ЧАНДУ. Глава 30: Лишь одна награда
Кристофер встал, Джей схватил его за запястья и уставился в глаза пристальным, немигающим взглядом сирены.
—Ты сам спросил. Я сказал!
Хейл смерил его взглядом, всего, стоящего на коленях на их общей постели, едва прикрытого простыней. Ни следа жеманства, ни единой ноты робкого кокетства или медового соблазна. Ничего, один лишь хищный, неприкрытый Джей, такой, какой он есть. И именно за это дивное чувство, видеть его таким, настоящим, неспрятанным, открытым, едва заметно задыхающимся от страха перед своим истинным обнажением, Кристофер продал себя Дьяволу в очередной раз. Слишком хорошо было коснуться истинного Джея. В сотни раз прекраснее, чем все, что он успел явить своим неограниченным талантом.
Кристофер не сдержал улыбки, губы его дрогнули, он тронул гладкую скулу, провел по впалой щеке, мазнул кончиками пальцев по губам сирены. Истинная сирена, настоящая, живая, во плоти, молча глядящая на него, не заводящая свою губительную песню... только растревоженно чуть слышно дышит, выжидая, спрятаться ей снова под слоями морской пены, или разрешить себе дышать, не облачаясь мучительно в женскую кожу, не перетягивая себе кости.
Капитан еще чуть задержался, любуясь моментом истинного откровения. Ему даже не надо было принимать тяжелого решения. Его за него приняло его зашитое нитями шелковых волос сердце. Он кивнул и вышел.
Джей за его спиной тяжело, мучительно выдохнул. И Кристофер очень-очень высоко оценил, что Джей не стал скрывать и это, ждать, пока закроется дверь и Кристофер его не услышит. Он показал, как тяжко ему было вынашивать этот разговор, эту чудовищную просьбу. Прикрывая за собой дверь спальни, Кристофер видел, как Джей стек на бок, прикрываясь простыней и обнял свои острые колени. Сама жизнь давалась ему невероятно тяжело... И Кристофер не стал с ним спорить, выяснять и переубеждать.
Он вошел в свой темный кабинет и в тусклом свете грозовых отблесков от панорамного окна, открыл ящик стола. Вынул пачку чистых бланков, с капитанской печатью для таможни. Да, он не выходил пока что в море, но ему и здес обязанностей хватало. Капитан - это во многом, бесконечные бумажки. Он отсчитал штук пять, остальные спрятал обратно. Пусть сперва попробует, ему пока что хватит! Незачем сразу так баловать.
Он открыл чернильницу, взял перо. Ему не хватало света, но ему и смотреть было не надо, он наощупь знал, куда поставить подпись. Размашисто намахав первую, Кристофер отложил бумагу просыхать. Взялся за вторую. Что ж, теперь уже не важно — опиум так опиум, всего-то плюс одно тяжелое преступление! Содомии по уши хватало, от петли их уже ничего не избавит, ну а Джей, коль капитан не согласится на его чудовищную авантюру, все равно же извернется скользкой русалкой! Хейл не сможет ему помешать, остановить, переубедить. И если уж они поклялись перед Богом дойти до Страшного суда рука об руку, и Бог все слышал, значит, клятву надо исполнять. Куда «миз Кэптан», туда и сам кэптан, все логично.
Он подписывал бумагу за бумагой с легкой душой и свободным сердцем. Ему было как-то даже все равно. Еще одно преступление. Оно ничего не изменит.
Страшило только, справится ли Джей. Понимает ли он вообще, во что ввязался? Но Кристофер безвозвратно, полностью ему доверял. Джей сыграл невинную сирену со всей командой «Эсперансы». Джей сломил волю самого капитана. Джей убедил Резидента в своем непорочном девичестве. Он же выстоял немало светских раутов, и никто, ни единая надушенная сплетница придирчивым взглядом даже вблизи, подавая чашку чаю, не углядела ни единого изъяна в облике прекрасной «миссис Хейл». Джей справится и с контрабандой. А если нет...
— Если нет, дамы и господа, помянем мистера и миссис Хейл, они были прекрасной парой! - со вздохом, проговорил Кристофер, и медленно, торжественно опустил перо на подставку.
За его спиной тихо прошуршала дверь. Он замер, сладкие мурашки пробежали по коже. Запах горького шоколада и морского ветра, те самые, что лишили его разума в порту Кептаун... Кристофер прикрыл глаза. Мягкое тепло коснулось его затылка, Джей осторожно обошел его и колени Хейла согрела приятная тяжесть. Джей обнял его за шею и Кристофер, открывая глаз, слышал шелест бумаги. Джей перебирал и складывал в ровную стопку свои ключи от дверей, ведущих в геенну огненную. Эти бумаги были нужны Джею, чтобы беспрепятственно ввозить в порт баркасы с контрабандным индийским опиумом и китайским оружием в обход королевских налогов и губернаторского надзора. Капитанская печать Хейла делала любой грязный груз неприкосновенным для береговой охраны.
