Дым самокрутки с сушеной полынью оседал на языке горькой смолой. Я сидела на широком деревянном подоконнике своей съемной квартиры на восьмой линии Васильевского острова. Створка старого окна была распахнута настежь. Нога в тяжелом армейском ботинке свисала наружу, прямо над мокрым гранитным карнизом седьмого этажа.

Ноябрьский штормовой ветер с Финского залива швырял в лицо ледяную морось вперемешку со снегом. Балтийская стылость пробирала до костей. Внизу шумел Большой проспект, размазывая свет желтых фар по черному мокрому асфальту и холодным лужам. Город тонул в тяжелых свинцовых сумерках, пахнущих бензином, сырой штукатуркой и соленой речной тиной.

Я достала из нагрудного кармана потертой косухи наждачную пластину, зажала в правой руке тяжелый латунный кастет и принялась скрести край старинного серебряного полтинника с профилем мертвого императора. Мелкая блестящая стружка ровной струйкой сыпалась в глубокие продольные канавки на ударной части. Лоскутом плотной обувной замши я с втерла металлическую пыль в пазы.

Серебро обходилось дорого, но экономить на металле означало подписать себе приговор. Обычный свинец или кованое железо против навьих созданий бесполезны. Простое человеческое железо ранит лишь физическую плоть, оставляя нетронутым тонкое эфирное тело твари. Серебряная взвесь же действует иначе: она вступает в ядовитую реакцию, прожигая навью материю до самого основания. Волхвы в министерских коллегиях заказывают себе парадные клинки из уральской платины, однако уличной наемнице приходится стачивать дореволюционный лом.

Внезапно кожу на левом кулаке обожгло холодом. Предупреждение. Под кожей зеленым огнем налились три защитных знака, выбитых ритуальной костяной иглой. Для обычного глаза они оставались старыми белесыми шрамами, но мое зрение четко видело их призрачный отклик.

Дверные петли на входе тихо заскрипели от сквозняка из парадной. Бумажные охранные ленты, наклеенные крест-накрест, вспыхнули синим светом. Эфирный отблеск предупредил о госте. Кто-то поднимался по ступеням, неся на своих плечах плотный слой активных чар.

Тяжелые шаги на лестничной площадке затихли. Раздались три коротких, уверенных удара в дверь.

Я спрыгнула с подоконника, затянула шнурки и повернула нижний засов. Верхний замок заедал, поэтому пришлось с силой дернуть ручку на себя.

На площадке стоял мужчина лет сорока пяти в темно-сером кашемировом пальто. Выглядел он безупречно, ботинки из тонкой кожи блестели чистотой вопреки дворовой слякоти. Вокруг плеч его дрожало ровное золотистое марево. Так работали тяжелые министерские печати, которые ведомственные чародеи ставили для защиты высших чиновников.

— Янина Пепельная? — спросил он ровным, поставленным голосом.

— Если ты из налоговой, она умерла во вторник, — я выпустила струю полынного дыма ему в грудь, проверяя реакцию контура.

Золотистый морок вокруг пальто оттолкнул дым, не пропустив и капли. Сильная магия. Мужчина даже бровью не повел.

— Меня зовут Глеб. Я личный секретарь заместителя министра путей сообщения Романова и действую от его имени.

Имя было известно каждому, кто имел дело с теневым рынком. Официально Романов руководил узлами железных дорог и речными терминалами, неофициально держал под рукой водные артерии и весь транзит зачарованного сырья.

— У Романова целый штат чародеев в шелковых рубахах. Зачем ему сыщица с улицы?

— Вчера ночью из особняка на Каменном острове пропала его дочь, Софья. Семнадцать лет, — Глеб достал из внутреннего кармана глянцевый снимок. — Охрана спала на постах, камеры забило помехами. Спальня заперта изнутри. Придворные маги утверждают, что следов взлома внешнего купола нет. Они в тупике.

Я взяла фотографию. На тонкой шее виднелся след от сорванного серебряного обруча. Ничего сверхъестественного: просто очередной уставший, запертый в золотой клетке подросток из богатой семьи.

— И ради сбежавшей из дома школьницы, отправляют своего личного секретаря в трущобы Васильевского острова? — скептически спросила я.

