Июльское солнце в восемьдесят четвертом году припекало немилосердно. К полудню воздух над деревней становился густым, дрожащим от зноя, наполненным горьковатым духом пересохшей полыни, пылью проселочных дорог и сладким, медовым ароматом яблок. Листья на березах у нашего забора поникли, куры попрятались под раскидистые лопухи у завалинки, лениво разевая клювы, и даже наш старый цепной пес Буян забился в самую глубь конуры, вывалив розовый язык.

Мы с Семёном и Алёшкой только-только сошли с попутного молоковоза у околицы. Сегодняшний день выдался на редкость удачным: у проходной тракторного завода наши бумажные кульки с хрустящей картошкой и тарелочки с пряной острой морковью разошлись за неполный час. В холщовом мешочке, надежно спрятанном на груди под кофтой, приятно грели душу сорок два рубля, неслыханные для колхозника деньги за одно-то утро.

Алёшка шагал впереди, легко неся на широком плече пустые плетеные корзины. Лицо его, обычно виноватое и хмурое, сейчас сияло. С тех пор как мы объявили о сватовстве к Насте, парень словно на вершок вырос. Расправились плечи, взгляд стал ясным, открытым.

— Маманя, батя, — негромко проговорил он, придерживая калитку, чтобы пропустить нас во двор. — Вы в избу ступайте, отдохните с дороги. Я сейчас ведра сполосну, колодезной студеной воды натаскаю, чугуны песком отмою. А потом картошки на завтра начищу, ведра два осилю до заката. Мне не в тягость, вы не беспокойтесь.

У меня от его слов сладкой болью отозвалось в груди. В прошлой-то жизни мы его покорность за должное принимали, считали: раз не жалуется — значит, так и надо, пусть горбатится. А парень просто тепла родительского искал. Семён молча подошел к сыну, опустил свою тяжелую, заскорузлую ладонь ему на затылок, слегка прижал:

— Вместе почистим, сынок. Не надрывайся. Ты у нас теперь жених, негоже к невесте с черными от земли пальцами ходить.

Алёшка смущенно зарделся до самых корней русых волос и заторопился к сараю.

Но благостной тишине на нашем дворе суждено было продлиться ровно три минуты.

Не успели мы с мужем ступить на крыльцо, как дверь летней кухни с грохотом распахнулась. Оттуда, чуть не сбив с петель дощатый косяк, вылетела Валька.

Вид у старшей снохи был взбешенный, растрепанный и пугающий. На ней был надет светлый ситцевый халатик в мелкий василек — застиранный, без двух пуговиц на вороте, рыжие жидкие кудри торчали в разные стороны, а маленькие водянистые глаза горели ядовитой бабьей злобой. Следом за ней, ссутулившись и волоча ноги в стоптанных шлепанцах, виновато семенил Гришка.

— Явились, благодетели! — завизжала Валька еще от порога кухни, да так противно, что сороки на березе брызнули в стороны. — Городские торговцы пожаловали! Ну поглядите на них, люди добрые! Карманы деньгами набили, а родного сына в собачий угол с голой задницей выставили!

Я медленно повернулась к ней, аккуратно развязала под подбородком ситцевый платок, стряхнула с него дорожную пыль и посмотрела на сноху в упор. Внутри меня не шевельнулось ни капли жалости. Передо мной стояла девка, которая через сорок лет выйдет на крыльцо каменного особняка, брезгливо сморщит намазанное рыло и назовет мое заледеневшее мертвое тело снеговиком.

— Ты чего пасть разинула на чужом подворье, сорока? — ровным, ледяным голосом осадила я ее. — Иль овод тебя укусил? Ступай в кухню, пока цела.

— Не заткнешь меня теперь, Степановна! — задохнулась от ярости сноха, наступая и упирая руки в бока. — Вся деревня с утра гудит! Бабы у сельпо проходу мне не дают, пальцами тычут, смеются за спиной! Это правда, что вы вчера у Ковалевых сватали Наську-нищенку?! Правда, что вы шестьсот рублей выкупа пообещали, цветной «Рубин» и холодильник «Минск» из города тащить собрались?!

