Пролог. 

Оказывается, никакого света в конце туннеля после смерти нет.

Я стояла смотрела на высокие кованные ворота кирпичного дома. Ворота дорогие, кованные, а узор на них такой, будто кто-то вплёл в железо настоящие ветви с листьями. Красиво, ничего не скажу. Только мне уже всё равно.

Напротив забора, занесенные снегом сидели двое: старик в потертом драповом пальтишке, уронивший голову на грудь, и старуха в выцветшем пуховом платке. Мой Семён, да я.

Замерзли мы на рассвете, прямо перед забором нашего старшего сына Гришеньки.

Входная дверь особняка с мягким щелчком отворилась. На широкое крыльцо, кутаясь в пушистую песцовую горжетку, вышла Валька. Накрашенные губы скривились, она близоруко прищурилась на занесенные снегом фигуры.

— Это еще что за фокусы? — звонкий, визгливый голос резанул по ушам. — Какой бессовестный идиот снеговиков у нашего крыльца налепил?! Гриша! А ну иди сюда, погляди, люди совсем стыд потеряли!

Я рванулась к ней, закричала, плюнула в эту сытую, холеную физиономию, но тщетно. Она меня не слышала и не видела.

На крыльцо торопливо выскочил Гришка. В теплом шерстяном свитере, толстощекий, заплывший жирком. Подошел к калитке, глянул через чугунную решетку, да осел.

— Валя... Господи... Это же батя с мамкой.

— Что?! — Валька на шаг отшатнулась, запахнув шубу плотнее. — Как это... батя с мамкой? Они что, умерли?! Тут элитный поселок, кругом люди, что о нас говорить будут? Звони скорее братьям, пусть приезжают!

Через полчаса у ворот уже стояла иномарка Мишки, третьего сына, и паркетник младшего, Ваньки. Ни слезинки в их глазах не стояло. Ни единого вздоха скорби я не услышала. Только грызться меж собой начали.

— Ты старший, ты и отвечай! — с порога зашипел Мишка, поправляя дорогой кашемировый шарф. — У тебя дом три этажа! Почему старики на улице оказались?

— А почему ко мне претензии?! — взвился Гришка, багровея. — В этом месяце была очередь Ваньки их содержать! Я их вчера на такси к нему отправил!

— Так моя смена только с сегодняшнего утра! — огрызнулся Ванька, прячась за спину своей надутой жены. — Вчера был еще Мишкин день! А Мишка их на порог не пустил!

— С какой стати я должен был пускать?! — озлобился Мишка. — У меня в квартире паркет дубовый только положили, итальянский! Они бы своей грязью с обуви всё изгадили!

Я слушала их, и душа моя разрывалась на части. Мы с Семёном продали всё. Старый родительский дом, земельные участки, сберегательные книжки и всё отдали им, троим! Гришеньке на квартиру в городе, Мишеньке на институт и машину, Ванечке на бизнес, который прогорел. Мы жили на милость, кочуя от одной квартиры в другую, боясь лишний раз чайник согреть...

— Хватит голосить! — оборвала сыновей Валька, нервно оглядывая улицу. — Соседей разбудите! Надо в ритуальные услуги звонить. Только учтите: у нас с Гришей денег нет, мы дочке учебу за границей оплачиваем. Скидывайтесь сами.

— У нас тоже кредит за машину, — буркнул Мишка.

— Да выкопайте две ямы на сельском кладбище и закопайте по-тихому! — фыркнула Ванькина невестка. — Зачем деньги зря тратить?

Скрип тормозов и надсадный рев разбитого глушителя прервал этот балаган. К коттеджу, взметая снежные вихри, подкатил ржавый фургончик. Из него выскочил мужчина в замасленной куртке и прохудившихся сапогах. Алешка. Мой второй сын, которого мы всю жизнь попрекали, кому не досталось от нас ни копейки, потому что «Алёшка и так сильный, Алёшка сам в деревне выдюжит».

Он подбежал и упал на колени прямо в ледяную кашу, не боясь запачкать штаны.

— Мама... Батя... — его голос сорвался в хриплый, надрывный стон. Он схватил мои окоченевшие пальцы, прижал к своим губам, пытаясь отогреть их горячим дыханием. — Опоздал... сынок ваш непутевый опоздал... Простите меня!

Рядом, опустившись на снег, беззвучно заплакала его Настя, укутывая ноги мертвого Семена своим шерстяным платком.

— Вы чего вой подняли? — брезгливо поморщился Гришка. — Забирайте их, раз приехали. У нас на похороны лишних денег нет.

Алёшка медленно поднялся с колен. Глаза его, красные от слез, налились такой яростью, что трое холеных братьев невольно попятились к забору.