— На дверях ее спальни оставили знак, — Глеб проигнорировал мой вопрос и протянул второй снимок.

Обычный человек увидел бы на белом дубовом полотне лишь бурые разводы и темные полосы засохшей грязи. Я расфокусировала взгляд, пуская силу по глазным нервам. На фотографии четко проступил косой навьих крест Морены, обвязанный по контуру высушенными птичьими сухожилиями. От темных линий поднимался тонкий серый пар эфирной привязки.

— Залом на навью тропу, — выплюнула я, вернув фотографию. — Оккультная ловушка для перехвата и подавления воли.

— Нам нужен человек, который умеет копаться в грязи и знает повадки Нави, — продолжил секретарь.

— Пятьдесят тысяч авансом на расходы и задаток. Полмиллиона по факту возвращения девчонки. Живой.

Глеб расстегнул пальто, вынул из кармана увесистый бумажный конверт и протянул мне.

— Здесь семьдесят. Машина ждет внизу на набережной.

Я вернулась в комнату, захлопнула оконную раму и затушила самокрутку о жестяную банку. Сняла с вешалки тяжелый кожаный рюкзак, давно набитый инструментом за годы работы по чужим вызовам.

Седан министерства путей сообщения ждал под фонарем у парадной на 8-й линии Васильевского острова. Водитель в черной куртке распахнул заднюю дверь, когда я спустилась по скользким ступеням. Я закинула рюкзак на сиденье, залезла следом и захлопнула створку.

В салоне стоял запах ладана, бензина и кожи. Глеб сел рядом, отряхивая с кашемирового рукава снег. Автомобиль покатил по набережной Макарова в сторону мостов.

На панели мерцали индикаторы климат-контроля и спидометр. Рядом с рулем на стальном кронштейне стоял круглый корпус аномалометра. Три костяные стрелки внутри дрожали мелкой рябью. Центральная стрелка из полированного ребра утопленника завалилась вправо, а механизм трещал частыми щелчками.

В замкнутом пространстве машины мне было тяжело. Охранные знаки, вшитые в обивку потолка и дверей, давили на виски. Государственная защита глушила любую ведовскую силу в радиусе шага, вызывая тошноту и спазм в глазных нервах. Терпеть эту головную боль я не собиралась. Достала из кармана косухи самокрутку с полынью, вставила в зубы и щелкнула кремнем.

Дым заполнил салон терпкой горечью. Давление в висках отпустило почти сразу, а золотистые нити ведомственного морока под потолком задергались, не в силах переварить полынную взвесь.

Водитель бросил в зеркало недовольный взгляд:

— В салоне курить запрещено. Защитные фильтры кондиционера забьются гарью.

— Твой шеф нанимает меня не ради чистоты воздуха, — я выпустила дым.

Глеб не оторвал взгляда от экрана служебного планшета:

— Вы зря тратите траву, Пепельная. Ночь предстоит долгая.

— Полынь сбивает ваш поводок, Глеб. И чистит голову, когда едешь мимо тварей, которых в ваших отчетах упорно не замечают.

Аномалометр сердито тренькнул: костяная стрелка ударилась в ограничитель. Водитель нервно покосился на циферблат:

— Глеб Андреевич, на въезде на Тучков мост прибор зашкаливает. Вызывать дежурных?

Секретарь нахмурился:

— Мы люди гражданские, изнанку сквозь металл не разглядим. Без прямого подтверждения волхвов не поднимаем.

Чиновничья логика работала без сбоев. Поднять среди ночи ведомственную группу стоило денег и вороха объяснительных, так что проще было не заметить опасность в упор, лишь бы избежать выговора за ложный вызов.

Я расфокусировала зрение, пустив силу. Обычные водители в потоке видели мокрый асфальт, парапеты и желтые пятна фонарей. Я же смотрела сквозь этот слой.

Над черной водой Малой Невы висели жгуты речной Нави. В сыром воздухе кружили тени речниц, втягивая ноздрями выхлопные газы и усталость из салонов машин. По чугунным звеньям набережной ползли береговики с белыми глазами. Твари скалили иглы зубов на фары, но держались на расстоянии: защитные печати на опорах мостов исправно жгли им лапы. Настоящая причина паники прибора сидела дальше.

