Две попаданки на одно болото (глава 1)
— Ну что, Разгуляева, приползла все-таки на поклон к фундаментальной науке? — я поправила очки в строгой роговой оправе и с нескрываемым злорадством оглядела пустой зал крафтового паба «Хмельной Кабан». — А сколько гонору-то было! «Да зачем мне твой диплом биохимика, Инга, я пиво сердцем чувствую!» И как, сильно тебе сердце помогло, когда у тебя три тонны элитного стаута в уксус превращаться начали?
Жанна Разгуляева, стоявшая за массивной дубовой стойкой, так скрипнула зубами, что этот звук вполне мог заменить скрежет тормозов товарного поезда. Мы ненавидели друг друга люто, самозабвенно и со вкусом уже ровно пятнадцать лет. С тех самых пор, как я вышла замуж за ее младшего брата-оболтуса. С братцем я, слава богу, развелась через три года, не выдержав его творческих поисков себя на моем диване, но вот бывшая золовка почему-то осталась в моей жизни навсегда.
Мы постоянно сталкивались в нашей пищевой сфере: я — ведущий микробиолог и главный технолог крупного лабораторного центра, человек науки, стерильности и ГОСТов. И она — пробивная гром-баба сорока восьми лет с ярко-рыжим ежиком волос, в леопардовой блузке и с замашками атаманши из девяностых, открывшая самую популярную в городе частную пивоварню.
— Слышь, мымра лабораторная, ты мне тут лекции не читай! — рявкнула Жанна, с грохотом ставя передо мной чемоданчик с реагентами, который я принесла с собой. — Я тебя сюда не злорадствовать позвала, а партию спасать! За двойной, между прочим, тариф! У меня послезавтра делегация из мэрии и байкерский слет, мне три тонны «Темного Бархата» отгружать надо! Если пиво скиснет — я на полмиллиона влечу! А мой технолог, скотина такая, вчера на радостях после аванса ушел в астрал и трубку не берет!
— Какая хозяйка — такой и персонал, — язвительно заметила я, натягивая латексные перчатки. — Ладно, показывай свое средневековое алхимическое подземелье. Но учти, Жанна: если там завелись дикие дрожжи или молочнокислые бактерии из-за того, что твои олухи плохо промыли чаны, я тебе прямо в акте напишу, что ты бездарность!
— Иди уже, бактерия очкастая! — процедила бывшая родственница, открывая передо мной тяжелую железную дверь. — Сама ты средневековье! У меня оборудование немецкое, в лизинг взятое, я за него еще два года расплачиваться буду!
Мы спустились по крутой лестнице в просторный подвал, где вдоль кафельных стен выстроились в ряд огромные стальные цилиндры — танки для брожения. В нос тут же ударил тяжелый, сладковато-кислый запах перебродившего солода и жженого сахара.
— Ну и духота у тебя здесь! — поморщилась я, подходя к крайнему двухтонному котлу, от которого шел странный низкий гул. — Вытяжка не справляется, в воздухе углекислота зашкаливает. Так, почему у тебя на третьем танке рубашка охлаждения отключена?! Тут же температура под тридцать пять градусов!
— Это Вадик, помощник технолога, вчера новый сорт ставил — крепкий медовый эль на диком вереске, — Жанна подошла ближе и с тревогой постучала костяшками пальцев по горячему боку стального гиганта. — Сказал, что для каких-то особых дрожжей нужно потеплее сделать…
Я посмотрела на приборы, потом перевела взгляд на валявшийся на столе вскрытый пакет из-под сухих культур и схватилась за голову.
— Разгуляева, ты дура или прикидываешься?! — заорала я, а под потолком вдруг замигала лампа. — Твой Вадик бухнул в герметичный котел с медом винные турбо-дрожжи в тройной дозировке и перекрыл шпунт-аппарат для сброса газа! У тебя там сейчас не пиво варится, у тебя там водородная бомба из сахара и углекислого газа зреет! Стрелка манометра уже второй круг наматывает!
— Чего?! — Жанна побледнела, разом растеряв всю свою спесь, и бросилась к вентилю. — Сейчас стравим давление!
— Не трогай, идиотка, рванет от перепада! — взвизгнула я, кидаясь следом, чтобы оттащить эту ненормальную от раскаленного чана. — Надо экстренное охлаждение врубать! Пусти меня к щитку!
— Не командуй в моей пивоварне! — огрызнулась она, отпихивая меня плечом. — Сама разберусь! В какую сторону тут крутить-то, мать его?!
В этот момент стальной корпус котла жалобно взвыл, сварной шов сбоку пошел трещинами, из которых с оглушительным свистом вырвалась струя кипящей коричневой пены.
— За бочки, дура! — не своим голосом гаркнула Жанна и, сгребя меня за воротник лабораторного халата, как котенка, швырнула за ряд массивных дубовых бочек в углу, накрыв сверху своим отнюдь не хрупким телом.
Раздался такой чудовищный грохот, словно прямо в подвале сдетонировал артиллерийский снаряд. В ушах зазвенело, в лицо пахнуло раскаленным паром с запахом вареного меда и хмеля, что-то тяжело ударило — и сознание выключилось, проваливаясь в вязкую черную пустоту.
***
Первое, что я почувствовала, возвращаясь в этот бренный мир, — это дикий, пробирающий до самых костей холод и отвратительный запах сырой плесени.
«Штукатурка обвалилась, — сонно подумала я, не открывая глаз. — Точно говорю, черная плесень. Если меня сейчас везут в нашей районной скорой, я на них жалобу в Минздрав накатаю за антисанитарию в салоне… И почему на мне вместо халата какая-то мокрая тряпка?»
— Слышь… Менделеева в юбке… ты там копыта не отбросила? — раздался совсем рядом тихий, мелодичный голосок.
Звучал он так, словно хрустальный колокольчик пытался разговаривать с интонациями прораба со стройки.
Я с трудом разлепила веки и уставилась в низкий сводчатый потолок из грубого серого камня. Никакой скорой помощи, никаких капельниц и даже намека на развороченный взрывом подвал «Хмельного Кабана» вокруг не наблюдалось. Мы лежали на куче прелой соломы в крошечной, полутемной каменной каморке с узким решетчатым окошком под самым потолком, за которым завывал осенний ветер.
Рядом со мной, кряхтя и потирая ушибленную поясницу, сидела девица лет восемнадцати. Хрупкая, тоненькая, как тростинка, с огромными наивными голубыми глазищами, пухлыми губками бантиком и длинными белокурыми кудрями, щедро усыпанными сухой травой и ряской.
Одета эта сказочная нимфа была в насквозь промокшее, изорванное на подоле платье из грубой шерсти.
Нимфа посмотрела на свои крошечные, почти прозрачные ладошки с посиневшими от холода ноготками, затем заглянула себе за воротник и выдала такую витиеватую нецензурную тираду, от которой даже крыса, сидевшая в углу, испуганно икнула и юркнула в щель.
Так виртуозно крыть матом во всей области умел только один человек.
— Разгуляева?! — прошептала я и в ужасе схватилась за горло.
Мой собственный голос прозвучал нежно и тонко, как писк комара! Где мое солидное, начальственное контральто, от которого лаборанты роняли пробирки?!
Я вытянула перед собой руки. Узкие девичьи запястья, кожа белая, как сметана, ни единой возрастной пигментной крапинки, а на плечи падают тяжелые мокрые пряди цвета темной меди. Дрожащими пальцами я ощупала свое лицо — гладкие щеки, аккуратный вздернутый носик и абсолютно четкое стопроцентное зрение без всяких очков!
— Твою ж дивизию, Инга Борисовна! — белокурый ангел оскалился вполне себе по-разгуляевски. — Это что ж получается, Вадик нас своим медовым элем прямо в параллельную вселенную катапультировал?! И какого черта ты рыжая, а я — белобрысая вобла в обмороке?! Где моя грудь четвертого размера?! Я в нее столько денег и свиных рулек вложила! Тут же даже в декольте положить нечего, одни ребра торчат, как батарея отопления!
— Прекрати истерику! — я попыталась встать, поскользнулась на мокрой юбке и едва не грохнулась обратно. — Этому должно быть рациональное научное объяснение! Возможно, при взрыве котла в воздух выбросило эфирные масла багульника или споры спорыньи из твоего несертифицированного вереска, и сейчас мы обе испытываем тяжелую токсическую галлюцинацию!
— Щас я тебе покажу галлюцинацию, зануда! — Жанна в теле субтильной блондинки резво подскочила ко мне и со всей дури ущипнула за руку.
