Колени соприкасаются с холодной землёй, наполовину укрытой снегом. Ветер раздирает в клочья все крики, все мольбы, все просьбы, и Йерим понимает со всей внезапностью: этот крик принадлежит ей. Именно она задыхается, именно она кричит и чувствует, как руки старшего брата подхватывают её, поднимая с земли, как он с любовью убирает землю с её ног и прижимает к себе. «Лучше примкни ко мне, чем падай. А если будешь падать — я поймаю», — он всегда так говорил. Говорил и выполнял: только при помощи Югёма она до сих пор не сошла с ума, до сих пор не умерла от отчаяния.

Но она продолжает захлёбываться в слезах, потому что теперь она одна. Круглая сирота, как и Югём, никому не нужная девчушка, даже не окончившая школу. Её заберут от старшего брата, заберут и отправят куда-нибудь далеко. Кашляет, пытается прийти в себя, да слёзы капают из глаз.

— Мы должны вспоминать Ким Миюн с благодарностью и радостью, потому что именно она вас вырастила и подарила множество воспоминаний, — мужчина, одетый в тёмные одежды, стоит у могилы, изредка бросая взгляд на парочку детей, которые лишись матери. — Любите её, ибо и после смерти она вас любит. Бог вас любит, дети мои.

Гроб опускают в землю, и Йерим чувствует слабость. Не может дышать, развязывает красный шарф на шее, отдаёт его Югёму и еле держится на ногах. Мама… родной человек, по-настоящему родной, оставила после себя лишь звенящую пустоту в душе после того, как умерла. Она страдала долго, непомерно долго, но не решилась умереть в больнице, в окружении врачей. Йерим ухаживала за ней до самой последней минуты, до конца, до того момента, как мама в последний раз вдохнула, а выдохнуть не смогла. Девушка звала её, хватала за ещё тёплые руки, а как поняла, что на лице отпечаталась метка смерти, вздрогнула и забилась в угол.

И закричала.

Похороны организовал Югём: нашёл ритуальное агентство, смог договориться, чтобы мать не кремировали, ездил повсюду, выбирая гроб и надгробие. Денег не
хватало, но он справился и самому себе сказал, что придётся работать усерднее, хотя ему давно не давали дополнительных смен. «Ты так задушишь наш бизнес, парень», — хмыкнул директор и шлёпнул Югёма по плечу. Это означало только одно: «Перерабатывай, живи на работе, но дополнительных денег мы тебе не дадим». А найти другую работу не смог, так как стал работать сразу же после окончания школы, четыре года назад, как только мама заболела и потребовались дорогостоящие лекарства.

Госпоже Ким прямо сказали: шансов нет никаких, ей не поможет лечение, операция в её случае приблизит лишь смерть. Конечно, ей предложили лечь прямо в хоспис, не мучить двух детей, а болезнь, мучения растянулись на бесконечные четыре года. Если Йерим во время начала болезни была в средней школе, радовалась жизни, то под конец жизни мамы переживала не лучшее время в школе. Всё так поменялось, всё так изменилось, что она уже и не знала — а был ли лучик света за всё это время? Было ли хоть одно событие, которое заставляло её не плакать, а хотя бы радоваться?

Она даже не почувствовала облегчения, когда мать умерла. «Отмучилась», — как бы сказал тот горе-врач, который не обладал ни чувством такта, ни состраданием. Может, именно такими и должны быть онкологи, что уж говорить, Йерим никогда с врачами не сталкивалась, так как и не болела особо, но его слова до сих пор режут сердце ножом.

— Аминь.

Лучше бы в этом гробу лежала сейчас Йерим. Лучше бы мать была жива. Лучше бы всего этого не произошло. Йерим чувствует себя настолько перемолотой, настолько истёртой, настолько мёртвой внутри, что ей впору лечь рядом с матерью и закрыть глаза. Всё закончится, она умрёт от удушья, как только воздух в гробе закончится. Лёгкие не смогут найти хоть капельку жизни, начнут биться в агонии, а потом и сама Йерим бы поняла, что такое агония, что такое смерть. Мать ведь держалась, ради детей не показывала, как мучается, не показывала, как огнём жжёт все внутренности. Йерим и Югёму теперь с этим жить.

Мужчина в тёмных одеждах оставляет брата и сестру наедине. Югём наматывает шарф на шею девушки, зарывается носом в её тёмные волосы с тонкими нитями седины — появились из-за стресса и ужаса, а потом охватывает её плечи, с любовью поглаживая. Он не был никогда тактильным, он старался никого не трогать, старался лишний раз ничего не говорить, но сейчас, желая поддержать младшую сестру, понимает — не умеет. Он не говорит так красиво, может лишь показать поддержку, и то еле-еле. Не научили эмпатии. Не научили быть слабым.