— Вызывайте, — я стряхнула пепел в щель окна. — На фонаре у съезда сидит навья выпь. Тянет остатки доли из водителей в правом ряду. Если ваши чародеи не срежут ее за двадцать минут, грузовик снесет ограждение и канет в воду.

Глеб набрал код на планшете и нажал кнопку вызова:

— Говорит Романов-два. Прямой прорыв на съезде у моста Бетанкура, навья выпь третьей категории. Срочно высылайте звено зачистки.

Секретарь убрал планшет и повернулся ко мне:

— Возвращаемся к делу. В полночь Софья находилась в спальне на третьем этаже. Окна выходят на протоку. В двенадцать ночи штатный маг закончил обход контура. В двенадцать пятнадцать дежурный офицер зафиксировал шум на мониторах. Когда охрана взломала запертую изнутри дверь, комната была пуста.

— Заперто изнутри, камеры забиты одновременно — это не совпадение, — я затянулась полынью, глядя на снег за окном. — Либо кто-то знал, как усыпить защиту, либо купол не увидел в госте ничего плохого. Тут гадать без толку — надо смотреть на месте, что осталось на самой печати.

Седан миновал Петроградскую сторону и въехал на Каменный остров. Шум города стих. Вдоль пустых дорог стояли вековые дубы и глухие заборы резиденций. Эфирный фон здесь сделался густым и тягучим. Усадьбы закрывали тяжелые купола, запитанные от глубинных жил земли. Уличная нечисть сюда не пролезала, разбиваясь о министерскую броню. И все же сквозь эти барьеры кто-то прошел прошлой ночью, забрав дочь хозяина.

Машина свернула к чугунным воротам с гербами речного управления. Створки разошлись в стороны. Седан затормозил перед трехэтажным особняком из серого гранита. На крыльце дежурила охрана с автоматами и эксперты тайного надзора в форменных шинелях.

Водитель заглушил мотор. Я бросила окурок в снег, закинула рюкзак на плечо и вышла наружу. Ветер с Малой Невки пахнул в лицо запахом тины.

Мы подошли к парадному входу особняка. Охранники в камуфляже с короткими автоматами наперевес преградили дорогу, но Глеб молча вынул из кармана пальто золоченый министерский жетон с личной печатью Романова. Караульные мгновенно вытянулись в струнку и отступили в стороны.

Тяжелые дубовые двери распахнулись. Внутри дома стоял тот же густой, тягучий эфирный фон, что давил на виски за воротами острова, только здесь он смешивался с сухим жаром радиаторов, полированным паркетом и едким осадком болотной тины. Тяжелый родовой купол прижимал к полу, словно каменная плита.

В просторном мраморном холле у подножия парадной лестницы стоял старший следователь тайного надзора. Это был грузный чиновник в плотной серой шинели с золотыми ведомственными петлицами на воротнике. В руках он держал стальной сканер с мерцающим эфирным кристаллом.

Заметив нас, чиновник медленно опустил прибор и окинул меня холодным, брезгливым взглядом. Его глаза на секунду задержались на моих стоптанных армейских ботинках, перепачканных уличной солью и мокрым снегом, затем скользнули по потертой косухе. Я лишь усмехнулась уголком губ и не стала отводить глаз: лощеные чиновники надзора всегда одинаково морщились при виде меня.

Переведя взгляд на секретаря, следователь выпрямился:

— Глеб Андреевич, мы завершили первичную проверку. Периметр чист. Внешний защитный купол усадьбы цел, никаких пробоев силовой сетки со стороны парка или набережной не зафиксировано. Все замки исправны. Дверь в спальню была заперта изнутри.

Ни слова о крови. Только сухие, гладкие казенные формулировки.

— Пропустите нас в комнату, — ровно оборвал его Глеб, не замедляя шага.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице на третий этаж. Воздух в длинном коридоре становился холоднее с каждым шагом, пока в висках не заломило от колючей стылости. На левой руке под кожей снова слабо запульсировали защитные шрамы.

В конце галереи находилась спальня Софьи.

Белая дверь из дуба выделялась на фоне темных стен. Обычный человек или эксперт надзора со стандартным кристаллом видел на лакированном дереве лишь неровную полосу засохшей серой грязи, похожую на случайный уличный сор. Для меня же от этих грязных разводов поднимался тонкий, еле заметный серый пар.