Он вдохнул, чтобы что-то сказать, но Кристофер открыл глаза и вынул стопку документов из его рук, положил на стол. Джей тревожно проследил за ними взглядом, а капитан приник к его шее, исступленно и слепо целуя багровые синяки, которые сам же и оставил. На вкус они были как кровь, дорогая помада и самый страшный, самый сладостный грех в его жизни, от которого уже невозможно было исцелиться.
Но, увы, он слишком хорошо знал цену преступлениям. Кристофер Хейл не был глупым, ослепленным юнцом, чей разум можно было намертво затуманить красивым лицом и притворной покорностью. Он был зрелым мужчиной, суровым капитаном, который годами вершил правосудие в открытом море по беспощадным законам Британской империи. Он не раз видел и сам лично подписывал смертные приговоры. Хейл знал, как пахнет порох, как с глухим, коротким треском хрустят шейные позвонки на портовой виселице и как выглядит человеческое тело перед тем, как отправиться на дно океана в холщовом мешке с пушечным ядром в ногах.
Этот контраст между изысканным, темным безумием плоти и ледяной, трезвой памятью старого солдата возводил на недосягаемую, мучительную высоту. Именно это знание превращало его покаяние в изощренную, осознанную пытку. Кристофер не просто вымаливал прощение — он исступленно целовал улики собственного падения. Кожа Джея под его губами была горячей, влажной от ночной душной страсти, пахнущей тем самым портовым шоколадом, мускусом и тонким, едва уловимым металлическим привкусом гематом и капитан заново пережил судорогу ночного экстаза, мгновенно смешавшуюся с хинной тошнотой. Поцелуи отдавали железом и какао — концентрированный, чистый яд. Это был вкус его преданной чести, его растоптанного, запятнанного мундира, вкус преданного имени его покойной жены, чья память сейчас безмолвно, но оглушительно кричала в углах кабинета. Это было сладостно до дрожи в суставах, но сладость эта отдавала смертью.
Над ним, в свете молний за окном, уже отчетливо проступала тень эшафота. Джей благодушно позволял себя целовать. Его тонкие пальцы ласково запутались в жестких волосах капитана, подбородок был кротко приподнят, а на пухлых губах играла улыбка святого мученика. Он грудно, тихо вздыхал, словно отпускающий грешника ангел.
Но Кристофер, глядя на него снизу вверх сквозь этот дурманящий шоколадный туман, слишком ясно видел изнанку. Разум, не полностью выжженный страстью, подсовывал ему страшные, детальные картины из прошлого. Пять лет назад в Портсмуте он сам подписал приговор трем контрабандистам. Капитан до сих пор помнил, как синели их лица в петлях, как безвольно качались их тела под сырым ветром с Ла-Манша. На «Эсперансе» и до нее он лично судил каторжников, помнил холодный блеск кандалов, читал королевские манифесты и отправлял людей в тюрьмы за подделку документов.
Законы империи были высечены на лезвиях гильотин, и теперь такое лезвие медленно, сокрушительно опускалось на его собственную шею. Хейл слишком хорошо знал: за то, что творил Джей — за контрабанду опиума, подлог личности и жестокое убийство служанки в саду — по закону Ост-Индской компании полагалась только одна награда.
И самое страшное — Кристофер понимал, что за укрытие преступника, за подписи на чистых таможенных бланках, за соучастие в криминальной сети его, безупречного капитана Хейла, ждет точно такая же виселица. На соседнем столбе. Ровно бок о бок. Их не спасет ни статус, ни былая слава, ни дружба с губернатором, если эта грандиозная, чудовищная мистификация вскроется.
— Если б нас можно было повесить дважды, они б так и сделали, — хрипло пробормотал он, стягивая простыню с плеч Джея. Тот мрачно хмыкнул:
— Да мы уже опоздали, мой капитан... и на виселицу тоже!
Он невесело, низко рассмеялся и смех его перешел в стон.
—Что? — чуть отстранившись и рассматривая его шальное лицо, пьяный от красоты и привкуса металла на губах, спросил Хейл.
—Ты! — коротко ответил Джей, и простыня совсем сползла с него, скользнула на пол.
— А... — собрался сказать что-то еще Кристофер, но Джей запретил ему даже слово своим поцелуем. Кристофер согласился примолкнуть, все равно уже забыл, что собирался спрашивать. Одуряющий аромат заполнил разум, сладкая слюна Джея все еще отдавала вином. И Кристофер пьянел от него сильнее, чем от неразбавленного рома.
— Как же страшно, — бормотал он хмельным голосом, язык его неважно слушался, пока Джей стягивал с него рубашку, — как же сильно я тебя люблю.. Джей...
