ЧАНДУ. Глава 29: Преступница и развратница
В комнате было душно так, что воздух казался осязаемым, липким. За окном шумел тяжелый ночной ливень, сплошной стеной обрушиваясь на джунгли и с оглушительной, ритмичной яростью выбивая дробь по широким листьям пальм. Этот грохот отрезал их от всего мира, запирая в душной коробке. Масляная лампа на комоде дрожала от сквозняка, ее фитиль коптил, отбрасывая длинные, унылые тени на беленые стены колониального особняка.
Кристофер стоял у дверей, тяжело, со свистом дыша, сжав кулаки до ломоты в костяшках. Мундир был расстегнут у самого горла, воротник безжалостно смят — Хейлу казалось, что петли душили его сильнее, чем канат. Глаза капитана горели лихорадочным, страшным огнем — огнем человека, который только что получил очередную порцию грязи, которую ему придется покрывать.
— Ты преступник и развратник! — ронял Кристофер, и его голос, некогда гремевший над штормовым океаном, теперь срывался, звуча глухо, надтреснуто от невыносимой душевной боли и глубокого, удушающего отвращения к самому себе. — Хладнокровная, расчетливая тварь...
Джей, стоявший у высокого зеркала в золоченой раме, даже не обернулся. На нем все еще было надето то самое изысканное платье из тяжелого китайского шелка цвета слоновой кости, в котором он всего пару часов назад страдальчески заламывал хрупкие руки, прижимая платочек к глазам и принимал сочувствие констеблей.
— А ты? — вкрадчиво, почти шепотом отозвался Джей.
Этот голос — его настоящее, гипнотическое андрогинное контральто, лишенное фальшивых девических регистров и светского щебетания, — заставил Кристофера вздрогнуть, как от удара хлыстом.
Первой с плеч сирены плавно скользнула на пол легкая шелковая шаль. Стоило нежной ткани упасть, как Кристоферу в глаза бросились следы его собственного недавнего преступления. На тонкой, бледной шее Джея уродливыми сине-багровыми пятнами горели отпечатки капитанских пальцев, а чуть ниже, на самом плече, ткань платья была грубо разорвана, обнажая острые линии.
Джей медленно поднял тонкие, бледные руки к шее. Изящным, отточенным движением «Балеринки», словно на сцене, он одна за другой расстегнул крошечные жемчужные пуговицы на высоком, теперь уже измятом вороте. Тяжелый шелк цвета слоновой кости с тихим, змеиным шорохом начал сползать дальше, обнажая длинную шею и острые, костлявые мужские ключицы. Он делал это намеренно не спеша, прекрасно зная, что Хейл не сможет, просто физически не сумеет отвести взгляд. Каждое движение Джея было точным, безжалостным ударом наотмашь по остаткам капитанской воли.
— И позволь поправлю, мой дорогой... — Джей наконец повернулся к нему, и изрезанное разорванным шелком платье ворохом упало к его босым стопам — тем самым идеальным, узким стопам, которые когда-то в каюте напоминали Кристоферу распятие. Он остался в одной тонкой, полупрозрачной сорочке, сквозь которую угадывались жесткие, сухие линии его стройного, длинноногого тела. На пухлых, подкрашенных помадой губах играла едва заметная, торжествующая ухмылка, а темная родинка над ними казалась черной меткой самого искусителя.
— ...«преступница» и «развратница».
Джей сделал шаг вперед. Шаг легкий, летящий, почти невесомый. Кристофер инстинктивно отступал, пока не уперся спиной в жесткое дерево закрытой двери спальни. Ему хотелось закрыть глаза, сбежать, выбить окно, взмолиться о пощаде, но яд уже растекался в его крови, он парализовал мышцы и волю.
— Хотя... — Джей подошел вплотную, так близко, что его теплое, пахнущее сладким вином дыхание коснулось капитана, а тонкие пальцы медленно, ласково легли на грудь Хейла, прямо над бьющимся как безумное, раненым сердцем. Джей приподнял тембр своего голоса, делая его обманчиво мягким, нежным, женским, каким он говорил на кулуарных раутах. — Разве можно так клеветать на благочестивую леди Джейн? Жены офицеров горько заплачут, Кристофер, если узнают, какими словами капитан Хейл встречает свою набожную супругу после страшного происшествия.
Джей заглянул ему прямо в душу своими ясными, прозрачно-серыми глазами, в которых не было ни капли, ни единого намека на раскаяние. Там был лишь холодный, расчетливый триумф игрока, который знал, что все карты у него на руках.