Я подошла к двери вплотную. Опустила ладонь на холодную полированную ручку, чувствуя, как сквозь щель под порогом тянет могильным сквозняком, и замерла на секунду, перед тем, как толкнуть створку внутрь. Дверь подалась без единого звука: скрытые петли в доме заместителя министра смазывали регулярно.

Из комнаты пахнуло сухим радиаторным теплом, мебельным воском и тяжелым осадком болотного тлена. Запах стоял слабый, едва заметный, но для меня он перебивал дорогую парфюмерию и лак.

Следователь надзора поднялся за нами по широким ступеням и замер на пороге, сложив руки за спиной. Внутрь он не пошел, но сверлил меня взглядом.

Комната Софьи оказалась просторной. Панорамные окна от пола до потолка выходили прямо на темную воду протоки Малой Невки. Внутри царил идеальный порядок: на кровати лежало шелковое покрывало, книги на полках стояли корешок к корешку, а на письменном столе возле окна лежали закрытый ноутбук, связка ключей и серебряная заколка.

Ни опрокинутых стульев, ни царапин на паркете, ни единого следа драки.

— Картина ясная, — нарушил тишину следователь, обращаясь поверх моей головы к Глебу. — Оконные рамы закрыты изнутри на шпингалеты. Защитный купол усадьбы цел, кристаллические сканеры не зафиксировали ни единого разрыва силовой сетки. Девушка сама открыла замок спальни, спустилась по парадной лестнице под мороком отвода глаз и спокойно покинула территорию через калитку.

— Под отводом глаз? — я медленно прошла в центр комнаты. — Мимо караула на входе, мимо дежурного у ворот и патруля на набережной? Отвод глаз глушит внимание одного человека, но не заставляет ослепнуть сразу целый караул.

— Значит, смогла как-то, — ровно парировал чиновник, даже не моргнув. — В любом случае, она ушла сама. Мы уже изолировали ночную смену и ведем допрос. К утру выясним, кто взял деньги и открыл ворота.

Я не стала продолжать спор. Подошла к широкому подоконнику и опустила ладонь на лакированное дерево. Доска была ледяной.

Кожу на левом кулаке обожгло резким холодом. Три защитных знака, выбитых костяной иглой, слабо запульсировали под кожей, предупреждая о чужом присутствии. На подоконнике лежал след тонкой, невидимой глазу грязи. Этот след не искрил и не рвал ткань пространства, поэтому стандартные министерские сканеры его не замечали. Чиновничья магия работала по уставным формулам и реестрам, а в этот дом принесли нечто из совсем других глубин.

Подойдя к кровати, я зацепила пальцами длинный темный волос Софьи. Настоящая привязка. Намотав его на указательный палец, я опустилась перед рюкзаком и вытащила холщовый сверток. Развернула ткань прямо на подоконнике. Челюсть утопленницы легла на полированное дерево, щерясь желтыми зубами.

— Ваши приборы ищут дыру в куполе, потому что их так настроили, — не оборачиваясь, бросила я. — Но здесь никто ничего не взламывал.

Лихачев брезгливо поморщился и отступил назад.

— Это еще что? Уберите мерзость из дома замминистра.

— Это инструмент, — ответила я, укладывая кость на подоконник. — Закройте рот и не мешайте.

Челюсть утопленницы лежала неподвижно, потемневшая от речной сырости и с тремя уцелевшими желтыми зубами. Следователь Лихачев поморщился так, словно ему под нос сунули дохлую крысу.

— Вы притащили падаль с кладбища в спальню министерской дочери? Мерзость. Нормальные специалисты работают через резонансные кристаллы и государственные печати, а не ковыряются в костях из могилы.

— Нормальные специалисты уже два часа топчутся на пороге и тыкают в чистый воздух сканерами, — я даже не повернула головы. — Печатями вы только параграфы в отчетах закрываете, господин Лихачев. А чтобы найти след, приходится брать то, что этот след помнит.

Я сняла с пальца темный волос Софьи и туго в три витка обмотала его вокруг центрального резца челюсти. Достала обсидиановое лезвие, чиркнула по подушечке большого пальца правой руки. Капля густой крови упала прямо на зуб. Сверху я бросила щепоть сухой полыни.

