Снег на улице заметно усилился. Я добралась до Смоленского кладбища глубокой ночью.

Сторожка пряталась в глубине старой части погоста. Я толкнула деревянную дверь и шагнула через порог. Внутри пахло махорочным дымом, сушеным зверобоем и сырой землей. За грубым сосновым столом сидел старик в засаленном овчинном тулупе. Одно его око скрывало бельмо от старого навьего ожога.

— Снова пустая пришла, Пепельная, — прохрипел смотритель Тихон, не поднимая головы от заточки заступа. — Чужой гарью от тебя разит за версту. Опять с министерскими путалась?

— Работа такая, — я сбросила рюкзак на лавку. — Весь инструмент сгорел. Мне нужен новый. Челюсть для поиска скрытого следа и десяток фаланг.

Старик отложил заступ и недовольно покачал головой.

— Свежих речных покойников просишь? Ты в своем уме, девка? Патрули надзора сейчас землю носом роют. А теневые гильдии взвинтили процент за молчание так, что раскапывать эфирные могилы себе дороже. Поймают меня жандармы с таким товаром, сразу в казематы отправят.

— Но ты ведь до сих пор не там, — я выложила на стол плотную пачку купюр из аванса Глеба. — Ты всегда умел договориться и с патрульными, и с гильдиями, и с местной нечистью. За это я и плачу. Здесь пятьдесят тысяч, хватит на любые риски.

Тихон сипло крякнул, оценивающе скользнул взглядом по деньгам и поднялся с табурета. Подойдя к массивному кованому сундуку в углу, он откинул крышку, достал холщовый мешок и бросил его на стол. Я развязала узел.

Внутри лежала целая нижняя челюсть утопленника, покрытая зеленоватым налетом, и десяток фаланг пальцев с сохранившимися сухожилиями.

— Держи, — проворчал старик, сгребая купюры в бездонный карман тулупа. — Только зря ты в это лезешь. Кто-то на юге каналов тянет силы из Нави, собирает крупный узел. Воду мутит.

Слова смотрителя лишь подтвердили мои подозрения. Тот, кто мастерски подчинил духа в особняке, работал с пугающим размахом.

Я аккуратно переложила ритуальные кости в рюкзак и затянула ремни.

— Спасибо за инструмент, Тихон.

Обратный путь через переулки Васильевского острова занял около получаса. Ледяной ветер прошивал косуху насквозь, швыряя в лицо колючую снежную крошку. Я шла сквозь метель, пряча онемевшую левую руку в карман, и раз за разом прокручивала в голове слова старого смотрителя. Масштаб чужой ворожбы пугал. Чтобы спуститься на городское дно и найти тех, кто баламутит речную изнанку, мне нужно было сначала подготовить новые кости и восстановить собственные силы.

Добравшись до своего старого дома, я поднялась по темной лестнице на седьмой этаж.

Я захлопнула дверь своей квартиры, задвинула нижний засов и прислонилась затылком к холодному дереву. Хорошо. В парадной стояла тишина, только мокрый снег за окном разбивался о стекло. Глаза закрылись сами собой. На пару минут я просто замерла в темной прихожей, позволяя себе выдохнуть и сбросить напряжение. Жить вдали от Двора означало постоянно держать спину ровно, притворяться несгибаемой. Останься я под защитой высоких министерских стен, мне бы не пришлось лазить по канализационным стокам и рисковать здоровьем ради куска хлеба. У меня были бы сытая жизнь, статус и шелковые платья.

Я резко открыла глаза и мотнула головой, отгоняя предательскую усталость. Золотая клетка всегда остается клеткой.

Отлепившись от двери я сделала шаг в комнату. В этот момент левую руку от запястья до самого локтя прострелило ледяной судорогой.

— Тьфу, залом на навью тропу! — сквозь стиснутые зубы выругалась я, сбросив рюкзак на пол, и стянув косуху.

Кожа уже побелела, наливаясь деревянной немотой. Ритуальные шрамы на костяшках вспыхнули тусклым серым тлением: наговор сдержал отраву и не пустил ее к сердцу сколько мог, но теперь мертвый холод брал свое, требуя расплаты за ворожбу.

Я прошла на тесную кухню и включила горячую воду. Достала из шкафчика жесткую щетку, намазала ядреной перцовой мазью и принялась с силой растирать руку.

Предплечье отозвалось стайкой острых мурашек, похожих на укусы десятка ос. Следом пришла режущая боль. От нее на глаза навернулись слезы, но это была правильная, оживляющая боль. Перечная мазь глубоко впиталась в расширенные поры, вытесняя могильную стылость агрессивным жаром. Сведенные мышцы дрогнули и начали расслабляться. Я опустила покрасневшую руку под струю горячей воды, смывая остатки мази. Сжала и разжала кулак. Пальцы сгибались неохотно, суставы неприятно покалывало, но внутри снова уверенно пульсировала горячая кровь. Очередной счет за работу был оплачен.