— Замолчите, — тихо, но угрожающе сказал он. — Вы за всю жизнь у них всё до нитки выгребли. А теперь на гроб пожалели? Подавитесь своим золотом. Мы с Настей последнюю корову продадим, но схороним по-людски.

Он бережно, словно хрустальную, поднял меня на руки и понес к фургону.— Поедем домой, мама. Поедем, батя. Больше вам никогда не будет холодно...

«Сыночек... — плакала моя душа, растворяясь в сером морозном мареве. — Алёшенька... Прости меня, слепую дуру! Прости, что всё отдала волкам, а тебя забыла! Господи, если Ты есть... Если есть на свете справедливость — дай мне один-единственный шанс! Я разорву этих иуд на куски, а тебя на руках вознесу!..»

Темнота сомкнулась надо мной, сжалась в тугую пружину и с грохотом взорвалась.

— Мать! Да ты оглохла, что ли?! Вставай давай, солнце уже высоко!

Голос был молодой, звонкий, с противной требовательной ноткой. Я резко вдохнула. В нос сразу ударил густой, знакомый до боли запах: сухая полынь в углу, остывающая русская печь, кислое тесто в кадке и навозный дух со двора, а подо мной была жесткая сетка кровати, набитый соломой матрас и тяжелое ватное одеяло в ситцевом пододеяльнике.

Напротив стоял Гришка. Двадцатилетний, тонкий, гладкий, без единой морщины на наглом лице. В чистой белой рубахе, которую я, дура, с вечера ему крахмалила и гладила тяжелым чугунным утюгом.

— Мать, чего спишь-то еще? — Гришка нетерпеливо притопнул хромовым сапогом. — Жрать готовить пора в Любимовку ехать! Бери с собой яйца с салом быстрее! У Валькиного брата сегодня свадьба. Сваты ждут, чтоб на стол накрывать!

Я смотрела в его бессовестные глаза и не верила. Неужели вернулась?

Взгляд упал на отрывной календарь на бревенчатой стене возле иконы: «12 июня 1984 года».

Сорок лет назад!

Мы еще молоды, хозяйство в силе, а эти твари не успели выпить из нас последнюю кровь! Небеса услышали. Небеса вернули меня назад.

— Яица да сало с собой брать? В Любимовку ехать? — тихо спросила я, сбрасывая одеяло. Ноги в старых шерстяных носках коснулись дощатого пола. Тело слушалось. Кости не ломило от старческой немощи. В жилах бурлила ярость, какой я не знала за всю свою прежнюю жизнь.

— Ну а чего еще? — хмыкнул Гришка. — Да пожирнее нарежь.

Я молча шагнула к печке. Рука сама нащупала тяжелый дубовый ухват. Развернулась на пятках, да с размаху опустила черенок прямо поперек Гришкиной хребтины.

Хрясь!

— А-а-а-й! Мать, ты сдурела?! — взвыл сыночек, согнувшись пополам и хватаясь за спину.

— Яйца взять! Сала пожирнее! — приговаривала я, охаживая его черенком по плечам, по спине, по холеному заду. — На свадьбу к чужому шурину ехать! Поваренком у тещи работать! А мать родная тебе батрачить должна там?! Получай, паразит! Получай!

— Мама! Хватит! За что?! — визжал Гришка, пытаясь закрыться руками и уворачиваясь от ударов по всей избе.

Дверь с грохотом распахнулась, и в горницу влетела Валька — молодая, сонная, в одном сатиновом халатике, с накрученными на бигуди патлами.

— Старая карга, ты с ума сошла?! — взвизгнула она, бросаясь к Гришке. — Ты как смеешь на мужика руку поднимать?! Совсем из ума выжила?!

Я замерла на секунду, тяжело дыша. Валька. Первая красавица на селе. Молодая гадюка, которая в будущем назовет мое мертвое тело снеговиком.

— Ах ты, гадюка бесприданная... — прошептала я, и глаза мои сузились. — Ты на кого рот раззявила?!

Я отбросила ухват, шагнула к ней и со всего размаха залепила звонкую, увесистую оплеуху прямо по ее намазанной кремом щеке. Валька отшатнулась к комоду, опрокинув банку с пуговицами.

— Гриша-а-а! — заголосила она не своим голосом. — Она меня ударила! Она меня пришибет сейчас! Дядя Семён, спасите! Мать взбесилась!

В горницу тяжелой поступью вошел хозяин.

Мой Семён. Широкоплечий, с темной бородой, еще без седины, в простой холщовой рубахе. В прошлой жизни Семён был человеком суровым, считал, что бабье дело — молчать и скотину кормить, а сыновьям слова поперек не говорил. Гришка тут же кинулся к нему в ноги, причитая:

— Батя! Уйми ты ее! Я только про еду спросил, а она ухватом! С цепи сорвалась!

Я стояла тяжело дыша и смотрела на мужа. Если Семён сейчас заступится за них, мне придется воевать и с ним. Как бы ему объяснить? Как бы доказать, что нас ждет ледяная могила, если все так и оставить?

Семён медленно оглядел рыдающую у комода сноху, скулящего Гришку, перевел взгляд на меня. Его глаза расширились, брови дрогнули, а в глубине зрачков мелькнуло такое темное, нечеловеческое знание, от которого мороз продрал по коже.

Он шагнул вперед, схватил Гришку за ворот накрахмаленной рубахи, рывком поднял на ноги и с размаху влепил ему тяжелую крестьянскую затрещину.

Гришка кубарем покатился по половикам.

— Батя... за что?! — захлебнулся слезами сын.

— У тебя руки есть? — рокочущим басом вопросил Семён. — Ноги есть? Готовить на свадьбе надо — поди к печи и сделай сам! А ну встать, щенок!

Валька у комода так и стояла с открытым ртом. И я стояла, боясь шелохнуться. Неужели?..

Семён повернулся ко мне. Взгляд его потеплел, в уголках глаз блеснула скупая мужская слеза. Он едва заметно кивнул мне. Он тоже все помнил. Мой старик вернулся вместе со мной.

— Батя, ты чего?! — ошалело заморгал Гришка, сидя на полу и потирая ушибленную щеку. — С каких это пор мужик за плиту вставать должен? А Валька отродясь к ухвату не подходила, откуда ей знать, как готовить!

— Не умеет — пусть учится! — отрезал Семён, скрестив на груди тяжелые, как кувалды, руки. Взгляд у него был темный, тяжелый. — А ты, коль жену белоручку в дом привел, сам её и обихаживай. Мы с матерью вам не прислуга.

Валька тонко взвизгнула, всплеснув руками:

— Дядя Семён! Вы же обещали! У брата моего сегодня свадьба в Любимовке! Тетя Клава обещалась на кухне командовать, столы на всю деревню накрывать! Вы что, в последний момент на попятную?! Кто готовить-то будет?!

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается холодная, злая радость.

— А я в наймиты к вашим Кольцовым не нанималась. У меня сегодня дела поважнее будут, чем на чужих дармоедов спину гнуть.

— Какие еще дела?! — побагровел Гришка, поднимаясь с половиков. Он сжал кулаки, решив пустить в ход свое любимое оружие. — Мать, если ты сегодня в Любимовку не пойдешь и перед тестем меня опозоришь, так я с Валькой разведусь! Так и знай!

Он выпалил это с громким пафосом, уверенный, что я, как всегда, испугаюсь скандала, брошусь уговаривать, умолять... В прошлой жизни я бы именно так и сделала, лишь бы "люди чего не сказали".

— Разводись, — я пожала плечами и взялась за тряпку, чтобы смахнуть муку со стола. — Скатертью дорога. Завтра же идите в сельсовет. А пока забирайте свои манатки и проваливайте оба из моей горницы. Чтоб духу вашего не было!

— Мама... вы переходите все границы! — зашипела Валька, злобно сверкнув глазами, и схватила мужа за рукав. — Пошли, Гриша! Посмотрим, как они без нас запоют! Сами еще прибегут прощения просить!

Хлопнула дверь, осыпав с притолоки сухую побелку. Мы с Семёном остались одни. Муж тяжело опустился на табурет у печи, провел огромной мозолистой ладонью по лицу и поднял на меня влажные глаза.

— Клава... — хрипло выдохнул он. — Неужто и вправду...

— Вернулись, Сеня, — я подошла к нему, положила руку на его теплое, живое плечо. — Натерпелись мы от них. На тот свет ушли из-за их жадности. Но теперь всё по-другому будет.

— По-другому, — твердо кивнул Семён, накрыв мою ладонь своей. — Алешка наш... один он нас не бросил. Что ж мы за родители такие были, Клава? Родную кровинку за скотину держали.

— Слепые мы были. Но теперь прозрели. — Я смахнула набежавшую слезу и решительно выпрямилась. — Собирайся, муж. Доставай из сундука выходной пиджак. Пойдем Алешку будить.

— Куда это с утра пораньше? — Семён непонимающе нахмурился.

— Как куда? Забывать стал? Мы же сегодня в соседнее село собирались. Будем нашему Алешке Настю сватать! Да так сватать, чтоб вся деревня ахнула!

Я вышла в сени. Алешка уже не спал. Наш второй сын, на котором держалось все хозяйство, ютился в крошечной летней пристройке, где зимой промерзали углы. Он сидел на табурете, натягивая стоптанные кирзовые сапоги, и удивленно поднял голову, услышав мои шаги.

— Мам? — он торопливо вскочил, одергивая старую телогрейку. — Чего шумели-то? Гришка ругался? Я сейчас печь растоплю, воды наношу, ты иди в избу, холодно тут.