— Иди по кровной нити, — произнесла я наговор. — Ищи пропавший след.

Воздух в спальне внезапно загустел. Мне заложило уши как при погружении на глубину, а на плечи легла невидимая свинцовая тяжесть, вдавливая ботинки в паркет. Купол глушил всё несанкционированное, пытаясь раздавить искру моего заклинания.

Чтобы удержать связь, я обхватила мертвую челюсть левой рукой, на которой были выбиты защитные шрамы. Кость оказалась ледяной, склизкой и пористой. Эта магия не дает силу бесплатно. Чтобы мертвый предмет задвигался, ему нужна была плата.

Кость жадно потянула из ладони мое тепло.

Холод мгновенно впился в кожу и пополз по венам к запястью, вымораживая кровь. Я перестала чувствовать мизинец, затем безымянный палец. Руку свело судорогой. Шрамы на костяшках вспыхнули режущей болью. Обереги пытались отторгнуть могильный холод, но я силой стиснула кулак, не позволяя себе разжать пальцы. Я буквально вливала собственную жизненную силу в этот кусок мертвечины, скармливая ему свое тепло градус за градусом, чтобы удержать тонкую эфирную нить.

Прошла секунда, другая. Следователь надзора уже набрал в грудь воздуха для очередной колкости, но осекся. Внутри челюсти что-то дробно хрустнуло.

Крайний зуб с резким щелчком выскочил из десны, ударился о лакированный подоконник и покатился по паркету. Он пересек комнату по идеальной прямой и замер у самого плинтуса возле массивного гардероба из темного ясеня. Следом за ним с сухим треском вылетел второй зуб, покатившись в ту же самую точку. Третий выпал, оставив на дереве влажный темный след речного ила. Сама кость челюсти омертвела окончательно — ритуальный инструмент отдал свое и превратился в пустой мусор.

Левая рука висела плетью. Пальцы почти не сгибались. Вытерев кровь с правой руки о холстину, я тяжело оперлась плечом о стену и расфокусировала взгляд, пустив силу по глазным нервам и заглядывая сквозь явь в изнанку комнаты.

Там, где Лихачев видел лишь чистые шелковые обои с золотым тиснением, для меня проступил тяжелый, мутный навий слой. От плинтуса под гардеробом поднимались белесые нити могильного сквозняка. Из невидимой щели в стене медленно сочился липкий серый пар застойной речной воды, образуя на полу еле заметный эфирный след. И тянулся не от окна и не от парадной двери. Он шел прямо изнутри каменной кладки.

— Похититель не пробивал купол снаружи, — я вытерла палец лоскутом ткани и подошла к гардеробу. — И девчонка не выходила через коридор. За этой стеной есть проход. Магия дома пропустила чужака без сигнала тревоги, потому что охранный контур признал его своим.

— Это исключено, — лицо Лихачева потемнело от злости, он шагнул в комнату, сжимая в руке сканер. — Допуск сквозь родовой контур усадьбы имеют только пять человек в речном ведомстве. Сам Романов, его жена, комендант охраны и двое личных архивариусов.

— Пять человек, которых вы считаете достойными доверия, — я посмотрела прямо на секретаря. — Но факт остается фактом: тот, кто увел Софью, знал устройство ее дома изнутри.

Следователь буравил меня тяжелым взглядом:

— Следите за языком, Пепельная. Обвинять ближний круг министерства — верный способ свернуть себе шею на первом же допросе.

— После работы с мертвецами меня мало что пугает, — холодно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Одной угрозой больше, одной меньше.

Я отвернулась от следователя и подошла вплотную к стене. Левая рука по-прежнему висела вдоль тела, поэтому я подняла правую. Закрыв глаза, я провела кончиками пальцев по гладкому шелку обоев.

— Что вы делаете? — раздался за спиной насмешливый голос Лихачева. — Просто тратите наше время. У нас его на это нет!

Я проигнорировала его болтовню. Подушечки пальцев скользили по золотому тиснению. Внезапно ноготь зацепился за микроскопическую неровность. Тончайший разрыв в обоях шел отвесно вниз до самого плинтуса.

Сместившись чуть в сторону, я ощупала стену и нашла вторую такую же линию. Ровно по ширине дверной створки.

Но как она открывается? Ни скрытых петель, ни рычага под пальцами не было.