Кристофер был полностью раздавлен этой издевательской, изощренной иронией. Он понимал, что дьявол, которому он продал свою душу и свое честное имя, не просто забрал их — он заставлял его созерцать свое падение каждую секунду, превращая их брак в роскошный, залитый колониальным солнцем и утопающий в цветах ад. И самое страшное, самое унизительное для Кристофера было то, что даже так, зная всю правду, зная, что перед ним стоял безжалостный убийца и лжец, он до дрожи в коленях хотел прижать это чудовище к себе, запустить пальцы в его волосы и до крови целовать эти порочные, лживые, пухлые губы.
Кристофер больше не мог этого выносить. Окончательно сломавшись под тяжестью этого взгляда, он рванулся вперед, перехватил Джея за талию и наотмашь, дико утопил весь свой ужас, всю горечь и обреченность их общего преступления в яростных, изголодавшихся поцелуях. Он впился в этот русалочий, полный обмана рот так, словно пытался выпить всю ту кровь, что они вместе уже пролили, и всю ту ложь, которой им еще предстояло захлебнуться. Джей ответил мгновенно. Его ласки были ядовиты и святы разом, они обжигали Кристофера, лишая остатков разума, и одновременно даровали какое-то темное, извращенное отпущение грехов. В этих тонких, сильных пальцах, запутавшихся в волосах капитана, в податливом, горячем теле под полупрозрачной сорочкой была сосредоточена вся их погибель и все их спасение.
Джей принимал его безумие с беззвучным, торжествующим смехом, отдаваясь каждому жесткому толчку и укусу. И Кристофер, сминая его в своих тяжелых объятиях, не добравшись до кровати, уложив на стол, прямо под стук тропического ливня, окончательно признал поражение перед этим существом.
Джей сам рвал на себе сорочку, с лукавым вскриком бросал ее на пол, проворно стягивал рубашку с Кристофера, обвивая его как своего пленника путами своих ног в чулках. Его укусы, его вскрики, его требовательно подставленная шея в темных следах - он словно сам скользил в петле виселицы, свитой из шелка своих длинных волос, разорванной сорочки, сдернутой рубашки Кристофера, своих же хриплых вскриков, стонов, поцелуев, и тянул за собой в смертельном скольжении капитана. Петля эта затягивалась, и только Джею удавалось превратить ее в качели, в гибельное кружение, в полет над бездной между небесами и геенной.
И Хейл вцепился в него так, будто в самом деле чуть отпустит - и петля затянется, Джей успеет выскользнуть, и только сам капитан останется ломать веревкой шею в одиночестве. Его удерживал один лишь Джей, ведь самому капитану не суметь так раскачать петлю, что она становится качелями меж жизнью и погибелью... Весь он, этот мальчишка со шрамами на ногах и манерами герцогини, этот беглый каторжник и первая красавица Кучинга, был для него всем одновременно. Ангел, сошедший на палубу его разбитой жизни; бес, утянувший на самое дно порока; божество, которому хотелось молиться в темноте; Христос, принявший на себя их общие грехи, и Антихрист, обрушивший весь этот роскошный, залитый колониальным солнцем ад на его капитанскую голову. Прощения им обоим не было, но в объятьях этих рук Кристоферу впервые в жизни было на все наплевать. Только бы его не отпускали эти острые колени, эти острые, подточенные ногти, только бы дальше лился этот неземной смех и песня сирены проникала прямо в душу - «да, amore, oh, my captain!»
Утро заливало спальню бледным, но уже невыносимо жарким светом, настойчиво лезущим сквозь жалюзи особняка. Джей вздрогнул, разбуженный птичьим криком за окном и распахнул свои огромные глазищи. Всего лишь на секунду в них промелькнул леденящий ужас, он сморгнул и ничего не осталось — лишь прозрачное, сиренное спокойствие. Он неслышно, чуть дышы, сел на постели — бледный, хрупкий, окутанный этим чистым тропическим сиянием, которое делало его растрепанные шелковые волосы похожими на нимб. Во всем его облике сквозило такое тихое, благоговейное спокойствие, словно он был готов прямо сейчас взойти на крест.
Во влажной, влажной тишине Кристофер приблизился к кровати. Его била крупная дрожь. Капитан смотрел на спящего еще мгновение назад Джея, и внутри него все скорчилось: на ослепительно белой, фарфоровой коже длинной шеи отчетливо, страшно проступали багрово-синие отпечатки его собственных пальцев. Медленно, с какой-то подчеркнуто хрупкой, робкой пугливостью Джей подтянул край простыни, пытаясь спрятать искалеченную шею. Он поднял на Кристофера свои ясные, прозрачно-серые глаза, в которых мгновенно закипели чистые, как роса, слезы. Этим он кончательно доконал Хейла, выворачивая его наизнанку. Накативший стыд заставил его выплюнуть всю страшную, горькую правду, которую он прятал от самого себя.
