— Чтоб ты знал, я до сих пор тебя ненавижу.

Аэропорт жил своей жизнью, и только несколько человек, что прилетели в Бангкок из Сеула, были тёмной массой на картине радостного утреннего города. Они и не пытались показать всеобъемлющее счастье, не пытались стать радостнее, скорбные выражения лиц. Этому не способствовали слова, брошенные обиженной на мир Дженни, что стояла напротив Чона, сжав руки в кулаки.

Чонгук сжал переносицу, когда услышал это. Снова. В который раз. И честно — он будто бы даже привык к всеобщей ненависти, которая вспыхнула вокруг него кольцом огня. И если Джису, с которой он познакомился, ещё относилась к нему с принятием и пониманием, будто бы не её подругу сегодня хоронят, то Дженни не могла смириться до сих пор со смертью Лисы.

Токсикологическая экспертиза выявила отравление медикаментами, передозировку антидепрессантами и снотворным. Также был зафиксирован высокий уровень алкоголя в крови и продукты распада метамфетамина. Это всё рассказала Чонгуку мама Лисы, когда он пришёл к ней, бледный, понурый, на её «приходи, Чонгук, посмотрим вместе заключение о смерти». Странно, что она позвала его, пускай они за некоторое время нахождения рядом даже привыкли друг к другу, стали компаньонами, которые знали одну девушку, которую сегодня же похоронят. Чон и сам видел документы, всё прочитал, всё будто бы досконально знал и надеялся, что госпожа Манобан не возненавидит его за слабость и апатию.

Дела в бизнесе пошли вниз на этом фоне, и он не мог управлять всем так, как раньше, а нанимать сотрудников было небезопасно ни для кого. Кругом вились крысы, которые с удовольствием бы поживились его деньгами или же сдали полиции. Именно поэтому он принял для себя судьбоносное решение: решил просто всё бросить.

Чонгук давно боролся с собой, двигался по накатанной, зная, что это дело, переданное ему дядей, приносит стабильный доход, хоть и опасно. Он привык к тому, что к нему приходят люди, возвращаются, хотят ещё и ещё, порой даже среди ночи вырывают из постели, но никто его не сдавал. Никто не звонил в полицию со словами: «У Чона Чонгука настолько много наркотиков, что весь центральный участок обогатится». Но почему-то на задворках головного мозга мелькнуло, что пора брать ноги в руки и покидать опасный бизнес.

Он вырос из опасности.

Неделю назад он раздробил и смыл остатки веществ, что не распродал, в канализацию, прошёлся по всем поверхностям, где были пакеты с ними, чистящими средствами, чтобы смыть все следы, избавился от номера телефона, на котором было всё, связанное с наркобизнесом, и удалил безвозвратно файлы, касающиеся работы. Он хотел начать новую жизнь. И казалось, что он это сможет сделать.

Конечно, с владельцем квартиры, где умерла Лиса, пришлось много и долго разговаривать. Пришлось помогать ему делать небольшой ремонт, а потом собственноручно искать новых жильцов, говоря, что шаман посетил уже это место и опасности для живых тут никакой нет. Но почему-то Чонгуку в воздухе казался запах виски, медикаментов и смерти — такой немного сладковатый, будто бы кто-то съел много конфет и полез целоваться. Это ему чудилось, потому что никто больше ничего не заметил, а Чону пришлось въехать в свою квартиру, в которой он и стал ощущать одно лишь
одиночество.

Чуть позже госпожа Манобан позвала его на похороны. Она написала не только ему, но и подругам Лисы, и, к всеобщему несчастью, они все попали на один рейс, благо сидели на разных рядах кресел, дабы друг друга не травмировать: подруги в последнее время видели девушку только по видеосвязи, в то время как парень видел её до самого конца, до смерти. Чонгук закрылся в бизнес-классе, нервничая и комкая выданные буклеты, остальные сидели в экономе: Дженни, Джису и Момо через три ряда от него, а за ними — Наён и, внезапно, преподаватель Пак, который был в курсе всей ситуации и просто хотел хоть чем-то помочь безутешной матери.

Он ведь тоже видел её падение. Но ничего не сделал. Не смог. Лиса ему не доверилась, оставила за закрытыми дверями своей души. Но он хотел, чтобы те девушки, что сейчас находились рядом, по крайней мере чувствовали себя лучше, и если ему придётся держать каждую в объятиях, то так, возможно, и будет лучше. Чимин не думал, что когда-нибудь окажется на похоронах одной из своих студенток.