Я открыла глаза и расфокусировала зрение, вглядываясь в изнанку пространства. На сером магическом фоне обои казались однородными, но чуть выше уровня груди виднелись четыре тусклых смазанных пятна. Остаточный эфирный след от чужих пальцев. Кто-то не столь давно нажимал на эти места.

Совместив свои пальцы с невидимыми отпечатками, я с силой надавила на шелк.

Внутри стены глухо лязгнул скрытый балансир. Часть кладки вместе с тяжелым гардеробом бесшумно подалась вперед, открывая черную пасть узкого лаза. Из проема пахнуло промозглым холодом, сырым гранитом и ледяной речной тиной.

— Глеб, вы остаетесь наверху, — сказала я. — Держите связь с дежурной частью и контролируйте дом.

Следователь Лихачев подошел ко мне, выставляя перед собой сканер с мерцающим эфирным кристаллом.

— Я спускаюсь с вами, Пепельная, — процедил он, недовольно глядя в темный провал. — Я обязан протоколировать любые следственные действия на территории замминистра. Вы не сделаете ни шагу без моего надзора.

Я окинула его беглым взглядом. Спорить было бессмысленно.

— Два шага за моей спиной, — ответила я. — В воду без команды не соваться. К стенам руками не прикасаться.

Натянув на правую руку латунный кастет, я перешагнула порог и ступила на скользкую гранитную плиту. Лихачев шагнул следом, раздраженно щелкнув фонарем. Луч разрезал сырой мрак каменной шахты.

Ступени уходили вглубь сырого гранитного колодца. Стены сочились холодной влагой с запахом болотной ржавчины и прелой тины.

На десятой ступени в грязи темнел одинокий кожаный ботинок Софьи. Тонкий ремешок был аккуратно расстегнут, а второй ботинок сиротливо стоял тремя ступенями ниже, у самого края воды. Дальше по влажному граниту тянулись отчетливые отпечатки босых ног: тонкие следы вминались в склизкий черный мох и намытую рекой тину.

Я присела на корточки, вглядываясь в следы.

— Следы слишком четкие, — я провела пальцем рядом с отпечатком. — Когда человека тащат силой, ноги оставляют длинные рваные борозды скольжения. Если жертва вырывается и пытается бежать — носок глубоко вспахивает грязь. Но Софья явно шла сама.

Рядом с отпечатками девчонки, у самого края ступени, отчетливо темнел тяжелый след армейского сапога. Второй такой же отпечаток разворачивался носком назад в сторону спальни.

— Тот, кто открыл ей дверь, заставил ее спуститься, — добавила я, поднимаясь. — Спустился с ней, проследил как она уходит и вернулся в дом.

Мы спустились до самого конца шахты. Сводчатая галерея уперлась в массивную чугунную решетку водосброса. Прутья были перерезаны. За проемом плескалась открытая вода Малой Невки.

На гранитном уступе осталась лужа воды и смазанное темное пятно. Я присела и растерла вязкую каплю между пальцами. Масло пахло бензином.

— Лодка, — произнес Лихачев, брезгливо заглядывая за решетку.

— Уверены? — я посмотрела на следователя.

— А на чем еще можно уйти по открытой реке в ноябре? — процедил он.

— Возможно, — я вытерла пальцы. — Но что если нас пытаются обмануть.

Луч фонаря выхватил небольшую деталь. На ржавом пруте срезанной решетки висел пучок сухой травы. Скрученные стебли полыни, перевязанные грубой бечевкой.

— Они хотят, чтобы мы искали на Обводном канале, — сказала я, разглядывая пучок.

Глеб замолчал, переводя взгляд с травы на темную воду.

— Откуда вы знаете? — спросил секретарь.

— Потому что я бы сделала точно так же, — я бросила траву в реку. — Нас ведут по ложному следу.

В этот момент черная вода у стены пошла крупными пузырями. Из маслянистой жижи, хрипя и захлебываясь, вынырнуло склизкое тело. На гранитный уступ выполз крупный береговик — дух стоков с плоской чешуйчатой мордой, длинными костлявыми лапами и кожистыми перепонками между когтей. Вдоль его хребта топорщились жабры. Тварь билась в конвульсиях, скребя когтями по камню. Вокруг ее шеи намертво въелись черные жгуты чужого заклятья. Кто-то силой поработил духа. Теперь же остатки ядовитой ловушки в воде буквально сжигали скованную нечисть заживо. Лихачев дернулся, выхватывая табельный пистолет. Щелкнул предохранитель.

