подумать об этом завтра.

Антон все равно думает сегодня.

У мозга нет функции «перенести», если дело касается гребаной тревоги.

Антон надевает футболку, снова садится на лавочку — думает: никто больше не садится. Только он сел. Никто из них не устал? Почему только он садится?

Журавль снимает рубашку — под ней оказывается футболка с «Тачками». Макар в этот момент напяливает треники, не меняя футболку с волками, когда Журавль тихо говорит: 

— Макар, извини меня, пожалуйста.  

— Да не надо, — улыбается Макар, но видно — не хочет. — Все заемба. Пошли?

И он уходит, даже не дожидаясь их.

Антон хмурится. Журавль провожает его взглядом, а потом растерянно смотрит на Антона. 

— Он не из-за тебя. 

— Опять?

— Да, мне кажется. — Антон вспоминает слова Макара про крышу и окна. И похожий разговор с Журавлем на той неделе. В раздевалку заваливаются Денис и Никита — Антон мгновенно отворачивается и упирает взгляд в кроссовки. 

Журавль устало вздыхает.

— Я устал гадать, что у него случилось.

А Антон даже не гадает. Просто перестал это делать.

Мозги так набухнут, если постоянно обо всех и обо всем думать.

У него все ячейки мысленные забиты. 

— У меня такое чувство, что там что-то с Ангелиной.

— Почему.

Журавль пожимает плечами, словно не знает, чем подкрепить ощущение. Но через секунду говорит:

— Он сюсюкался с какой-то девятиклассницей в гардеробе утром.

Антон, не отрывая глаз от кроссовок, поднимает брови. Стучит носком по полу. 

Слышит, как хлопают дверцы шкафчиков. И смех.

Аж воротит.

— Он еще потом вчера, знаешь, когда мы в Дискорде были, постоянно выходил куда-то. Ну… в какой-то момент переставал меня слушать. И извинялся потом. Я сначала думал, что это он говорить со мной не хочет, а оказывается, он там что-то решал.

Антон зажимает щеку боковыми зубами, косится на Журавля. Тот сидит вполоборота к Антону, задрав колено на лавочку, и чешет кончиком пальца кожу между носком и штанами. В мыслях мелькает: Журавль настолько все замечает. Он прямо… замечает. Пиздец как много.

Антон тоже же обращал на это внимание, когда Макар с ним говорил.

— Расстались, наверное.

— Да. — Журавль замолкает. Антон чувствует неловкость — не знает, что говорить, и все еще думает о том, какой Журавль реально проницательный. Со стороны никогда так не скажешь — он кажется, наверное, самым простым. Простым в прямом смысле слова. Аж тошно от такого ощущения. — Это плохо.

Когда звучит звонок, Журавль почему-то повторяет:

— Это плохо.

Антон не отвечает ему во второй раз.

Макар встречает их навеселе — говорит, что спирт это всего лишь капля в море, а до моря им рукой подать. Димка уже сидит на лавочке и делает вид, что читает учебник по физкультуре — на самом деле он без звука смотрит видео на Ютубе. 

Антон спрашивает:

— У тебя есть сигарета?

Макар аж закашливается. На самом деле он актерничает — он сначала сделал большие глаза, вытянул лицо, а потом начал кашлять, как туберкулезный курильщик. 

— Ты хочешь курить?

— Сигарета есть?

— Выйдешь с нами — дам. 

И все на этом. Нехуй допытываться.

Антон не знает, почему ему хочется закурить. Он не склонен к зависимостям — он бросил грызть ногти за пару дней, а от мысли об алкоголе фантомно тошнит, — но в башку упрямо лезет желание покурить. Оно даже не физическое — телу похуй. Это все ебаный мозг. Когда Антон выкурил первую сигарету на прошлой неделе, ему словно стало легче жить. Звучит как поеботня, но, блять, оно реально так было. 

Блять. А если восемь капель никотина убивают лошадь, какого хуя конь Боджек живой?

Антон щас прихуел. 

Он спрашивает об этом у Макара, но тот не особо вливается — спорит с физруком, что они давно не играли в волейбол все два урока. 

Жаль, что Антон не лошадь.

Он даже родился в год змеи. Сам себя сожрет. Или задушит, да.

Антон останавливается в углу спортзала. Девочки валяются на матах, пацаны либо гоняют мяч, либо говорят с физруком. Журавль то и дело смотрит на Макара. Макар закидывает мячи в корзину — из пяти получается забросить один. Димка говорит с Катей — она стоит над ним, и ее свисающие волосы закрывают Димино лицо. Физрук наверняка даст ей пиздюлей за распущенную «гриву». Из окон валит дымчатый солнечный свет — холодный солнечный свет. Антону бросают мяч — он делает пас вообще в другую сторону. Мяч приземляется у матов — Макар сразу бежит туда. А Антон пялится в одну точку. Не понимает, куда ему пойти. Сесть, встать, лечь, кинуть, упасть, побежать? Что ему сделать сейчас? Куда себя приткнуть?

Он отмирает, когда к нему подходит физрук.

Бычит на него:

— Че стоим? Особое приглашение дать?

И только тогда Антон кивает, промаргивается — и просит быстро выйти.

Тут почему-то нечем дышать.