— Я хочу домой, — говорит замёрзшими губами Йерим, прислоняется к брату и закрывает глаза. Она слаба, ноги подкашиваются, она тянет руки к Югёму, просится на руки, как в глубоком детстве к отцу. Ей хочется тепла. Ей хочется любви.

«Отмучилась» — это не только про мать. Но и про неё саму.

— Домой — куда именно? — Югём хватается за её плечи, как за спасательный круг. Для него госпожа Ким — не мать, она — женщина, что подняла его на ноги, спасла буквально от смерти, но он сам не смог сберечь её. Он очень надеется, что она его простила.

— К маме, — говорит, словно в бреду, а парень весь дрожит. Не время быть слабым, а так хочется, в особенности когда видит, как Йерим замерзает.

— К маме нельзя, не сейчас, пока рано, — говорит Югём и тянет сестру в сторону выхода из кладбища. Ему самому невыносимо здесь, не хочется оставаться, хочется только кричать, выдыхать в морозный воздух отчаянный вопль. — Надо пожить. Для себя. Ты ещё юна, Йерим.

Автобус трясётся, старается выбить всех из себя прямо на асфальтированную дорогу, и щека дрожит, когда Йерим прислоняется к стеклу. Ей плохо, её тошнит — именно с такими же симптомами начался мамин рак, именно так она поняла, что больна. Югём видит, как сестре плохо, сам понимает, что надо держаться, но не может. Он плохой брат. Он отвратительный брат.

Он не родной брат и никогда им не станет.

Он — результат интрижки. Мимолётной, незапоминающейся, и его бросили прямо на руки госпожи Ким. Мол, ты медсестра, принявшая роды у девушки, что сбежала, ты и неси последствия. Она и понесла, словно крест — записала маленького Югёма на себя, в графе «отцовство» поставила прочерк и забрала его к себе. Она была юной, только окончила ординатуру и не знала, что делать. Совмещала работу, непрерывную учёбу и заботу о ребёнке, к которому выработалась любовь, привычка. И как её, с маленьким, не родным ей ребёнком, взяли замуж, тот ещё вопрос. Жаль, что отец Йерим ушёл из семьи, когда Югёму исполнилось десять. Ушёл, хлопнув дверью и сказав, что сойтись с ней было трудным решением, жениться — тем более. А он Йерим на руках таскал, целовал маленькую умную голову и ни в чём не отказывал, а Югёма научил поступать по-мужски, как надо, как ему в своё время показал отец.

— Всё будет хорошо, — Югём прислоняет губы к макушке сводной сестры и слышит её дыхание, прерывистое, нехорошее, она будто опять разрыдается. Но поток надо остановить. — Я обещаю. Придём домой, поедим. Хочешь, кальби сделаю? Как раз недавно купил рёбра…

Он не хороший кулинар. Делает по настроению, по наитию и не знает, как утешать едой. Сладости? Нет, лучше приготовить мясо. Овощи? Мясо лучше овощей. Пускай он и чувствовал, что Йерим сейчас на стрессе ничего есть не будет, он не даст ей и шанса заняться самокопанием. Нет. Они будут жить дальше. Они должны жить дальше. Мама сказала ему за пару дней до смерти: «Позаботься о Йерим, когда меня не станет. Ты — единственная её опора, единственный, кто у неё остался». Груз ответственности, возложенный на его плечи, давит к земле, заставляет преклонять колени и смотреть на сестру по-особенному, с заботой. Не только ему плохо. Ей, кажется, ещё хуже.

— Я хочу, чтобы всё было как раньше.

В дом, пустой, сырой, они входят вместе, как неделимое целое, и Йерим сбрасывает сапоги, вешает куртку на крючок и идёт, спотыкаясь, в свою комнату. Открыто окно, задувает ветер, крохотные снежинки липнут к стеклу и оставляют свой неповторимый эскиз, а у Йерим, кажется, начинается истерика вперемешку с отчаянием, и девушка еле давит всё в себе. В школе учителя говорили, что всё надо пережить, жизнь всё равно идёт своим чередом. Но они, как и тот врач-онколог, будто не понимают, что со смертью мамы проблемы не исчезнут. Проблемы только вырастут.

«Югём-оппа, меня заберут от тебя?» — прошептала как-то Йерим, смотря на брата глазами, полными отчаяния и боли.

«Я сделаю всё, чтобы они об этом и думать забыли».