— Отойдите, Пепельная! — рявкнул следователь, целясь твари прямо в плоскую морду. — Я прикончу эту дрянь, пока она не кинулась!

Я шагнула вперед, полностью загораживая собой бьющегося береговика.

— Только посмейте! — я жестко посмотрела прямо в серые глаза мага. — Он вам ничего не сделал!

— Я не собираюсь ждать, пока эта навья падаль очухается и вцепится нам в глотки! — процедил Лихачев, не опуская ствол. — Уйдите с линии огня! Я не двинулась с места. Достала из кармана латунный кастет.

Береговик за моей спиной зашипел, от дикой боли готовый броситься на что угодно. Я опустилась на одно колено рядом с ним.

Тварь хрипела, раздирая когтями гранитный уступ. Черный контур на ее шее пульсировал в такт судорогам. Я прищурилась, всматриваясь в структуру чужой магии. От удушающего ошейника во мрак уходила туго натянутая эфирная нить. Неизвестный хозяин все еще держал духа на поводке.

Перехватив нить и натянув до предела, я нанесла короткий рубящий удар ребром кастета прямо по привязи. Втертая в пазы латуни серебряная пыль вспыхнула ядовито-зеленым. Металл с треском перебил навий поводок. Ошейник на горле береговика, лишившись подпитки лопнул и осыпался в воду серым пеплом.

Тварь мгновенно обмякла. Жабры судорожно втянули воздух. Пустые белесые глаза очистились от морока и осмысленно сфокусировались на моем лице.

— Долг, — хрипло булькнул дух и с тяжелым плеском ушел на дно, бесследно растворяясь в мутной воде.

Следователь опустил пистолет, брезгливо отряхивая рукав шинели от грязных брызг.

— Развели зоопарк, — процедил он, пряча оружие в кобуру. — Идем наверх. Здесь больше не на что смотреть.

Мы поднялись обратно в спальню. Глеб ждал нас у распахнутой створки тайного хода.

— Ну? — секретарь шагнул нам навстречу. — Вы нашли что-то?

Лихачев отряхнул сапоги от пыли.

— Ваша наемница слишком заигралась в сыщика, Глеб Андреевич. Следователь достал служебный диктофон. — Никакого похищения не было, — отчеканил Лихачев, глядя на секретаря. — Девушка ушла сама. Наша «эксперт» лично подтвердила, что по ступеням Софья спускалась спокойным, ровным шагом. Внизу ее ждала лодка. Решетку водосброса спилили заранее. Это чистой воды спланированный побег.

— Девочку уводили под мороком, — возразила я. — На решетке специально оставили пучок полыни. Это явная обманка.

Лихачев снисходительно усмехнулся.

— Мои приборы не зафиксировали ни морока, ни вашей мифической отравы в воде. Зато я вижу неопровержимые факты. Избалованная министерская дочь решила поиграть в бунт. Оставила ложные следы тяжелым сапогом, сама открыла старый дренаж и сбежала с кем-то из уличных дружков.

Глеб нахмурился. Его пальцы крепко сжали край письменного стола.

— Вы собираетесь положить этот бред на стол господину Романову? — тихо спросил секретарь.

— Я положу на стол официальные факты, — жестко ответил Лихачев, продавливая своим авторитетом. — Следствие по статье «похищение» я закрываю. Нет смысла поднимать на уши город и портовую охрану. Ваша беглянка нагуляется по притонам, проест карманные деньги и сама вернется домой через пару дней.

Лихачев развернулся и направился к выходу из спальни, всем своим видом показывая, что осмотр окончен. Глеб проводил следователя тяжелым взглядом. По сжатым челюстям секретаря было ясно, что эту удобную ведомственную сказку он принимать не собирается.

— Тайный надзор умывает руки, Пепельная, — глухо произнес Глеб, когда шаги чиновника стихли в коридоре. — Завтра они официально свернут поисковые группы.

— Тем лучше, — я закинула рюкзак на плечо. — Я люблю работать одна.