Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

Яблонев цвет. Глава 9: Как раз последнюю жену доел


Андрий шел по залитой солнцем улице, но видел лишь тени. Одарка, небось, уже извелась вся, поглядывая на дорогу. Он чувствовал, как внутри него просыпается зов Железного Пика, требующий новых жертв для его маленького ада. Он был теперь сам себе законом, и никакое крестное знамение не могло остановить его.
Андрий умыл лицо холодной водой, с горьким удовольствием ощущая пальцами колкую, жесткую щетину. Эта колючая поросль на подбородке и щеках была для него единственным осязаемым доказательством того, что под кожей еще теплится подобие жизни. Как приятно было чувствовать эти признаки мужчины, эту грубую мужскую породу, которая снаружи делала его неотличимым от тех, кто еще ходит под Богом.
Он долго разглядывал свое отражение в неверной глади кадки. Красив, подлец. Лицо чистое, иконное, а за ним — пустота, выжженная до самого дна. Пусть хоть личина светит, раз уж больше ничего в нем не осталось от прежнего Андрийко. От того парня, что умел радоваться солнцу, осталось только имя да эта красивая, обманчивая оболочка.
Все остальное — нутро, сердце, самая суть — давно превратилось в прах под сапогами стригоев. Он был как тот самый гроб Мариуцы: снаружи обит атласом, а внутри — только тлен и эхо хриплого грязного смеха со «свадьбы».
— Хорошая харя, — прошептал он, вытирая лицо жестким полотном. — Самое то, чтобы Одарку в овраг заманить.
Ему нравилось это притворство. Нравилось знать, что никто в селе не видит за этой мужской статью того урода, которым он стал в поганой дыре. Он надевал свое тело, как нарядный кафтан, готовясь к вечернему выходу.
В голове снова зазвучал голос Градана, тихий, вкрадчивый: «Вот этот хорош! Глянь, какой, ух, ресницы-то! Va fi о fată dulce!» (*Сладкая девчонка выйдет). И языком поцокал так... змеиным своим, раздвоенным. Длинные пальцы впились в подбородок, острые черные когти царапнули. Слизал каплю крови с когтя, и глазами изумрудными, раскосыми пристально глядел так, что кровь сворачивалась в венах от ужаса. Домнул любил красивых слуг. Красота — это ведь тоже оружие, им удобнее вскрывать людские души, прежде чем впиться в горло.
Андрий встряхнулся сгоняя морок, и леденящее ощущение руки Дракона на своих волосах, что трепали их, со смешочком таким, хитрым, лукавым, будто жестокий, безалаберный дитенок кукле, вот-вот голову оторвет, за забор бросит...
Он судорожно вздохнул, потер лицо, расправил плечи и вышел на порог, щурясь на закатное солнце. Личина была готова. Теперь оставалось дождаться, когда сумерки окончательно сотрут границы меж мирами света и тьмы.
Андрий сел на пороге, вытянув длинные ноги, и смотрел с прищуром на отгорающее, багровое солнце. Он не шевелился. Еленка, затаив дыхание, наблюдала за ним из угла двора: ее охватил мертвенный ужас, когда она заметила, что муж даже не моргает. Глаза его были сухими, неподвижными, точно у чертовой куклы, сделанной безумным мастером. В этом взгляде, устремленном на закат, не было ничего человеческого — так смотрят твари, выжидающие свою добычу впотьмах.
Еленка до боли сжимала тяжелый, полный подойник. Парное молоко, пахнущее травой и теплом, казалось ей сейчас непозволительной, живой роскошью в этом зачумленном доме. Она долго не могла решиться просто пройти мимо мужа, войти в избу — ноги не слушались. Пряталась в душном, темном хлеву, прижимаясь лбом к холодному боку коровы и молясь, чтобы он ушел.
Когда она все же набралась духу и сделала шаг к порогу, Андрий медленно повернул к ней свою «иконную» голову. Не говоря ни слова, он тяжело, с презрением сплюнул прямо в белую пену молока. Встал, выпрямляясь во весь свой немалый рост, и страшно, хищно зыркнул на нее из-под густых бровей — так, что у несчастной бабы подкосились колени. Развернувшись, он пошел со двора прочь, направляясь туда, где за огородами уже густели майские сумерки. туда, где его ждала Одарка.
Еленка, ведомая остатками прежней, отчаянной любви и бабьей долей, бросила ведро и побежала за ним до самой калитки.
— Куда ты, Андрий?! Куда же ты на ночь глядя?! — загалдела она, срываясь на вой. Он даже не обернулся. Его широкая спина быстро растворялась в сизом мареве наступающей ночи, будто он возвращался туда, откуда пришел таким, зверским, поломанным.
Ее руки бессильно повисли вдоль тела. Опустив взгляд на пролитое у порога молоко, Еленка обомлела: оно потемнело, свернулось и скисло аж до густого, смердящего творога прямо у нее на глазах, тронутое тем горьким мраком, что теперь источал ее муж. Баба медленно, дрожащей рукой перекрестилась на пустую дорогу и тихо, безнадежно заплакала в грязный рукав рубахи, понимая, что ее Андриюшко уже не вымолить никакими слезами.
Андрий остановился у раскидистого куста сирени, скрывавшего его от первых звезд. Неторопливо, с расчетливой вальяжностью он пригладил ладонью густые волосы, но одну прядь намеренно оставил вольно свисать у самого лица, оттеняя белизну лба и хищный разлет бровей. Он знал эту науку назубок еще с прошлых времен: девкам такая небрежность пуще всяких речей ум туманит.
Одарка, разумеется, ждала. Она стояла у покосившегося плетня за огородами, то и дело поправляя на груди бусы и кусая губы, чтобы казались ярче.
Но Андрий не бросился к ней, как сделал бы голодный зверь, или дорвавшийся до девичьей ласки шалый не стріляний горобець. Нет, ему нужно было изображать истомленного парня, который сохнет не от жгучего кровяного голода, а от тайной, робкой любви. Чтобы она сама, дуреха, додумала то, чего в его выжженном нутре и в помине не было.
Он подошел тихо, почти бесшумно, остановившись в шаге от нее — так, чтобы она почуяла его, но не испугалась мертвенного холода, что веял от его кафтана.
— Пришла-таки... — тихо, чуть слышно выдохнул он, и в этом вздохе Одарке почудилось робкое восхищение.
Он уставился на нее своим затуманенным взглядом. Смотрел долго, неотрывно, будто боялся спугнуть видение, но стоило ей вскинуть на него свои карие глазища, как Андрий смущенно, по-мальчишески отвел глаза в сторону, уставившись на мыски своих сапог. Этот сдержанный, полный фальшивой робости маневр ударил Одарке в самое сердце. Она сама шагнула ближе, шумно вздохнув. Тогда он позволил себе первое касание. О, это было сделано мастерски! Он не схватил ее за руку, как давеча утром. Его пальцы, длинные и сильные, едва прикоснулись к ее обнаженному локтю — легко, как пролетавший мимо ночной мотылек. Он лишь провел подушечками пальцев вверх к плечу, заставив кожу девки покрыться крупными мурашками, а затем тут же отнял руку, будто испугавшись собственной дерзости.
— Нельзя мне здесь с тобой... — хрипло прошептал он, заглядывая ей в лицо. — Сгорю ведь, Одарушка! И тебя погублю.
Девка от этих слов аж затаила дыхание, губы ее безвольно приоткрылись. Обычный парень давно бы уже потащил ее в бурьян, но Андрий нарочно держал между ними шаг. Он сплетал вокруг нее невидимую паутину из недосказанных вздохов, полунамеков и горячечного, лживого трепета. Он заставил ее поверить, что он борется с собой, со своей безумной, запретной страстью к ней.
Ему нужно было растянуть эту забаву. Исчезновение поповой дочки и так наделает шуму в селе, а если разом пропадут две красавицы — люди живо почуют неладное и поднимут вилы. Одарка должна остаться в деревне. Она должна сама, по доброй воле, бегать за ним, искать его взгляда, караулить у калитки и выть под луной от неразделенной тоски.
О, в этом деле Андрий теперь был истинным мастером, лучшим учеником собственного соцула. Ему не нужна была ее любовь, плевать он хотел на ее девичьи мечты. Девчонка была для него лишь живым, полным, пышущим здоровьем кувшином с парной кровью. Он заманит ее так глубоко в этот омут, что потом сможет потихоньку, ночь за ночью, приходить к этому «кувшину» за огороды и отпивать по паре глотков, продлевая свою жуткую сытость и подкармливая черного волка в груди.
— Иди домой, краля, — тихо проговорил он, делая шаг назад, в темноту. — Не трави мне душу.
Одарка сделала движение вперед, протягивая к нему руки, готовая сама умолять его остаться, но Андрий лишь горько улыбнулся напоказ и окончательно растворился в тени старой вербы. Ловушка захлопнулась. Теперь она была его пленницей, даже не подозревая, что ее «страдающий влюбленный» уже примеривается к ее беззащитной шее.
Утренний благовест поплыл над селом, лениво разгоняя остатки ночного тумана. Наступило воскресенье. Андрий, нацепив чистую рубаху и зачесав волосы так, чтобы злополучная прядь по-прежнему манила девичьи взгляды, нарочно двинулся к церкви.
Идти туда, где пахло ладаном и воском, было противно — нутро, отравленное, протестовало, но расчет был превыше брезгливости. Ему нужно было своими глазами увидеть, кто из мужиков уцелел и вернулся в село, прикинуть, сколько в деревне осталось девок, сочных, налитых силой, готовых стать его новыми «кувшинами». И, главное, пустить ухо по ветру — послушать, что бабы болтают про исчезнувшую попову дочь.
У крыльца церкви уже толпился народ. Андрий шел не спеша, опустив глаза, напустив на себя вид благочестивого, истомленного мыслями воина.
Мужиков после войны осталось — кот наплакал. Кой-кто, как Степан, вернулся калечным, другие вовсе в сырой земле сгнили, а те немногие, что топтали погост, были либо стариками, либо совсем еще зелеными юнцами вроде Грицька, который сегодня стоял у притвора, держась за шальную голову, бледный и пришибленный ночным «похмельем». Андрий мазнул по нему быстрым взглядом и сыто затаился. Хлопец даже не смотрел в его сторону, силясь просто устоять на ногах. Мужской силы в селе почти не осталось, защитить этих баб было некому. Село было открыто для него, как брошенный курятник для лисицы.
Зато девки... Девки расцветали, несмотря на лихолетье. Андрий стоял в тени раскидистой липы, прищурив глаза, и, словно заправский мясник на ярмарке, оценивал товар. Вот прошла Маринка, круглолицая, с тяжелым шагом — в этой крови хватит на троих. Вот младшая сестра Одарки, Параска, еще угловатая, но уже наливающаяся тем самым соком, который так любят в вотчине Дракона. Каждая из них была лишь сосудом, ждущим своего часа.
Сама Одарка стояла чуть поодаль среди подруг. Заметив Андрия, она тут же переменилась в лице, потеряла нить разговора и принялась судорожно терзать край своего платка. Глаза ее горели тем самым чадным, тоскливым огнем, которого он так искусно добивался вчера за огородами. Она уже была на крючке, томилась, и Андрию стоило большого труда удерживать на лице постную мину, чтобы не оскалиться в хищной усмешке.
А у самого входа, сгрудившись в кучу, сошлись бабы. Судачили вполголоса, испуганно крестясь и оглядываясь на дорогу. Андрий притиснулся ближе к стене, обратившись в слух.
— ...да говорю тебе, Христя, чисто растворилась! — махала руками толстая кума в черном платке. — Постель холодная, сундуки заперты, а девки и след простыл! Отец с братьями всю ночь по лесу с факелами так и рыскали, думали, может, волки, да только ни одежки порваной, ни кровиночки на траве!
— Ой, лихонько, — подхватила другая, прижимая ладони к щекам. — Не иначе как нечистый утащил. Она ж в последнее время сама не своя ходила, бледная, как покойница, будто из нее жилы кто тянул. Настоящая невеста смерти! Уж не стригои ли за ней приходили?
— Цыц ты, дура полошная! — прикрикнула на нее старшая. — Не поминай к ночи... то есть к утрене, этих тварей под божьим домом! Сбежала, небось, с каким заезжим кметником, грех на душу взяла. А отец теперь срам прикрывает.
Андрий слушал этот гомон, и внутри него сладко журчала сытость. Пусть ищут, пусть гадают, строят домыслы про волков да заезжих ухажеров. Им ни за что не догадаться, что их Пелагея, уже обернувшаяся мавкой, сейчас прыгает от радости под руку с упырем по дороге в Железный Пик, навстречу своему венцу в бесовой щели.
Когда священник затянул первый псалом и народ повалил в душные, пахнущие старым деревом сени храма, Андрий протиснулся внутрь вместе со всеми. Он встал у самой двери, уставился на лик святого Николая и принялся мысленно отсчитывать часы до наступления новой ночи, когда Одарка снова придет караулить своего «страдальца» к тыну.
Андрий не сразу приметил Еленку в толпе прихожан. Она стояла у самой стены, в самом темном углу, куда едва долетал свет от восковых свечей. Была она до того омертвелая, до того сливалась с серыми, закопченными бревнами церкви, что казалась не живой бабой, а безмолвным изваянием, забытым со времен великого мора. На ней был повязан темный, глухой платок, из-под которого виднелось лишь бескровное, осунувшееся лицо с застывшим, невидящим взглядом. Из нее точно выпила все соки та утренняя скверна, которой он накормил ее на глазах у икон.
Когда служба кончилась и народ с тихим гомоном повалил на залитый солнцем погост, Андрий двинулся к выходу следом за ней. Перед самым порогом, где толпились кумушки да степенные старики, он догнал жену и, мягко улыбнувшись одними губами, подал ей руку. На людях надо быть тихим. Эту заповедь он усвоил крепко. В селе никто не должен был догадаться, какой волк поселился под его крышей, какая черная бездна клокочет в его груди. Пусть видят заботливого, испереживавшегося на войне мужа, который бережно ведет свою приболевшую от тоски жену под локоть. Еленка вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись ее предплечья. Она не отпрянула — на это у нее просто не осталось сил, но вся сжалась, затрепетала, как пойманная в силки птица.
— Пойдем, Леночку моя, пойдем, милая, — негромко, ласково проговорил он, так, чтобы шедшая рядом кумушка Христя обязательно услышала. — Совсем ты у меня прихворала, лица на тебе нет. Дома чаю на травах заварю, отдохнешь.
Бабы за спиной тут же зашептались, закивали головами:
— Ишь, как заботится, сокол... Привез ласку с чужбины, не очерствел сердцем на войне-то... А девка-то, гляди, едва ноги волочит, видать, сглазил кто по весне!
Андрий шел ходко, бережно поддерживая Еленку, а сам чувствовал, как через ткань рубахи ему передается ее мелкая, судорожная дрожь. Ему было любо смотреть, как Одарка, стоявшая у калитки с подругами, проводила его ревнивым, полным жгучей обиды взглядом. Ловушка работала как надо: пусть Одарка думает, что он привязан к этой своей «умирающей» жене, пусть злится и ищет встреч пуще прежнего.
Они вышли на пыльную деревенскую дорогу, прочь от святого места. Андрий сжимал локоть Еленки все крепче, и под его личиной благочестивого мужа уже просыпался сытый, довольный оскал хищника, который точно знал: едва за ними закроется дверь хаты и исчезнут чужие глаза, эта покорная тень снова станет его послушной игрушкой.
Андрий закрыл задвижку на двери, отсекая их от солнца и от людских глаз. В хате воцарился душный, весенний полумрак. Он подвел Еленку к столу и бережно, почти нежно усадил на лавку. Сам сел напротив, оперся локтями о неструганое дерево и заглянул ей в глаза. В его зрачках, глубоких и неподвижных, не осталось и капли того тепла, с которым он только что вел ее мимо кумушек.
— Ну что, Леночек... — начал он вкрадчиво, почти шепотом, и этот шепот показался ей страшнее громового раската. — Хочешь знать, где твой венчанный муж три года пропадал? Какую славу казацкую нашел? Слушай. Я расскажу тебе все. С самого начала.
И он начал изливать. Подробно, грязно, смакуя каждое слово, точно выплескивал на чистый стол ведро тухлой болотной жижи. Андрию хотелось мучить ее. Видеть, как от его слов у нее подгибаются плечи и рвется изнутри душа, было так же пьяняще и сладко, как пить горячую кровь Грицька под плетнем.
— Попался я как дурак, — цедил он, кривя губы в издевательской усмешке. — Не в честном бою саблей скосило, нет. Нас, троих голубчиков, стригои Градана в овраге, как сонных тетеревов, голыми руками взяли. Я на коленях ползал, Еленушка. В грязи лицом лежал, сапоги их вонючие лизал, чтобы железом по горлу не полоснули. Куда только девалась гордость-то казацкая? Канючил, как побитая собака.
Еленка зажмурилась, заткнула бы уши, да руки точно налились свинцом, не поднялись. А Андрий подался вперед, обдавая ее своим мертвенным дыханием:
— Привели нас в Железный Пик, в ту самую клятую яму. Думаешь, там воины? Там скотобойня, draga mea! Нас раздевали догола на глазах у этих тварей. Стригои стояли вокруг, ржали, пальцами в нас тыкали, как в жирный скот на ярмарке. А Домнул Градан... он сидел на своем каменном троне и выбирал. „Ce crezi despre ăsta, voievodule? Îți place? Părul îi e ca smoala, ca aripa de corb...” (*Про этого что думаешь, воевода? Нравится? Волосы как смоль, вороново крыло...) Так вот он сказал, про Олеся... помнишь, небось? Вместе уходили мы с ним. Вместе и туда... пошли. Нас ломали, Леночка. Медленно, с хрустом. Помнишь, каким я франтом уходил? А там я выл, захлебываясь собственными слюнями, пока меня на столах раком ставили да потешались.,„Ei, mireasă dragă, o să ne plângi de milă? Te mărităm cu Doru, e băiat bun, tocmai ce a terminat-o de mâncat pe ultima nevastă.” (*Что, невестушка, жаловать будешь? Отдадим тебя за Дору, он хороший у нас, как раз последнюю жену доел). Это вот уже про меня, будто я скотина бессловесная. Бесправная... Дору. Соцул мой, Еленушка, чтоб знала ты. Добрый такой, не жадный совсем, с брательниками поделился мной. Каждый сустав мне вывернули, каждую жилку перетерли, пока я человека из себя не выплюнул.
Он видел, как Еленка начала тихонько качаться из стороны в сторону, как белели ее губы, но останавливаться не думал. Позор витязя, его самое глубокое падение, превратился в его руках в каленый нож, которым он пластал ее живое сердце.
— Меня там жрали, — шептал он, и глаза его дико, голодно блестели. — По капле цедили, как недоенную корову. А я терпел. Я на все согласен был, лишь бы дышать. Продал я и Бога твоего, и землю нашу, и тебя со всеми твоими молитвами за одну чарку их поганого пойла. Так что не сокола ты из церкви привела, Леночка. Куклу ты привела. Выпотрошенную.
Андрий замолчал, откинувшись на спинку лавки, и залюбовался делом рук своих. Еленка не плакала — у нее просто не осталось слез. Она сидела перед ним, раздавленная этим грязным, чудовищным откровением, бледная, как та покойница Мариуца в гробу, и только мелко-мелко дрожала, умирая внутри с каждым его вздохом.
Стук его пальцев по неструганому дереву стола был сухим и размеренным, точно комья земли падали на крышку гроба. Тук. Тук. Тук. Андрий чуть подался вперед, сузив глаза, и в этой хитрой, змеиной щурости проглядывало что-то совсем чужое, выпестованное под холодными сводами Железного Пика.
— А вот что думаешь, жинка моя? — голос его упал до вкрадчивого шепота, от которого у Еленки перехватило дыхание. — Должна ли ты с мужем разделить судьбу до самого донышка? А? По закону божьему, чай, венчаны. И в горе, и в радости...
Он замолчал, давая тишине навалиться на избу, сгуститься до того самого сладковато-гнилостного марева, что преследовало его со вчерашней ночи.
— Что, если стригой в наш дом заглянет? — Андрий резко перестал стучать, ладонь его тяжело легла на стол, пальцы скрючились, как когти твари упомянутой. — Придет к калитке, поскребется ногтями в окошко, позовет хозяина... Ляжешь под мертвечину вместо меня, Леночка? Подставишь шею под его клыки, чтоб меня не тронул? Отдашь им свою теплую, чистую шкурку, как те «невесты» отдавали?
Еленка отшатнулась, вжавшись спиной в бревенчатую стену хаты. На ее лице, застывшем маской смертного ужаса, чистым золотом горел лучик солнца, пробившийся сквозь щель в ставнях — такой неуместный в этой преисподней, которую устроил ее любимый муж.
— Молчишь... — Андрий довольно выпрямился, и в синих глазах его вспыхнул тот самый хищный азарт, что владел им на первом поле брани. — Боишься. А ведь придется, коли Домнул прикажет. Спаситель твой с иконы не сойдет, вилы против них не удержат. Сама пойдешь, еще и радоваться будешь, как Мариуца на погосте, прыгать в их чертовой дыре станешь.
Он поднялся, нависая над ней всей своей тяжелой, налитой чужой кровью статью, и ласково, едва касаясь, провел костяшками пальцев по ее мертвенно-бледной щеке.
— Думай, жена, думай. До ночи время есть!
Оставив ее одну подыхать от страха, Андрий не спеша направился к сеням. Ему нужно было проверить тын — Одарка, небось, уже всю косу истрепала, выглядывая его из-за огородов. Настоящая, сытная забава только начиналась.
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up