Джей приостановился, заглянув ему в глаза, будто изучая на честность. Серая окенская вода в его глазах затуманилась, ресницы задрожали, он облизал свои пухлые губы и вдруг змеино-аккуратно перетек на пол, лишь волосы мазнули прохладным шелком по груди и животу капитана. Джей встал на колени и склонился, спрятав лицо за волосами, ловко раскрывая застежки на ремне капитана. Кристофер втянул сквозь зубы воздух, сражаясь с невообразимым желанием. Но ему важно, очень важно было это сказать:
— Джей, если ты из благодарности или для примирения, не...
Тонкие, горячие пальцы прикрыли ему рот. Джей поднял лицо, в его глазах Кристофер увидел пьяную тьму и мгновенно, с бешеной радостью согласился ее принять. Джей снова облизал свои пухлые губы и склонился ниже...
Пальцы капитана смяли черный шелк, он как в самом прекрасном бреду смотрел на то, что творит безумная, бесстыдная сирена, и как этот рот, эа порочная мечта трех сотен человек с фрегата, грязный сон половины офицерского состава султаната Саравак, выполняет эти мечты прямо сейчас, с ним, с Кристофером Хейлом... Он запрокинул голову и застонал, мучительно-сладко, от самого своего нутра, утопая в изощренной, но такой искренней ласке!
— Джееей... — пролилось из его горла, долгим, до болезненного сладким звуком.
— Да, мой капитан, — с теплой, ласкающей похотью проговорил Джей, отпуская его на секунду, и вернулся к своему нечеловечески, запредельно прекрасному занятию.
До утра Кристофер так и не смог уснуть. Он остался сидеть в кресле у окна, хмурый, неподвижный, словно прикованный к месту диким, суеверным страхом: ему казалось, что стоит ему переступить порог, закрыть за собой дверь — и Джей растворится. Выпрыгнет в окно, исчезнет в густых джунглях или уплывет на первом же чужом корабле, стоявшем на рейде Кучинга, оставив капитана наедине с мертвой служанкой и ворохом подписанных бланков.
Хейл молча, тяжело наблюдал за тем, как Джей одевается. В утреннем свете, прорезавшем духоту комнаты, это зрелище казалось изощренным представлением. Джей поднял тяжелые юбки и поставил длинную ногу на край стола. Он обнял колено и с кислым лицом покачался вперед-назад.
— Что? — бросил он неглядя на пристальный взгляд Кристофера. — Думаешь, то, как ты меня гнешь, это от природы?
— Думаю, — хрипло пробормотал капитан, чувствуя, как во рту копится жар стыда. — Да никак особо я тебя не гну...
— М, — ответил Джей, поменял ноги, одну вернув на пол па вторую поставив на стол и глянул на него с ехидной улыбкой. — Тем более, если это «ничего особенного», надо быть готовым!
Кристофер поспешно отвернулся, пряча взгляд. У этого создания хоть капелька морали уцелела? Он прижал к губам кулак, пытаясь остановить предательскую улыбку, что незвано расползалась по лицу, а по скулам разливался жар того прекраснодейства, что Джей даровал ночью...
Он поглядывал то в окно, то на недоодетую сирену. Кристофера подмывало попросить пока не одеваться, но... нет, он просто бы не вынес продожения. Бессонная ночь была слишком хороша, в нем не осталось сил даже на желание, не то, что на его воплощение. Кристофер попытался сосредоточиться, наблюдая, что и как Джей делает. Капризное колониальное платье с его сложной архитектурой — тяжелыми корсетами, кринолинами, бесчисленными нижними юбками и мудреной шнуровкой выглядело таким же сложным, как в первый раз разложить на столе генеральный план устройства судна. В двенадцать лет, когда другие мальчишки еще играли в саду, Кристофера уже поставили перед развернутым на столе планшетом с чертежами фрегата. Это была карта его будущего мира: каждая линия обозначала шпангоут, каждый изгиб — изгиб мачты, которую ему предстояло чувствовать так же хорошо, как свое собственное тело. Он уже знал, что палуба — это место, где он проведет всю свою жизнь. Значит, и Джей должен был начинать изучение жутких механизмов... примерно тогда же? Романтический флёр мгновенно изгнало тяжелой, леденящей догадкой. Будущий морской офицер обычно поступает на службу в качестве мичмана, «морского ученика» в возрасте двенадцати – четырнадцати лет. К моменту, когда он становится полноценным лейтенантом, чертежи уже не бумага, а «архитектура власти». Он знает, где именно находится крюйт-камера, сколько людей нужно на каждый парус и как распределяется нагрузка на корпус при шторме. Обучение было жестоким, быстрым и практическим — именно поэтому Кристофер, прошедший через такую школу, так одержим контролем и порядком сейчас, на суше. Для него мир — это большой корабль, который нужно крепко держать, иначе он пойдет ко дну. И вот так же держит себя Джей. И вот за этим же владеет хитрыми системами крючков и шнуровок, кистей и пудры. Весь этот ворох барахла — не тряпки и не крычки, а его броня. Тонкие, но упрямо мужские бедра, сухой рельеф развернутых плеч, полное отсутствие женской груди — любая горничная раскусила бы этот обман в первое же утро. Поэтому Джей превратил процедуру одевания в строго охраняемый, почти священный ритуал, куда не допускалась ни одна живая душа, кроме его соучастника-капитана.