— Ай! Ты совсем больная, пивоварша?! — взвизгнула я, потирая моментально вспыхнувшую кожу.
— Зато сразу дошло, что мы не в мультике! — отрезала она, подходя к массивной дубовой двери, обитой ржавыми железными полосами. Подергала кольцо, пнула дверь босой пяткой и зашипела от боли. — Ух, зараза! Заперто снаружи. Ну и куда нас занесло? В тюрягу средневековую? Ты в окошко-то глянь!
Я подошла к узкому окну и выглянула наружу. Внизу раскинулся широкий мощеный двор, освещенный горящими факелами в железных кольцах. У крыльца стояли три настоящие кареты, запряженные четверками лошадей, а конюхи в длинных суконных плащах сновали туда-сюда под дождем.
У меня перехватило дыхание. Ни проводов, ни асфальта, ни единого признака двадцать первого века.
— Кареты… — прошептала я, отступая от окна. — Жанна, кажется, мы с тобой очень крупно влипли. И если мы сейчас же не снимем с себя это мокрое тряпье, то влипнем еще сильнее, потому что заработаем воспаление легких. Вон сундуки какие-то стоят, давай посмотрим, может, там есть хоть какая-то одежда!
Меня колотила крупная дрожь от холода и шока, но привычка действовать рационально взяла верх. Мы откинули крышку ближайшего кованого сундука, сбив с петель ржавую накладку. Внутри, переложенные сухими веточками лаванды, лежали аккуратно свернутые женские вещи. Старомодные, но добротные платья из плотной шерсти и бархата, нижние сорочки и теплые шали. И судя по узкому крою в талии, принадлежали они кому-то весьма стройному.
— Живем, профессор! — Жанна без малейшего стеснения стащила через голову мокрую серую тряпку, вытерлась сухой простыней со дна сундука и принялась натягивать на себя темно-зеленое шерстяное платье со шнуровкой спереди. — Ох, елки-палки, тут столько завязочек, без пол-литра не разберешься! Затяни меня на, а я тебя!
Мы едва успели переодеться в сухое, спрятать наши мокрые лохмотья за сундук и кое-как пригладить пальцами влажные волосы, как на лестнице за дверью послышались тяжелые шаги и громкие голоса.
***
В замке дважды провернулся ключ, дверь распахнулась, и в мансарду, высоко держа канделябр на три свечи, вплыла необъятных размеров дама лет сорока пяти в кричаще-розовом платье с огромными буфами на рукавах.
За ее спиной маячили еще двое: раскормленная девица в точно таком же розовом наряде, похожая на кремовый торт, и долговязый юнец лет семнадцати в бархатном камзоле, лениво грызший яблоко.
Дама подняла свечи повыше, осветила нас и от неожиданности застыла с открытым ртом.
— Ах вы ж гадины неблагодарные! — взвизгнула она так, что пламя свечей затрепетало. — Вы почему в сундуки покойной баронессы залезли?! Кто вам позволил ее тряпье надевать?! Мало того, что вздумали в окно по веревке удрать в вечер собственного сговора, так еще и хозяйничают тут!
— Маменька, да какая разница, во что они вырядились! — капризно протянула толстая девица в розовом. — Главное, что грязь с рож оттерли! А то стряпчий Пфайфер внизу уже три раза часы проверял! Говорит, ежели невесты перед женихами до девяти часов живьем не покажутся, он сделку не заверит!
— Успеем, Кларисса, не зуди! — огрызнулась на дочку дама и злобно уставилась на нас. — Слушайте меня внимательно, Дафна и Сесилия! Сейчас вы спуститесь со мной в малую гостиную, мило улыбнетесь судье Голдсмиту и его племяннику Арчибальду, поклонитесь в пояс и молча постоите в углу, пока я, как ваша законная опекунша, подпишу брачные контракты!
— Ага! — злорадно захихикал долговязый юнец, швырнув огрызок яблока прямо под ноги Жанне. — Судья уже половину откупных из вашего приданого маменьке на стол выложил! Пятьсот золотых крон чистыми! Наконец-то мы долги ростовщику закроем и мне чистокровного жеребца купим! А вы поедете к мужьям на медные рудники, будете старому судье подагру чесать да за Арчибальдом пустые бутылки выносить!