И, кажется, до конца не хотел ехать — это Наён уговорила, прижалась к нему, проговорила «пожалуйста» и заплакала. Она бы просто не выдержала время наедине с бледной матерью подруги, с Джису, что скрывает слёзы, с Дженни, что кричит и плачет каждый день, даже во сне, и наедине с бывшим парнем Лисы, которого она не знала совсем. Им беспокоилась, хваталась за Паковы ладони, а он только кивнул ей, мол, поеду, не беспокойся, а потом приобрёл билеты.

Наён была из тех, кого хотелось защитить, и Чимин видел — да, есть от кого. Кругом ведь слишком много опасностей, и даже если Лиса, лучшая студентка, покорилась теневой стороне жизни, то и другие тоже могут так сделать.

Чонгука Пак Чимин знал не понаслышке — некоторое время, непродолжительное, честно говоря, тот приходил на дополнительные занятия по танцам, а потом то ли времени перестало хватать, то ли желания, то ли его вовсе в тот момент как раз и отчислили. Он и наблюдал за тем, как Дженни прямо в аэропорту Бангкока отчитывала Чонгука, винила во всём, а потом покатила чемодан к выходу, как раз туда, где их должна была встретить госпожа Манобан.

— Она отойдёт, — Джису положила руку на плечо Чонгука и заставила посмотреть себе в глаза. — Я обещаю. Просто… мы все на эмоциях, ты тоже, а она просто привыкла быть единственной везде…

— Да, я понимаю, — выдохнул Чонгук, и они вместе с Джису и остальными пошли на выход. — Просто я не понимаю, если у неё такой настрой, почему она решила не оставаться дома. Это было бы безопаснее для всех.

— Потому что Дженни очень любила Лису, — сказала внезапно Наён, сжимая руку преподавателя. — Если Джису для неё была как мама, вечно заботилась о ней, то Дженни — это суровый папа, который пустит скупую слезу на свадьбе и будет потом каждый день названивать дочери.

— Но почему она бросается только на меня, но не на… госпожу Манобан?

Джису посмотрела на Чонгука с лёгким страхом в глазах. Потом этот же страх резко сменился осуждением, смешанным с лёгкой искрой раздражения.

— Вы успели с Лисой разбежаться, а среди девочек принято бывших ругать. А она — мама. Уж кто бы что ни говорил, но дороже родителей никого нет. Потому Дженни и злится на тебя, но не мать Лисы. Она тут ни в чём не виновата, — проговорила Ким и вместе с остальными вышла из здания аэропорта. — А теперь давайте хотя бы притворимся лапочками. Потому что сегодня похороны.

Через пару часов они все на двух машинах приехали к дому Лисы, который выглядел тёмным и пустым. У неё не было сестёр и братьев, а её отец решил на время похорон уехать к брату, что тоже горевал из-за потери племянницы. Таким образом госпожа Манобан осталась одна в большом и пустом доме: готовилась к приезду гостей, готовила, пыталась даже пару раз забыться, но не получалось. Всё равно взор возвращался к столу, на котором раньше стоял гроб, а сегодня уже ничего не было. Сегодня же Лису и похоронят.

— Проходите, располагайтесь, — проговорила она. — Занимайте комнаты. У нас три гостевые. Я думаю, мужчин надо поместить в одну комнату, а остальные девочки поделятся.

Момо сразу подскочила к Наён, Дженни схватилась за Джису, но тащить на второй этаж чемоданы всё же пришлось Чимину и Чонгуку. Они растеклись бурным речным потоком по комнатам, распаковывая вещи. И каждому хотелось помолчать, побыть наедине с собой.

— Извините, — Чонгук слегка тронул плечо мамы Лисы, когда они оказались вдвоём на просторной кухне. — Я… могу ли пройти в комнату Лисы?

Он принял это решение в тот момент, когда шасси коснулись посадочной полосы. Он ведь хотел знать Лису, настоящую Лису, а не отголоски красоты, личности, которая его заинтересовала. Да, он знал про её ютуб-канал, был подписан, волновался, когда она прекратила деятельность… но вдруг её личная комната станет откровением?

Вдруг он найдёт что-то в той самой комнате, где Лиса проводила много времени наедине с собой? Может, по стенам таились отпечатки мыслей, а на потолке имелись следы бурной мысленной деятельности?

А может, он там не найдёт ничего, кроме бледного призрака прошлого, в ход которого Чонгук никогда вмешан и не был? Почему-то он ставил именно на это — он разочаруется, уйдёт, лишь бы не чувствовать аромата Лисы, не видеть проносящихся перед глазами воспоминаний, не ощущать себя ещё более одиноким, чем есть сейчас.