Кристофер смотрел на его филигранную ловкость и чувствовал, как к горлу подступает знакомая горечь. Его великолепный Джей был гениален во всем, за что бы ни брался, даже в таком сугубо женском искусстве. Он научился в одиночку, без посторонней помощи делать то, для чего благородным дамам из высшего общества требовались как минимум две расторопные служанки.
Джей стоял спиной к Кристоферу, и его тонкие пальцы работали с хирургической точностью. Он умудрялся сам, закинув руки за спину, туго затягивать шнуровку жесткого корсета, ловко и быстро перекидывая длинные ленты через металлические крюки. Одним плавным движением он расправлял складки тяжелой юбки, а затем, повернувшись к зеркалу, принимался укладывать свои роскошные шелковые волосы. Он закалывал их так искусно и уверенно, будто над его прической пару часов колдовал лучший парикмахер Лондона. Каждая шпилька, вонзавшаяся в пряди, каждый узел ленты затягивали петлю на шее Кристофера все туже. На его глазах безжалостный юнга, чье горло еще хранило багровые следы ночной ярости, дюйм за дюймом исчезал, прячась внутри шелка и кружев. Вместо него из облака лавандовой пудры рождалась безупречная, набожная и недосягаемая Джейн Хейл — идеальное чудовище. Обучение будущих офицеров проходило непосредственно на борту. Мичман обязан был знать наизусть устройство рангоута, такелажа и конструкцию корпуса фрегата, чтобы эффективно отдавать команды матросам и управлять ими в бою. А где проходило обучение...
Кристофер тяжело покачал головой, силясь отогнать наваждение и не давить на бедного Джея своими тяжкими догадками а его прошлом, поднялся с кресла и подошел к нему со спины. На мгновение задержавшись, он зарылся лицом в свежеуложенные, пахнущие лавандой шелковые волосы и поцеловал Джейн в затылок. Его ладони легли на скрытые под корсетом плечи, улавливая под пальцами едва заметную, мелкую дрожь — то ли отголосок ночного колдовства, то ли внутренний трепет хищника перед выходом на охоту.
Джей посмотрел на него через отражение, с кроткой девичьей улыбкой. Леди Джейн в зеркале выглядела безупречно. Образ набожной, хрупкой супруги капитана был завершен, оставалась лишь одна крошечная, но самая важная деталь. Бархатка. «Острая жемчужина» на тонкой шее Джея оставалась его главным уязвимым местом, его несмываемым анатомическим клеймом мужчины. И то, как искусно он прятал это клеймо, превращалось в отдельный, невероятно эротичный и зловещий символ их тайного союза.
В душном, плавящемся от зноя климате Борнео, где английские колонисты изнывали от малейшего клочка лишней ткани, «стыдливая набожность» миссис Хейл снова находила безупречное оправдание. Для колониального общества закрытые шелковые воротники «их милой Джейн» под самое горло и глухие, чопорные платья даже в сорокоградусную жару казались верхом приличия и целомудрия. Жены офицеров на кулуарных раутах лишь восхищенно вздыхали: «Она скорее умрет от теплового удара, чем обнажит перед мужчинами хотя бы дюйм своей безупречной кожи. Какая чистота!»
Конечно, умрет, непременно умрет, с гарантией и вместе со своим строгим, уважаемым супругом, язвительно добавлял про себя Хейл.
Джей взял со столика узкую ленту черного бархата. Он приподнял подбородок, подставляя зеркалу шею, на которой под слоем пудры все еще угадывались багровые отпечатки капитанских пальцев. Двумя быстрыми, точными движениями он обернул ленту вокруг горла, туго затягивая ее сзади. Эта бархатка ложилась на его шею одновременно как камуфляж и как изящная удавка, скрывая и мужской кадык, и следы недавнего насилия. Джей завязал аккуратный бант, и черная полоса окончательно разделила его жизнь на «до» и «после». Он посмотрел на Кристофера через зеркальную гладь — из-под бархатной ленты теперь выглядывала лишь безукоризненная, святая миссис, готовая выйти к констеблю, к слугам, к судьям. И никто в этом особняке, кроме самого Хейла, не знал, что эта изящная черная лента сдерживает дыхание дьявола.
чанду