— Замолчи, Вальтер! Идиот! — мачеха отвесила сынку звонкий подзатыльник, отчего тот обиженно заскулил. — Не хватало еще, чтобы эти две дуры раньше времени разнюхали про откупные и вздумали при стряпчем концерт закатить! Ты что, забыл про проклятое завещание их папаши?!
— Да помню я! — буркнул Вальтер, потирая затылок. — Подумаешь, написал старый хрыч, что ежели женихи от них сами откажутся из-за дурного нрава или безумия, то приданое в казну уйдет, а девок в маменькин Вороний Утёс на болота сошлют! Да кто ж от пяти сотен золотых в здравом уме откажется?! Судья с племянником хоть на бесноватых женятся, лишь бы куш сорвать!
Я стояла, внимательно слушая эту семейную перепалку, и в моей голове пазл складывался сам собой.
Значит, я — Дафна, Жанна — Сесилия. Наш покойный отец оставил нам солидное приданое, которое эта розовая жаба — мачеха леди Моргана — решила распилить с какими-то ушлыми женихами, продав нас им в жены без нашего согласия! Но в завещании отца есть пункт: если женихи сами откажутся от невест из-за нашего «дурного нрава или безумия», то брак срывается, а нас отправляют в какое-то материнское имение «Вороний Утёс»!
Я скосила глаза на Жанну. Бывшая владелица «Хмельного Кабана» стояла, скромно сложив ручки на животе, но ее ноздри так хищно раздувались, что я сразу поняла: она тоже все услышала и переварила.
— Чего уставились, овцы бессловесные?! — леди Моргана шагнула к нам и грубо схватила меня за локоть, потянув к двери. — Живо вниз! И только попробуйте пикнуть слово поперек — я велю конюхам выпороть вас перед отправкой к мужьям!
Кларисса, Вальтер, идите первыми, предупредите господ, что мои милые падчерицы оправились от легкого недомогания и идут знакомиться!
Толстая девица и долговязый недоросль важно прошествовали к лестнице. Мачеха выпустила нас из каморки, поставила канделябр на тумбу в коридоре и грозно прошипела:
— Идите впереди меня! Шаг влево, шаг вправо — пеняйте на себя! И улыбаемся, дряни такие, улыбаемся!
Мы с Жанной послушно двинулись вниз по широкой дубовой лестнице. Когда мачеха чуть отстала, поправляя свой необъятный розовый шлейф, Разгуляева чуть повернула ко мне голову и одними губами прошептала:
— Слышала, профессор? Им нужно безумие и дурной нрав!
— Только без членовредительства, Жанна, — так же тихо ответила я, расправляя плечи. — Там внизу нотариус. Нам нужно, чтобы нас официально списали в этот Вороний Утёс, а не в городскую темницу. Действуем тонко, по науке и с размахом.
— Обижаешь, Инга Борисовна! — белокурый ангел одарил меня такой лучезарной улыбкой, что мне заранее стало жалко и старого судью, и его племянника, и всю их судебную систему вместе взятую. — Уж что-что, а культурный отдых клиентам я обеспечивать умею!
***
Малая гостиная на первом этаже сияла огнями десятков восковых свечей и поражала воображение безвкусной роскошью. Позолоченные стулья с малиновой обивкой, тяжелые бархатные портьеры, чучело оленя над камином и длинный стол, уставленный серебряными блюдами с дичью, графинами с вином и вазами с фруктами.
Вокруг стола расположилась теплая компания. Во главе, за кипой пергаментов, сидел сухопарый человечек в черном сюртуке и круглых очках на длинном, как у кулика, носу — очевидно, тот самый стряпчий Пфайфер. Рядом с ним в широком кресле развалился грузный старик лет шестидесяти пяти в напудренном парике, с багровым от гипертонии и пьянства лицом и одутловатыми щеками. Одна его нога, обмотанная теплой шалью, покоилась на низком пуфике, а узловатые пальцы сжимали массивную трость с серебряным набалдашником.
По левую руку от судьи скучал тощий, белобрысый хлыщ лет двадцати пяти с мутными навыкате глазами, редкими усиками и нервно дергающимся веком. Он уже успел изрядно набраться и сейчас пытался подцепить вилкой маринованный гриб, который упорно выскальзывал у него из-под носа.