Гришка подошел следом, нервно дергая шеей, и заныл, заглядывая отцу в глаза:

— Батя... ну как же так выходит? Мне, старшему сыну, вы на свадьбу еле двести рублей наскребли, у соседей перехватывали, а Алёшке всё самое лучшее?! Да откуда у вас такие деньжищи взялись?! Вы что, от нас деньги в кубышку прятали все эти годы?!

Семён даже бровью не повел. Он неторопливо достал из кармана пачку папирос, чиркнул спичкой, выпустил в горячий воздух сизую струю едкого дыма и тяжело уронил:

— Не твоего ума дело, Григорий. Что мы своим горбом заработали, то сыну и отдадим. Алёшка этот хлеб заслужил. Каждую копейку потом и мозолями полил.

— А я, значит, не заслужила?! — взвизгнула Валька, брызгая слюной мне прямо в лицо. — Я законная жена старшего сына! Я первой невесткой в этот дом вошла! Вы мне разницу вернуть обязаны! Четыреста рублей чистыми на бочку и гарнитур мебельный польский из райцентра! Иначе я терпеть это не стану!

— А не жирно ли тебе будет? — я скрестила руки на груди и усмехнулась. — Четыреста рублей ей вынь да положь. Ты за этот год хоть одну грядку прополола? Хоть раз к корове подошла? Ты только и знала, что из моего погреба сало да тушенку тягать и тайком матери в Любимовку баулы сплавлять! Настя в дом войдет и хозяйкой станет. А ты как была сорняком перекати-поле, так им и останешься.

Валька побагровела, задохнулась злобой, и только рот и открывала, словно рыба, выброшенная на сухой песок. Но в глазах ее вдруг мелькнул знакомый мне подлый, вороватый огонек. Она поняла, что криком меня не пронять, и решила пустить в ход свой главный, безотказный козырь.

Она вдруг шумно охнула, картинно схватилась обеими руками за низ живота, подогнула колени и тихонько завыла, прислоняясь спиной к резному столбику крыльца:

— Ой... ой, плохо мне... В глазах темнеет... Гриша! Гришенька, держи меня, упаду сейчас!

Гришка перепугался до полусмерти. Он кинулся к ней, обхватил за плечи, забормотал, бледнея:

— Валюша, милая! Что с тобой?! Мама, батя, да побойтесь вы бога! Она же в положении! Она же вам первого внука под сердцем носит, наследника Дубовых! Если с ребенком что станется, я на себя руки наложу!

Валька, почуяв, как задрожал муж, закатила глаза и принялась выдавливать из себя слезы:

— Со свету сживают нас, Гришенька... обижают... Ребеночка сгубить хотят... Либо вы, Клавдия Степановна, прямо сейчас отдаете нам деньги на обзаведение и клянетесь Наське лишнего рубля не давать, либо я сию минуту живот себе холстиной перетяну! Не будет вам внука! Захлебнетесь своим золотом!

Алёшка, стоявший у корыта, испуганно замер. Вода плескалась из ведра на его штаны, а в глазах стояла немая детская вина. Он уже шагнул вперед, готовый, как всегда, всё отдать, лишь бы не быть причиной беды:

— Мам... пап... Да если из-за меня... Не надо мне холодильника... Мы с Настей и так перебьемся...

— Молчать! — мой голос хлестнул по двору, как сыромятный кнут.

Алёшка вздрогнул и застыл.

Я сделала два неспешных шага вперед и подошла к рыдающей снохе вплотную. Полуденное солнце стояло в зените, безжалостно заливая двор ярким, резким светом. И тут мой цепкий материнский глаз, знающий женское тело до мельчайших подробностей, заметил то, что в панике не видел ослепленный Гришка.

Сзади, чуть пониже пояса, на светлой васильковой ткани Валькиного халата отчетливо темнело свежее, расплывшееся бурое пятно.