Югём будет бороться за глаза Йерим, за неё саму, за её счастье и благополучие. И будь он проклят, если не получится спасти её от лап службы опеки. Они только посмотрят на условия, в которых девушка живёт, сразу заберут, несмотря на протесты. А потом Йерим будет выть в машине, плакать, а Югём ничего не сможет сделать. Он должен слушаться закон. Он должен жить дальше. А потом, после совершеннолетия сестры, они воссоединятся.

— Я сделал кальби, присоединяйся.

Йерим не понимает, как заснула. Будит, конечно же, Югём, слегка прикасаясь к её плечу, смотря долго, тёмным взглядом, в котором перемешаны забота, сожаления и страх за неё. И девушке вроде как хочется притянуть старшего брата к себе, но понимает, что до этого на него вешалась, он нёс её до автобуса, держал в автобусе и старался игнорировать вопросительные взгляды со стороны. Ему тошно до сих пор. Ему тошно за них двоих.

Если бы была возможность, Йерим забрал биологический отец, только они с матерью переругались настолько, что он был лишён опеки и предпочёл больше не появляться в жизни маленькой семьи. Лишь порой приходили отчисления — ничтожно маленькие, но хоть какая-то моральная компенсация за годы отсутствия. Мама и этому была благодарна.

На низкий столик ставит зелёную бутылку соджу — сливовое, его любимое, решается дать попробовать Йерим, чтобы та хоть ненадолго забыла горечь от смерти мамы. Может, она немного расслабится, перестанет плакать, ведь уже лицо всё опухшее, глаза красные. Как она завтра пойдёт в школу? Сегодня пропустила, долго кланялась классной руководительнице и говорила, что нагонит программу, и её отпустили, потому что похороны в столь юном возрасте пагубны для психики и ей надо проплакаться.

Хотя Йерим плакала последние четыре года с регулярностью как минимум раз в день.

Югём наливает прозрачный, чуть сладкий напиток в две рюмки, Йерим садится напротив него, закатывая пожелтевшие от времени рукава школьной рубашки. Она так и не переоделась — сил нет, как и настроения, понимает, что если испачкается, придётся стирать не всю одежду целиком, а только часть.

— Я не стану пить, — говорит она, поднимая на брата глаза, абсолютно ничего не выражающие. — Ты меня знаешь, оппа.

— Хоть раз, — он протягивает ей рюмку, тонкие пальцы обвиваются вокруг сосуда, вздох срывается с губ. Йерим никогда не пила, не пробовала, в плохих компаниях не ходила ни с кем за ручку и в принципе избегала людей. — Вот так. До дна, сестра.

Напиток ползёт по горлу, вызывая рвотный рефлекс, и девушка кашляет, проливая прозрачные капли на шею и ворот рубашки. Если не воспользуется старыми мамиными духами, то от неё в школе будет пахнуть алкоголем, и тогда станет не смешно. А Югём протягивает ей кальби на палочках, накладывает в неглубокую тарелку и наблюдает из полуопущенных ресниц. На языке горечи и одновременно слабость, руки трясутся, но девушка закусывает алкоголь острыми рёбрами, вгрызается в них изо всех сил — организм требует. Она не ела ровно два дня, не могла справиться со скорбью и наказывала себя только так.

— Я рядом с тобой, Йерим. Обещаю, мы переживём это время вместе, — Югём вновь наливает в стопку сестры соджу. Наливает себе столько же. — Ещё?

— А мне не будет плохо назавтра? — спрашивает, а у самой лицо ходуном ходит от того, как мясо приятно растворяется. Конечно, ей будет плохо. Но кто такой Югём, чтобы говорить такое ей?

— Нет, будет хорошо, — шепчет он, и Йерим залпом, будто это вода, выпивает соджу, морщится, ставя рюмку на стол, закрывает лицо жирными от мяса ладонями и начинает смеяться. Это будто проклятие. — Йерим?

— Чем больше я пью и ем, тем больше вспоминаю маму, — внезапно стонет девушка. — Потому что она больше не поест и не выпьет ничего. Потому что мы больше с ней не будем вместе. Оппа… как мне справиться?

Йерим только восемнадцать, и жизнь над ней уже надругалась, лишив буквально всего: семьи, любви и уважения. Югём вновь наливает соджу в рюмки, смотрит на зелёную бутылку, и его начинает тошнить. Нельзя так. Он тянется ладонью и накрывает ею руку Йерим, а она вздрагивает, будто от разряда тока.

— Помни одно: я люблю тебя, Йерим. И неважно, что весь мир против нас. Если мы друг за друга, то это уже хорошо. Мы со всем справимся вместе. Давай выпьем ещё?