Кроме них в гостиной присутствовали еще две пожилые дамы в чепцах с лентами и толстый господин в расшитом жилете — видимо, приглашенные соседи-свидетели.
— А вот и мои ненаглядные голубки! — пропела леди Моргана так сладко, что у меня едва не слиплись ресницы, и с силой пихнула нас с Жанной в спину, выталкивая на середину зала. — Прошу прощения за задержку, господа! Девочки так переволновались перед встречей со своими нареченными, что долго не могли выбрать наряды и остановились на скромных платьях своей покойной матушки, в знак дочернего почтения!
— Да уж, скромность девицу украшает, — прошамкал судья Голдсмит, бесстыдно ощупывая меня сальными глазками с головы до ног и плотоядно причмокивая. — Рыженькая, значит, моя Дафна? Девка, статная. Ничего, что взгляд диковатый, я у себя в поместье быстро нрав укрощаю. Подойди-ка сюда, лебедушка, поцелуй ручку будущему супругу!
— А моя-то какая куколка! — оживился племянник Арчибальд, уставившись на Жанну и криво ухмыляясь. — Маленькая, тихая! Слушай, Сесилия, ты ведь не будешь пилить мужа, когда я с друзьями в клубе до утра в штосс поиграю, а? Сиди себе дома, крестиком вышивай!
Стряпчий Пфайфер поправил очки, обмакнул перо в чернильницу и сухо произнес:
— Господа, формальности соблюдены. Я вижу обеих барышень Крейг в здравии. Леди Моргана, поскольку покойный барон передал вам полную опеку над дочерьми, от вас требуется лишь поставить подпись вот здесь и здесь, после чего господин судья и господин Арчибальд подпишут со своей стороны…
— Одну секундочку! — звонко объявила Жанна, делая шаг вперед и ослепительно улыбаясь всем присутствующим. — Как же это — подписывать такую важную сделку на сухую?! Не по-людски это, граждане заседатели! Выдать замуж двух таких завидных невест и даже тост за здоровье молодых не поднять?!
Леди Моргана поперхнулась воздухом и сделала страшные глаза:
— Сесилия, замолчи сейчас же и встань в угол! Девицам не положено открывать рот за столом!
— Да ладно тебе, маман, не жмись! — Жанна вальяжной походкой бывалой буфетчицы подошла к столу, бесцеремонно взяла со скатерти пузатый графин с темно-рубиновой жидкостью и понюхала горлышко. — Ого! Крепленая сливянка на дубовой щепе! Градусов тридцать пять, не меньше! Слышь, Арчибальд, сокол мой ясный, ты же ценитель прекрасного! Неужто позволишь невесте без штрафной остаться?!
Племянник судьи от такой прыти глупо хихикнул и потер руки:
— А девка-то с огоньком! Мне нравится! Наливай, Сесилия!
Пока леди Моргана беззвучно открывала и закрывала рот, хватаясь за сердце, Жанна с профессиональной скоростью бармена разлила крепкую настойку по четырем большим кубкам — для вина, а не для ликера! — и подмигнула мне:
— Дафна, сестричка, уважь своего суженого! У дедушки вон ножка болит, суставы крутит, ему для расширения сосудов обязательно принять надо!
Я мгновенно поняла маневр бывшей родственницы. Подойдя к столу, я взяла два кубка. Мой взгляд скользнул по блюдам и остановился на серебряной солонке, перечнице и соуснике с густой горчицей и тертым хреном, поданным к холодному поросенку.
Закрыв своим широким рукавом обзор гостям, я одним неуловимым движением лаборанта со стажем высыпала в кубок судьи половину перечницы и бухнула туда же столовую ложку ядреного хрена. Размешала пальцем. Химическая взвесь получилась что надо — сливянка была темной и густой, так что подвоха заметить было невозможно.
— За вашу вечную молодость и богатырское здоровье, дорогой жених! — я с самым невинным видом протянула кубок судье Голдсмиту. — Пейте до дна! По старинному обычаю, сколько капель в кубке оставите — столько слез невеста в браке прольет!
Судья самодовольно крякнул, польщенный таким вниманием, и принял кубок:
— Ишь ты, а говорили, девки дикие да нелюдимые! Врут люди! Ну, за мою молодую женушку!
Тем временем Жанна уже чокнулась с Арчибальдом.
