Мы с отцом и Алешкой вернулись домой окрыленные. Сын всю дорогу счастливо улыбался, не веря своему счастью, а я шла и думала о том, что сейчас творится в соседней Любимовке.

Солнце припекало, время близилось к вечеру. Самый разгар свадебного застолья. Я усмехнулась, вспомнив, как этот же самый день прошел в моей прошлой жизни.

Тогда я подорвалась ни свет ни заря и уже в пять утра стояла во дворе Кольцовых у раскаленных кирпичных печей. Это ведь только в наше время, откуда я душой вернулась, можно угощение в ресторане заказать или в огромных холодильниках заранее наготовленное сохранить. А в восемьдесят четвертом году на деревенскую свадьбу человек сто собиралось, а то и больше. Накануне только кабанчика кололи да холодец по мискам в сенях разливали. А всё горячее варить надо было день в день, прямо с огня на столы метать.

Я в той жизни батрачила на них как проклятая. Ведра картошки чистила, лук резала. Сама ворочала пудовые чугунки с лапшой, жарила сотни котлет, вся в саже, лицо красное от жара, пот градом. Без главной стряпухи, которая весь этот воз тянет и знает, что за чем на стол подавать, на кухне наступает полный крах. Валькина родня, жадная до чужого добра, специально меня бесплатной поварихой выставила, чтобы сэкономить. А я, дура, терпела, спину надрывала, лишь бы сыночку Гришеньке угодить, чтобы перед новыми родственниками его не позорить. Гости тогда ели, нахваливали, а я под вечер с ног валилась от усталости, даже куска за столом не проглотив.

А сегодня я не пришла. И я прекрасно понимала, что там сейчас происходит. Валька стол накрывать будет? Ой, не смешите! Отродясь ничего не готовила, да и не умеет! К приходу гостей на столах, небось, только водка да кислая капуста оказались. А гости-то с конвертами пришли, деньги подарили, ждали горячего, да сытного угощения. За пустой стол в деревне засмеют так, что вовек не отмоешься. Невесте позорище страшное, наверняка решила, что за нищуков замуж выходит, раз даже свадьбу по-человечески справить не смогли.

Ближе к вечеру калитка в наш двор с грохотом распахнулась, да так, что петли жалобно заскрипели. Во двор ввалились Гришка с Валькой. Вид у обоих был такой, будто их через соломорезку пропустили. Валькин наряд перекосился, прическа растрепалась, а Гришка дышал тяжело, словно загнанный мерин.

— Мать! — заорал он еще от крыльца, потрясая кулаками. — Ты что натворила?! Ты зачем нас перед всей Любимовкой опозорила?!

Я спокойно вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Семён встал позади меня, заслонив дверной проем.

— Чего разорался на весь двор? — холодно спросила я. — Собаку разбудишь.

— Ты издеваешься?! — взвизгнула Валька, пробиваясь вперед. — Из-за тебя Колькина невеста сбежала! Гости за столы сели, деньги подарили, а жрать нечего! Горячего нет, картошка сырая, мясо не жарено! Родня жениха нам чуть глаза не выцарапала! Меня мать родная из дома выгнала, сказала, чтоб ноги моей там не было, раз свекровь моя такая змея!

— А при чем тут я? — я усмехнулась и скрестила руки на груди. — Я у вас денег за работу не брала. В наймиты не записывалась. Вы ж думали на моем горбу в рай въехать? Вся деревня знает, что ты, Валька, как в наш дом вошла, ни разу к плите не встала. Вот и пошла бы сама брату на свадьбе чугунки ворочать да щи варить на сто человек, раз такая заботливая.

— Да как ты смеешь?! — задохнулась от возмущения сноха. — Гриша! Ты слышишь, как она со мной разговаривает?! Если ты сейчас же с ней не разберешься, я с тобой разведусь и уеду в город!

Гришка побагровел и шагнул к крыльцу, злобно глядя на меня.— Мать, ты совсем умом тронулась! Из-за твоих капризов от меня жена уходит! Если ты сейчас же не пойдешь в Любимовку извиняться перед Валькиной родней, я тебе этого никогда не прощу! Будешь в старости одна куковать, стакана воды не подам!

Семён тяжело спустился на одну ступеньку. Гришка инстинктивно попятился.

— Значит, стакана воды не подашь? — медленно, угрожающе произнес муж. — А мы на твою воду и не рассчитываем. Раз вы такие самостоятельные, раз вам родители только для того нужны, чтобы на вас батрачить, значит, хватит. Завтра же зову председателя сельсовета. Будем хозяйство делить.Гришка так и замер с открытым ртом. Валька захлопала ресницами, не веря своим ушам.

В деревне раздел хозяйства при живых и крепких родителях был редкостью, обычно старики тянули лямку до последнего.

— Какой еще раздел? — пролепетал старший сын, растеряв весь свой гонор. — Батя, ты чего удумал?

— А такой, — отрезала я. — Вы женаты уже больше года. Пора бы вам и свой угол заиметь. Делим имущество, и с завтрашнего дня живете своим умом. Свои деньги сами считаете, свою еду сами варите. Не согласны — выметайтесь из дома прямо сейчас. И чтоб я больше ваших истерик не слышала!

Я развернулась и ушла в избу, оставив их растерянно хлопать глазами посреди двора.

***

Утром следующего дня в нашей горнице было не протолкнуться. За столом сидел председатель сельсовета Петр Кузьмич, потирая лысину и недоуменно переводя взгляд с меня на Семёна. Гришка с Валькой жались в углу, насупившись. Алёшка стоял у печи, опустив голову.

— Ну, дело ваше, Семён Васильевич, — вздохнул председатель, раскладывая на столе бумаги. — Как делить-то будем?

Семён откашлялся и положил на стол свою тяжелую ладонь.

— Землю под картошку и огород поделим. У нас всего восемьдесят шесть рублей накоплений осталось. Тридцать рублей отдаем Гришке с женой. Но жить они пойдут в летнюю кухню, где сейчас Алёшка ночует. А Алёшка перебирается в дом.

— Что?! — Валька аж подскочила. — В какую еще кухню?! Мы старшие! Нам лучшая комната положена! И почему только тридцать рублей?!

— А потому, — я ударила кулаком по столу так, что звякнули чашки в серванте. — Что вас в семье еще трое братьев. Двое в городе учатся, им помогать надо. А Алёшка женится скоро. Не нравится летняя кухня и тридцать рублей, так идите на все четыре стороны с пустыми руками!

Гришка хотел было открыть рот, но поймал тяжелый взгляд отца и осекся. Валька зашипела, как ошпаренная кошка, но тоже промолчала. Тридцать рублей на дороге не валяются, а идти им было некуда.

— Записывай, Петр Кузьмич, — велел Семён. — С сегодняшнего дня старший сын Дубов Григорий ведет свое хозяйство отдельно.

Когда председатель ушел, а Гришка с Валькой, злобно бормоча проклятия, пошли собирать свои вещи, Алёшка подошел к нам. Вид у него был потерянный.

— Пап, мам... как же так? Вы им всего тридцать рублей отдали. А на что мы свадьбу играть будем? Разве мы сможем за полгода шестьсот рублей скопить? У нас же копейки остались.— Не робей, сынок, — я ласково улыбнулась ему. — Мы с отцом уже всё придумали. Завтра же в райцентр поедем на станцию торговать.

— Пирожками? — спросил Алёшка. — Так там у проходной завода бабок с пирожками да семечками и без нас хватает. Кто ж наши покупать будет?

— А мы не пирожками торговать будем, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри просыпается азарт из прошлой жизни. — Мы будем продавать то, чего они отродясь не пробовали.

***

В девяностые и нулевые люди сходили с ума по хрустящему фастфуду и острым закускам. А что у нас сейчас в избытке? Картошки — полный погреб, до весны сгниет половина. Моркови — немерено. Для советского человека 1984 года картошка это просто скучный гарнир, вареный или жареный кубиками. А сырая морковь, так вообще корм для кроликов.

— Мы, Алёшенька, будем делать «золотые лепестки» и «огненную соломку», — объявила я, доставая из шкафа шинковку. — Картошку нарежем так тонко, чтоб аж просвечивала. Обжарим в кипящем масле до хруста, а потом обсыплем солью, сушеным укропом и чесноком. А морковку натрем длинной лапшой, зальем раскаленным маслом с черным перцем и уксусом.

Семён с сыном переглянулись. В их глазах сына читалось явное сомнение.

— Мам, ну кто ж будет сухую картошку покупать? — вздохнул Алёшка. — Да и морковку сырую... Засмеют нас на станции работяки.

— Засмеют? — я рассмеялась. — Да они пальцы себе откусят! Под пиво после смены или просто похрустеть, это ж зараза похлеще семечек! В столице за таким в очередях давятся. А себестоимость у нас какая? Копейки! Масло подсолнечное да корнеплоды со своего огорода.

Весь вечер мы в три пары рук мыли, чистили и шинковали. Когда первая партия тончайших картофельных ломтиков опустилась в кипящее масло, зашипела и всплыла золотистыми, изогнутыми лепестками, а по избе поплыл одуряющий аромат чеснока и специй, Семён не выдержал. Он осторожно взял один хрустящий ломтик, забросил в рот... и замер. Раздался громкий хруст.

— Мать честная... — пробормотал муж, потянувшись за вторым. — Клава, бей меня по рукам, а то я всю корзину сам сожру!

Алёшка, попробовавший острую, пряную, истекающую ароматным соком морковь по-корейски, только потрясенно моргал, не в силах оторваться от миски.

На следующее утро мы с Семёном встали затемно. Сложили в огромные плетеные корзины бумажные кулечки, доверху наполненные золотистым хрустящим картофелем, поставили эмалированное ведро с пряной морковью и отправились на утреннем автобусе в райцентр.