— Это моя вина... — глухо, надтреснуто заговорил Кристофер, хватаясь за голову. — Господи, Джереми... Совершенно все — это моя вина. С самого первого дня. Не надо было брать тебя на борт. Не надо было ломать тебе жизнь, а уж тем более — совращать, поддаваясь этой грязной, скотской страсти. Я ведь старше тебя, я обязан был быть умнее! Я должен был защитить тебя, а вместо этого... притащил в этот ад, заставил надеть платье, потащил в церковь под венец... Я клялся перед алтарем хранить память моей покойной жены, обещал ей оставаться человеком, а теперь я сам, своими руками... чуть не задушил мальчишку. Я осквернил ее память, я растоптал все святое. Ты ни в чем не виноват, слышишь? Это я — чудовище.
Капитан стоял перед постелью, едва дыша, готовый сквозь землю провалиться от невыносимого отвращения к собственной звериной сути.
Но Джей лишь потянулся к нему, приподнявшись на коленях, и придерживая простыню, словно греческая нимфа и мягко, невесомо коснулся ладонью заросшей щеки Хейла. Его певческий голос зазвучал на самой мягкой, грудной границе, лаская слух:
— Не надо, Кристофер... Не терзай себя, умоляю. Я не обижен. Я... я ведь знаю, что сам виноват перед тобой. Я злил тебя, я предал твое доверие своей грязной ложью. Ты благородный человек, а я принес в твою жизнь только грех. Ты имел право убить меня ночью! Если тебе станет легче — души меня снова. Я приму это от твоих рук...
Джей чуть подался вперед, ловя безумный, прерывистый взгляд капитана, и добавил тише, осязаемо касаясь его души:
— Я не отберу память твоей жены... Но ведь теперь это я, Кристофер. Теперь твоя жизнь — это я!
И в этот момент Хейла прошил дикий, парализующий ужас. Ужас от мысли, что Джей действительно может исчезнуть, сдаться или умереть. Возможность потерять этого дьявола, остаться без его удушающей, ядовитой любви ломала Кристофера с ощутимым хрустом где-то внутри грудной клетки. Ему стало плевать на законы человеческие и божьи. Да пусть умрут хоть все служанки в этом проклятом Кучинге, черт с ними, черт со всей этой туземной кровью, лишь бы Джей оставался здесь!
И он, взрослый, просоленный мужчина, который держал в страхе порты Англии и головорезов Ост-Индской компании, сокрушенно рухнул на колени перед постелью девятнадцатилетнего мальчишки.
Начался страшный, унизительный ритуал покаяния. Капитан уткнулся лицом в эти босые стопы Джея — те самые, идеальные, как у распятия. Его широкие плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий праведника, ставшего монстром. Он исступленно целовал бледные хрупкие пальцы ног, целовал тонкие лодыжки, готовый вырвать собственное сердце, лишь бы искупить эти багровые синяки на шее ангела.
— Прости меня... Джей, пощади, прости своего зверя... — хрипло, судорожно шептал Хейл, не поднимая головы и ломая ногти о простыни. — Я сделаю все. Клянусь Богом, я сделаю все, что ты захочешь! Только не смотри на меня так! Не вини себя! Ты мой ангел... проси все, что хочешь. Все твое!
Джей смотрел на него сверху вниз, и сквозь пелену слез в его серых глазах уже разгорался холодный огонек преступного гения. Капитан добровольно отдал ему ключи от своей души и сейфа.
Над склоненной головой рыдающего капитана лицо Джея мгновенно изменилось. Слезы в глазах высохли, на пухлых губах проскользнула улыбка. Теперь Джей мог просить все, что угодно, ведь это были не просто капризы изнеженной содержанки — это была плата за «святое прощение леди Джейн».
Он взял мокрое лицо капитана дрожащими ладонями и потянулся к нему, собирая слезы губами, шепча:
— Это ты меня прости, я порочное, жестокое чудовище, Кристофер, я сам должен был тебе сразу отказать, но... я не смог, прости меня, пожалуйста... я знаю, я сломал всю твою жизнь, и до сих пор не понимаю, почему ты рисковал, спасая меня в шторме... прости, ничего этого не надо было... лучше бы ты дал мне утонуть...
— Джей... — капитан потрясенно замер, глядя в полные истинной, неподдельной скорби глаза, нечеловеческого, вытерзанного существа. