Не без любопытства слежу за скандалом, разыгрывающимся в видео-пространстве. Сеть живет скандалами, но, когда стенка на стенку ходят не драчливые представители шоу-бизнеса, а вовсе даже гуманитарии-филологи – читай интеллигенты – это, согласимся, не столь банально.

Без имен мы обойдемся, ибо дело не в них. Лбами столкнулись две школы: постсоветская квазиправая и левые миллениалы.
В атаку, причем, пошли последние. Эдакая молодежь из старых  горских легенд, норовящая скинуть отжившее поколение в пропасть, дабы завладеть большими ресурсами.  Отменно неприятный пожилой авторитет, каждой своей лекцией невольно заставляющий вспомнить о том, что снобизм – это вообще-то не элитарность, а sine nobilitate, наделал в своих лекциях кучу ошибок. Ну а дальше резвые щенки принялись радостно трепать шлёпанец.

Да, совершенно верно. Ни одна сторона не вызвала у вашей покорной слуги симпатии. Постараюсь объяснить причины.
Почему я называю первую сторону квазиправой? Если это культурный консерватизм, то весьма советский. Именно советская интеллигенция поставила на опустевшую божницу «всю классику». Без оглядки на то, что, к примеру, А.Герцен и граф А.К.Толстой – это немножечко разная система ценностей. В интерпретации имярека проистекла какая-то квинтэссенция мировоззрения данной страты: классика – это абсолютный авторитет, а современная литература вся … (тут было произнесено слово
совершенно непрофессорское).

Полное непонимание того, что классика не родилась классикой, что ее сумму определяли живые люди – читатели позапрошлого
века. И что они, о ужас, могли в чем-то ошибаться. Что хорошо бы не ошибиться нам, здесь и сейчас, определяя классику грядущих столетий.

 На фоне убеленного старца, очень вошедшего в роль единственного хранителя сокровищ, основной его оппонент выглядит скорее
симпатично: не сноб и отменный эрудит. Но в его речи вскользь проскочило имя писателя Сорокина. А это, между тем, скверный звоночек. Допускаю мастеровитость упомянутого, но простодушно не могу понять, кто способен читать это без отвращения.  Вспоминаю невольно реакцию
моего отца, когда тусовка 90-х праздновала первый туземный Букер. Неизъяснимые строки в жанре «люблю я мух толчёных» прозвучали с телевизионного экрана. Так вот мой вообще-то очень храбрый отец – он побледнел.

Внутри энтропических процессов можно вполне увлеченно резвиться. Почти любую идейную и культурную деградацию (взять хоть
религиозный модернизм) начинают интеллектуалы. Они на прекрасной латыни беседуют меж собой о том, что зачем нужны сакральные языки, надо служить проще, на национальных языках. А следующее за ними поколение – священники, которые может и хотели бы по латыни, да не могут.  Пример от литературоведения далекий, но алгоритмы-то везде схожи.

Но, корректности ради, из одного мелькнувшего Сорокина я постаралась не делать выводов. И дальше замелькало ожидаемое. Лейтенант Шмидт – совершал подвиг. (Тут комментировать – только портить). Пастернак лучше всех в ХХ веке. Мамардашвили (раскрученный советской гуманитарной интеллигенцией в приступе неизъяснимой любви ко всему грузинскому)
 – явление в философии.

Тут мне и сделалось ясным: эта молодь – они тоже советские, наследники творческих интеллигентов,  только других. Наследники не обобщенного
Кожинова, а обобщенного Окуджавы. Тут и Шмидт (следом за декабристами) хорош, ибо «против государства», любого, лишь бы в своей стране, и у Пастернака трагедия умирания в своей постели на даче в Переделкине, и ещё – обсценная лексика как особый шик. Это я уже о другой противнице убеленного мэтра, тоже вполне симпатичной миллениалке, живущей в прекрасном далеке. Умная и вполне яркая
молодая женщина, но слушать невозможно, ибо этими самыми словами она да, «не ругается, а разговаривает».  В пылу обличений неприятного старца эта особа увлеченно рассуждает о том, что ретирадная тема в искусстве – это не так уж однозначно, это много сложнее, чем может показаться обывателям (нам).

 Поэтому вывод слишком даже прост: в этой батрахомиомахии своей стороны для нас нет. Не слишком оно ещё здорово, наше культурное пространство.