— Давай, Арчи, соколиком! На брудершафт! — скомандовала она, ловко подбивая его локоть вверх так, что хлыщ одним махом опрокинул в себя весь двухсотграммовый кубок крепчайшей сливянки. Сама же Разгуляева технично вылила содержимое своего бокала в кадку с фикусом за спиной жениха. — Ох, хорошо пошла! Закусывать не будем, градус крадет! Давай по второй, чтоб в доме достаток был!
— Сесилия, ты что творишь?! — взвизгнула наконец очнувшаяся мачеха, кидаясь к столу, но в этот самый момент судья Голдсмит сделал могучий глоток из своего кубка.
То, что произошло в следующие тридцать секунд, можно было смело заносить в учебники по токсикологии и гражданской обороне.
Убойная доза черного перца и тертого хрена, обожгла глотку старого греховодника не хуже паяльной лампы. Глаза судьи Голдсмита вылезли из орбит так, что едва не выбили стекла в очках сидящего напротив стряпчего. Лицо из багрового стало фиолетово-синим.
Судья издал звук, похожий на рев раненого моржа, и фонтаном выплюнул огненную сливянку прямо в лицо склонившемуся над бумагами господину Пфайферу и на разложенные на столе брачные контракты.
— Воды! — захрипел Голдсмит, судорожно хватаясь за горло и стуча здоровой ногой по полу. — Отравили! Огнем горю! Воды-ы-ы!
— Сию минуту, милый! Сейчас мы вас потушим! — радостно откликнулась я, хватая со стола большую хрустальную крюшонницу, в которой плавали дольки лимона и лед, и со всего размаху выплеснула ее содержимое прямо на голову судье.
Кудрявый напудренный парик под напором ледяного крюшона торжественно съехал с плешивой макушки Голдсмита и плюхнулся прямо в блюдо с заливной осетриной. Две соседки-свидетельницы в чепцах синхронно взвизгнули и попятились к стене.
— Да что ж это делается-то?! — заорала леди Моргана, бросаясь к судье с салфеткой, но тут вступил второй акт нашего марлезонского балета.
Племянник Арчибальд, которому Жанна под шумок успела влить в глотку второй кубок сливянки вперемешку с крепленым портвейном, осоловело моргнул, икнул и попытался ущипнуть свою «невесту» за талию.
— Слышь, куколка… а ты ниче так… — заплетающимся языком пробормотал он. — Щас дядюшка бумаги подпишет, а мы с тобой в картишки перекинемся… На раздевание…
— В картишки?! — глаза Жанны вспыхнули праведным гневом человека, который пятнадцать лет гонял шулеров из своего заведения. — Ах ты ж глист бледный! Ты еще штаны проигрывать не научился, а уже на чужое приданое рот разеваешь?! Я те щас покажу прикуп!
Она схватила со стола тяжелое серебряное блюдо с холодным поросенком в желе и с криком: «Заведение закрывается на санитарный час!» — с размаху надела его прямо на голову Арчибальду.
Племянник судьи взвыл, вслепую замахал руками, с разбегу врезался в своего братика по разуму Вальтера, и оба кубарем покатились под стол, увлекая за собой скатерть со всей посудой, свечами и недоеденной дичью.
Раздался оглушительный звон бьющегося хрусталя и грохот серебра. Пролитый соус залил розовый подол истошно верещащей Клариссы.
Но я понимала: просто пьяного дебоша мало. Мачеха может списать это на нервный срыв, извиниться перед судьей, посулить ему еще сотню золотых сверху, и сделку все равно подпишут. Нужно было дать им то самое «безумие нрава», которое требовалось по завещанию отца, чтобы женихи сами отреклись от нас при стряпчем!
Я подскочила к камину, выхватила из подставки тяжелую кованую кочергу, взметнула свои рыжие волосы и, сделав максимально безумное лицо, заорала дурным голосом, тыча кочергой в сторону мокрого, дрожащего без парика судьи:
— Кровь! Мне голоса предков велели пустить ему дурную кровь из подагрической пятки! Держи его, Сесилия! Сейчас мы принесем этого старого борова в жертву лунным духам и сварим из его печенки приворотный студень!
Жанна мгновенно подхватила игру. Она выдернула из-за пояса Арчибальда декоративный охотничий кортик, запрыгнула прямо на перевернутый стул и завыла, закатывая голубые глазища к потолку:
— Уа-ха-ха! Духи болот жаждут свежей требухи! Чур, уши жениха мои, я их засушу! А ну снимай штаны, племянничек, сейчас невеста тебе ревизию проводить будет!
Это стало последней каплей.
Судья Голдсмит, забыв про свою подагру, с проворством горного козла вскочил с кресла, прижимая к груди больную ногу, и в ужасе спрятался за широкую спину толстого соседа-свидетеля.
— Ведьмы! Бесноватые! — заверещал он фальцетом, тыча трясущимся пальцем в нашу сторону. — Моргана, кого ты мне подсунула?! Ты сказала, девки тихие да богобоязненные, а они буйнопомешанные! Они ж меня ночью в собственной постели кочергой пришибут и студень сварят!
— Я не женюсь! Дядюшка, спасите, она на меня с ножиком прыгает! — выл из-под стола Арчибальд, пытаясь стряхнуть с ушей куски поросячьего студня. — Не надо мне пятисот золотых, жизнь дороже!
— Господин Голдсмит, опомнитесь! — леди Моргана в отчаянии повисла на рукаве судьи. — Это просто девичья шалость! Они переволновались! Мы их в подвале запрем, выпорем, они к свадьбе шелковыми станут! Подпишите сговор!
— Да пошла ты к черту со своим сговором, мошенница! — взревел судья, вырывая со стола кожаный мешок с золотом, который он привез в качестве задатка, и отталкивая мачеху так, что та плюхнулась задом прямо в разлитый крюшон. — Пфайфер! Вы стряпчий! Вы свидетель! Запишите сию же минуту в протокол: я, судья Голдсмит, и мой племянник Арчибальд категорически и бесповоротно отказываемся от брака с девицами Дафной и Сесилией Крейг по причине их полного, неизлечимого безумия и буйства нрава! Ноги моей больше в этом сумасшедшем доме не будет! Арчибальд, в карету! Живо!
Хромая на обе ноги, но развивая при этом крейсерскую скорость, судья вместе с перемазанным в холодце племянником и крестящимися соседями вылетели из гостиной в холл. Через минуту со двора донесся бешеный топот копыт и грохот уезжающих карет.
В разгромленной гостиной воцарилась мертвая тишина. Стряпчий Пфайфер, вытерев платком залитые сливянкой очки, аккуратно достал из портфеля чистый лист гербовой бумаги, быстро черкнул на нем несколько строк, приложил личную печать и с каменным лицом повернулся к сидящей в луже мачехе:
— Что ж, леди Моргана. Воля покойного барона Генриха Крейга вступает в силу по четвертому параграфу. Поскольку женихи при свидетелях отказались от брака по причине буйного нрава невест, девицы Дафна и Сесилия лишаются денежного приданого и завтра же на рассвете подлежат высылке на вечное поселение в замок «Вороний Утёс». С выплатой ста серебряных монет из ваших средств на обзаведение хозяйством. Документ на владение замком я передаю старшей сестре прямо сейчас.
Сухопарый юрист протянул мне плотный свиток с сургучной печатью и кожаный кошель с серебром, который достал из казенного саквояжа.
Я аккуратно опустила кочергу, приняла документы с достоинством английской королевы и вежливо кивнула:
— Благодарю вас за оперативность, господин Пфайфер. Приятно иметь дело с профессионалом.
Леди Моргана, сидя на полу среди осколков и лимонных корок, смотрела на нас с такой лютой ненавистью, что, казалось, сейчас из ее ушей повалит дым.
— Прокляну… — просипела она, сжимая кулаки. — Чтоб вы сдохли в этом Вороньем
Утёсе, гадины! Там уже пятьдесят лет никто не выжил! Там стены ядом сочатся, а по ночам мертвецы из болот лезут! Сгниете там заживо от голода и холода! Вон из моего дома! Сейчас же в конюшню, а утром — с глаз долой!
— Ну, зачем же столько негатива, маман? — Жанна аккуратно вытерла охотничий кортик о край уцелевшей салфетки и спрятала его себе в рукав. Хозяйственная женщина, все в дом! — Вы тут главное берегите себя, давление проверяйте. А за нас не переживайте! Где наша не пропадала! Инга… то есть Дафна, сестричка, захвати вон ту бутылочку мадеры со стола и пойдем собираться. Нас ждет собственная недвижимость!
In bundle