У меня дух перехватило. Всю жизнь он только и делал, что извинялся да работал за всех, а мы принимали это как должное. Я подошла ближе и дрожащей рукой погладила его по вихристой русой макушке. Алешка аж замер от неожиданности. Отродясь я его не ласкала, все больше понукала да прикрикивала.

— Не надо воды, сынок, — сглотнув ком в горле, сказала я. — Снимай сапоги. Иди умывайся, да надевай ту синюю рубашку, что я тебе на праздник шила.

— Зачем это? — хлопая выцветшими на солнце ресницами, спросил он. — В поле же надо, там работы непочатый край...

— В поле потом. Есть дела поважнее, — отрезала я, стараясь говорить привычным строгим голосом, чтоб не разрыдаться. — Свататься сегодня пойдем. К Насте твоей. Давай, собирайся, отец уже выходной пиджак надел.

Алешка побледнел, потом густо покраснел. В прошлой жизни он сам ходил к Настиным родителям, сам копил копейки на скромную свадьбу, где мы с отцом сидели с кислыми лицами, жалея денег на подарок. А Настя, тихая, добрая девочка, вошла в наш дом и стала для меня главной мишенью для придирок. Господи, сколько же крови я ей выпила...

— Мам, ты серьезно? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Вы же говорили, что Настя из бедной семьи, что не пара она мне...

— Глупая была, вот и говорила, — я отвернулась, смахивая слезу концом платка. — А теперь поумнела. Девка она золото. Буду защищать ее и любить как дочь родную. Собирайся, кому говорю!

Через час мы уже шагали по пыльной деревенской улице. Алешка шел впереди, неся в руках сетку-авоську с баночной тушенкой и московскими конфетами, которые я не глядя выгребла из Гришкиных запасов. Семён шагал рядом, хмурый, но решительный.

Дом Насти стоял на другом конце села. Мать ее, тетка Мария, охнула, увидев нас на пороге, и засуетилась, приглашая в горницу. Сама Настя, разрумянившаяся от смущения, пряталась за цветастой ситцевой занавеской, то и дело поглядывая на нашего Алешку.

Отец Насти, Иван, человек суровый и прямой, выслушал приветственные речи моего Семёна, нахмурил кустистые брови и тяжело оперся руками о стол.

— Значит, сватать пришли, — протянул он. — Алешка парень золотой, тут спору нет. Руки откуда надо растут, и к дочери моей с душой. Но скажу прямо, Семён Васильевич. Знаю я порядки в вашей семье. Старшему Гришке и младшим лоботрясам вы в рот смотрите, а этот у вас в черном теле. Настя моя характером мягкая. Выйдет за него — так ваша невестка Валька ее со свету сживет, да и ты, Клавдия Степановна, чужую девку не пожалеешь. Не отдам я дочь в батрачки.

Я почувствовала, как Алешка рядом со мной вздрогнул и опустил голову. В прошлой жизни Иван тоже так сказал, и мы с Семёном тогда развернулись и ушли, хлопнув дверью. А Алешка потом несколько лет работал, чтобы доказать тестю свою надежность.

Я встала из-за стола и поклонилась Ивану.

— Прав ты, сват, — твердо сказала я. — Виноваты мы перед сыном были. Но с сегодняшнего дня всё иначе пойдет. Зарубите на носу: никто Настю в моем доме не обидит. А чтобы доказать наши намерения, говорю при всех. Подъемных на молодую семью мы дадим шестьсот рублей. И обставим их полностью: холодильник Минск купим, телевизор цветной, да гарнитур мебельный.

В горнице повисла мертвая тишина. Настя тихонько ахнула за занавеской. Алешка уставился на меня широко открытыми глазами. Шестьсот рублей по тем временам — деньги огромные. А с дефицитным холодильником и телевизором и того больше, за такое полжизни на заводе горбатиться надо.

— Мама... — прошептал Алешка. — Откуда у нас такие деньжищи?

— Не твоя забота, сынок, — я ласково похлопала его по руке. — Раз мать сказала, значит, будут. Мы с отцом в лепешку расшибемся, но свадьбу сыграем такую, что ни одна собака не пикнет.

Иван крякнул, недоверчиво качая головой, но глаза его заметно потеплели.

— Ну, коль так ставите вопрос, Клавдия Степановна... Коль словом своим перед людьми поручились, то и я противиться не стану. Совет да любовь.

Настя выскочила из-за занавески, бросилась к Алешке, и они замерли, глядя друг на друга так, что у меня снова защемило сердце. Я посмотрела на Семёна. Он ободряюще кивнул.

Денег... денег у нас сейчас в жестяной банке под половицей оставалось ровно восемьдесят шесть рублей. Но я знала одно: я вернулась из будущего. Неужели я не смогу заработать на свадьбу собственному сыну?