Когда Чонгук вызвал полицию и скорую, у него было совсем немного времени, чтобы прибраться. Он спрятал сейф с наркотиками в кладовке настолько глубоко, насколько мог, запаролил важные документы на ноутбуке и просто сидел в прихожей. Осознание постепенно доходило до него. И когда оно дошло окончательно — из глаз полились слёзы.

Он чувствовал, в каком Лиса пришла состоянии, потому что госпожа Пак в телефонном разговоре плавно намекнула, что им бы поговорить, потому что Манобан стала более замкнутой. Он целый день думал, как к ней подступиться, потому что до сих пор чувствовал обиду и несправедливость, а теперь даже предъявлять ничего не надо было никому. Цветы, которые он хотел подарить, так и остались стоять в вазе на кухне, и он пожалел впервые о том, что они выехали из его личной квартиры на съёмную. Возникнут проблемы и у человека, который сдал им эти комнаты, потому что именно он их владелец, придётся выплачивать огромные деньги, потому что теперь квартира стала потенциально «нехорошей». Чонгук вцепился в волосы. Чёрт.

Жизнь никогда не была такой сложной, как сегодня.

Пока ждал полицию, позвонил госпоже Пак. Они часто созванивались, говорили о Лалисе и о его состоянии тоже, обсуждали последние новости и порой вели себя как добрая тётушка и её племянник. Госпожа Пак пока что ничего не знала. Дело Чонгука на сегодня — завершить все дела, касавшиеся Лисиного лечения, потому что больше лечить некого.

— Да, Чон Чонгук, как дела? — госпожа Пак явно куда-то спешила, запыхалась на ходу и время от времени здоровалась с персоналом. Раннее утро — действительно, она открывала клинику, совершала привычный обход по своим владениям и ещё ни о чём не знала. — Как там Лиса? Она сказала, что вы расстались, мне кажется, это очень негативно на ней сказалось…

— Лисы больше нет, — хрипло отозвался Чон, сжимая веки. Где-то вдалеке послышался визг полицейской сирены. Наверно, это ехали к ним. Точнее, к нему. Теперь он тут единственный жилец. Но надолго ли?

— Вы разъехались? — госпожа Пак остановилась, и совсем на мгновение послышалась звенящая тишина. — П-погоди, её… её больше по-настоящему нет?..

— Видимо, наглоталась таблеток вчера, потому что утром… — Чонгук проглотил рвущуюся наружу панику, — утром я нашёл её без признаков жизни. Хотел помириться, поговорить, а не с кем. Я бы хотел расторгнуть договор, может, если получится, вернуть часть денег. Отдам её родителям на похороны.

— О боже, Чонгук, — в голосе Пак Джихё звенели слёзы, — это просто ужасно… но всё же ты понимаешь, я надеюсь, что надо взять себя в руки, нельзя паниковать лишний раз и задаваться ненужными вопросами. Видимо, для неё это был выход. Видимо, она решила, что именно таким образом будет счастлива.

— Да, — выдохнул Чон. — Но а я? А как же я? Почему она не подумала о том, каково будет мне наткнуться на её мёртвое тело?

— Отставить эмоции, — голос врача отрезвил Чонгука, он вздрогнул. — Давай не будем поднимать истерику, мы ничего не добьёмся ею. Ты вызвал службы?

— Да.

— Тогда жди их. Ни к чему в комнате, где её обнаружил, не прикасайся. Расскажи им всё, что про них знаешь. Свяжись с её матерью — насколько знаю, она находится в Сеуле. Может, она как раз придёт к тому моменту, как подъедут службы. Не теряйся. И обязательно держись. Ты знаешь, кому позвонить, если станет совсем плохо.

— Да, конечно, — выдохнул Чонгук. — Спасибо. Если понадобится помощь, я всегда могу позвонить тебе.

— Не говорю «до встречи». Просто пожелаю тебе, чтобы ты побыстрее пришёл в себя, — и на этом разговор закончился.

Чонгук зашёл в комнату, где в том же положении лежала Лиса, взял её телефон, разблокировал. В чатах нашёл аккаунт матери, вбил себе, посмотрел мельком пришедшие сообщения. От Чеён: «Так что, погуляем ещё? Могу предложить отличный бар, где мы можем поговорить о твоём бывшем, а я побуду твоей жилеткой». Из общего чата с Дженни, Джису, Наён и Момо, конечно же, сообщение от Джису: «Лиса, у тебя всё хорошо?» Конечно же, старшая остро чувствовала настроение подруги, потому и могла заподозрить нечто неладное. Телефон Дженни был у Чонгука, так что подругам он сообщит всё сам.

— Алло, кто это? — раздался голос с сильным акцентом — видимо, мама Лисы за то время, что находилась в Корее, успела немного выучить корейский.

— Здравствуйте, вам, может, будет проще говорить по-английски? — спросил Чонгук, и женщина выдала «да» на английском. — Отлично. Сегодня я нашёл вашу дочь в комнате мёртвой. Она вчера или ночью наглоталась таблеток. Я не знаю, с чем это связано…

Его прервал плач. Даже не плач — рёв, рвущийся из отчаянной глотки, стон женщины, которая потеряла дочь. Конечно, она сразу поверила, потому что «не могло быть иначе», потому что «я обидела дочь, она просто не справилась», потому что «гореть мне в аду за такой грех на душе». И Чонгук вмиг ощутил себя плохо, будто оказался не там, где надо, не в то время. Крик матери отчаянно схватил его за горло, лишил доступа к кислороду, и он опёрся рукой на дверной косяк.

— Я очень надеюсь, что вы приедете сюда, — Чонгук быстро назвал адрес. — Меня зовут Чон Чонгук, я… бывший молодой человек Лалисы. В данный момент я жду полицию и скорую.

Минуты тянулись за минутами, не подъезжали службы, зато приехала мама Лисы. Эта женщина, сжавшаяся, стала будто бы больше походить на старушку, хотя, по словам Лисы, ей лишь недавно исполнилось сорок пять. Она выглядела старше. Наверно, во всём была виновата почему-то рано пробившаяся седина, морщины у рта и глаз, потухший взгляд и… опущенные руки. Она ничего не смогла сказать Чонгуку, лишь покачала головой и присела на табуретку на кухне.

— Я… я не думала, что буду настолько сильно сожалеть о своих словах, как сегодня, — сказала она, когда Чонгук протянул ей стакан холодной воды. — Лиса, она же, ну, знаешь, она была пробивной. Во всех смыслах. Что-то не получалось — говорила, что сделает сама, и всё действительно получалось. Я отговаривала её поступать в Корею, ведь она совсем не знала языка… так она выучила его! За два месяца! Первый год, когда здесь была, просто выравнивала его — в этом ей помогли подруги. Она говорит на корейском как на родном, наверно, ты заметил, да…

— Да, у неё очень хороший разговорный, — вдохнул Чонгук и тоже сел. — Это помешало будто бы нам. Потому что… она понимала меня слов. Но решила, что мне будет проще без неё, — потом выправился: — И вам тоже без неё будет лучше.

— Наверно, — проговорила безутешная мать.

— Она сказала, что закинулась, — пришлось минуту убить на то, чтобы объяснить, что значит «закинулась», но госпожа Манобан, видимо, всё поняла — её лицо вытянулось и побледнело, — после вашего разговора. Сказала, что ей было так проще успокоиться.

— Я не хочу быть виновницей в её смерти.

— Она пришла к этому сама, — выдохнул Чонгук. — Я звонил её врачу. Она сказала, что Лиса была подавленной… так что не беспокойтесь. Если что повесят, то на меня, потому что я живу с ней в одной квартире. А вы — мама. Давайте ждать службы дальше.

Скорая и полиция приехали одновременно через час, когда госпожа Манобан появилась в квартире. Чонгук давал показания, разговаривал с полицией, в то время как мама девушки, бледная, скукожившаяся, сидела в углу и тряслась от слёз, что её сотрясали. Медики в этой время занимались констатацией смерти, а потом, погрузив тело в мешок, увезли на вскрытие.

— Кем вы ей приходитесь? — спросила девушка, записывающая показания. Она выглядела действительно сочувствующей, не как её коллеги, которые осматривали помещения.

— Молодой человек, — мимо них прошли врачи с носилками. — Бывший, если уж теперь говорить.

— А та женщина на кухне — кто она? — девушка улыбнулась и даже как-то ласково подозвала безутешную мать. Чонгук кратко передал суть слов маме Лисы, и та встрепенулась.

— Меня зовут Исалатайя Манобан, я мама Лалисы, — сказала она, и в глазах снова появились слёзы.

— Дайте свой контактный номер телефона, — госпожа Манобан написала ряд цифр трясущейся рукой. — Отлично, спасибо. Мы свяжемся с вами, когда будут доступны результаты экспертизы. Мужайтесь.

В квартире, где раньше кипела работа, стало тихо. Тихо и как-то душно. В открытую дверь просовывались головы соседей, спрашивающие, что произошло, что случилось, и видели лишь двух людей, которые не могли ничего ответить вразумительного. Чонгуку было больно. Настолько, что он не мог даже опуститься и сесть на пуфик, стоящий в прихожей, а госпожа Манобан опустила голову. Каждый признавал: это его личная вина, что Лиса теперь мертва. Если бы, если бы… всё упирается в волшебное «если бы», которое похоже на волшебную безвкусную таблетку, которая не делает ровным счётом ничего — лишь прибавляет сожаления.

— Я оставлю свой адрес, где сейчас проживаю, — проговорила госпожа Манобан, беря лежащий в прихожей блокнот и записывая туда информацию. — Если что, приезжайте, Чон Чонгук. Всё же у нас с вами одно общее горе.

— Да, — с присвистом выдохнул Чонгук. — Удивительно, как общее горе сближает людей. Жаль, что мы с вами познакомились при таких обстоятельствах, а не раньше.

Госпожа Манобан внезапно ласково погладила Чонгука по волосам, улыбнувшись так, как улыбаются только матери. Внутри всё дрогнуло. Чон ощутил, что весь мир остановился и сосредоточился на этом мгновении, на этом касании. А ведь так же его касалась и Лиса: ласково, тепло, вселяя бодрость и любовь. Вот, значит, кто первым всё начал. Вот, значит, в кого Лиса такая.

— Спасибо, что позвонили мне и сказали всё вперёд полиции. Я жалею, что не поговорила с Лалисой, потому что… потому что сами понимаете, как тяжело идти извиняться первым. Я такая же, как и все женщины. Теперь я понимаю, что мне надо меняться. Буду. Ради своей дочери, — проговорила она сквозь слёзы, а потом закрыла слегка исказившийся рот рукой. — Спасибо ещё раз. Дайте мне знать, если узнаете ещё что-нибудь сами.

— Хорошо. Отдыхайте.

Они тоже не попрощались.

Чонгук впервые за долгое время открыл диалог с Дженни. Им не о чем было говорить до всего этого — общение заканчивалось на том моменте, когда он скинул номер телефона Лисы. Но зато теперь есть что сказать Дженни. И остальным подругам Лисы, конечно же. Делами с университетом явно займётся мама, а ему следовало заняться её ближайшим окружением.

«Дженни, привет. Конечно, странно писать такое, потому что надо говорить это лично, но Лиса умерла. Пожалуйста, скажи об этом подругам».

На сообщении почти мгновенно появилось две галочки — видимо, Дженни зашла в сеть за две секунды до получения послания. Ещё пять секунд была тишина. А потом на дисплее отразился входящий номер, и Чонгук, открывая окно и поджигая сигарету, ответил.

— Что ты сказал, козёл? — голос Дженни дрожал от ярости и слёз. Видимо, не она одна в этот момент увидела роковое сообщение — на заднем плане слышались всхлипы, которые было ничем не перебить. — Она не могла умереть! Не могла! Слышишь, не могла! Это ты её довёл! Ты, ты и только ты!

— Дженни, — у Чонгука уже не было сил её слушать. Лучше бы сообщением скинул номер телефона мамы Лисы. Они бы поговорили по-женски, утешили друг друга, и всё бы не было так плохо. — Если ты хочешь — позвони её матери. Она совсем недавно от меня ушла. Уж ей точно нет резона врать тебе о смерти дочери. Лиса наглоталась таблеток, её увезли на вскрытие.

— Я позвоню госпоже Манобан, и тогда ты заплатишь мне за все слёзы моих подруг! — в бессильной злобе кинула Дженни и сбросила вызов. Зато Чонгук точно знал, что как только она удостоверится в смерти Лисы, то снова позвонит и набросится с обвинениями.

Так и получилось.

— Почему именно она? — Дженни рыдала в трубку, её утешали, потому что она единственная не плакала около десяти минут, а Чонгук ощутил слабость. — Почему именно она, а не ты, Чонгук? Такие люди, как ты, должны умереть, но не Лиса… у неё были планы, у неё была жизнь, она хотела танцевать и занималась только танцами. Все беды от парней. Сначала Тэхён, теперь ты. Боже, я мечтаю, чтобы тебя пристрелили, как и его. Лишняя головная боль сразу же ушла бы!

— Я ничего тебе говорить не буду, потому что знаю, что ты в ярости, — сказал Чонгук. — И тебе надо успокоиться. Как только госпожа Манобан свяжется со мной, я свяжусь с вами. Может, она пригласит нас всех на похороны, чтобы мы похоронили Лису.

— Я ненавижу тебя.

На этом вызов завершился. По пути в комнату Чонгук заглянул в ванную и склонился над унитазом. Организм не выдержал — всё, что было в желудке, вышло вместе с желчью и слезами. Если для него эмоция, способная убить — это любовь, то для Лисы это было отчаяние и разочарование в себе.