Это же он виноват в её смерти. Сначала доступ к веществам, потом доступ к алкоголю, потом — к антидепрессантам и снотворному. Это всё вылилось в коктейль под названием «Поцелуй смерти», который заставил принять Лису непоправимое решение. Чонгук знал — если бы не он, ничего бы не случилось.

Он был страшно виноват перед госпожой Манобан.

— Конечно, — голос женщины дрогнул. — Пойдём за мной.

По коридору налево и до упора, а потом — дверь справа. Дверь как дверь, ничего особенного, и день не стал открытием, потому что у Лисы была точно такая же комната, как и у многих девочек её возраста. По крайней мере, того возраста, который был на момент отъезда в Корею. Шкаф полнился одеждой, над кроватью висел ловец снов, а прозрачные наклейки на стёклах ловили солнечных зайчиков, отражая их на стенах с персиковыми обоями. Здесь жила когда-то давно Лиса, но здесь не было её запаха, её присутствия. Свежее бельё на аккуратно заправленной кровати выветрило кондиционер, плакаты загнулись на углах, а все баночки с косметикой либо просрочились, либо совсем скоро придут в негодность. Хотелось прибраться здесь, выбросить лишний хлам, но Чонгук так и стоял на пороге, не мог навидаться на пространство, где раньше Лиса проводила большую часть личного времени.

Но он ничего здесь не почувствовал. Абсолютно. Ни её призрака, ни воспоминаний. Так смотрят на номер в отеле, куда приводят улыбающиеся администраторы. Всё чисто, всё стерильно. Здесь никогда не было той Лисы, которую знал Чонгук.

— Танцы всегда были её страстью, — улыбнулась госпожа Манобан и показала на рабочий стол, над которым была небольшая полка с кубками и медалями. — Она танцевала столько, сколько я её помню, и главное — смогла поступить туда, куда хотела, на ту профессию, на которую выбрала. Она не знала трудностей и бежала к ним навстречу в учёбе. Но в жизни… — госпожа Манобан покачала головой, — ей просто не повезло. Ступила не на ту дорожку. Хотела стать лучше для одного-единственного человека…

— Не зная, что надо быть лучше только для себя, — закончил за неё Чонгук, и женщина грустно улыбнулась. — Я думаю, ей хорошо там. Я думаю, для себя она приняла правильное решение и не стоит говорить, что она что-то сделала не так. Да, может, вы и надавили на неё, но, поверьте, не стоит убиваться. Сделанного не вернёшь. Остаётся только жить дальше.

— И мы все вместе будем, — сказала женщина и закрыла дверь бывшей Лисиной комнаты. — Давайте поужинаем. А потом уже будет церемония похорон.

И как такая женщина, сломленная, бледная, трясущаяся, по словам Лисы, смогла довести её до истерики, до нервного срыва? Чонгук не хотел даже верить в это. С другой стороны, он понимал — горе меняет людей. И если госпожа Манобан была строгой только с Лисой, то она не будет строга к другим детям, тем более взрослым.

За ужином все тоже сидели молча, было лишь слышно, как тикают часы на стене. Еда была вкусной, но не могла помочь забыть о том, что они все находятся в доме Лисы, только самой Лисы рядом нет. Дженни старалась держаться особняком, холодно, но всё же не смогла сдержаться и разрыдалась, когда пришла пора садиться в машины. Ей просто не хватило моральных сил, чтобы сесть на кожаное сиденье, и преподавателю Паку пришлось её немного подтолкнуть.

Чонгук лишь покачал головой. Госпожа Манобан попросила сесть рядом с ней в машине, чтобы не чувствовать себя одинокой, и всю дорогу молчала, когда в следующей машине пассажиры пытались утихомирить истерику Дженни. За короткий срок она, кажется, слишком много перенесла, тем более что это были вторые похороны за это лето, и ей хотелось лишь скрыться. Её чувствительная натура взыграла тогда, когда не надо, именно поэтому к заранее выкопанной могиле, рядом с которой уже стоял господин Манобан, она шла слабой и заплаканной. Чонгук лишь мог сравнить её вид с похорон Тэхёна.

Тогда она была напыщенной, на каблуках, в длинном чёрном платье, в солнцезащитных очках и с укладкой, теперь же — в простой одежде, с заплетённым хвостом и с открытом миру взглядом. Ей не хотелось признавать, что подруга умерла. Она сказала однажды Чонгуку: «Лучше бы ты умер» и до сих пор считала себя правой.

На похоронах сказать было нечего. Родители обнимали друг друга, а Чонгук стоял в стороне, понимая, что из-за одной крошечной ошибки Лису не вернуть. Это была их общая ошибка.

И может, раз есть эмоция, способная убить, значит, когда-нибудь появится и эмоция, способная исцелить человека, вывернутого наизнанку.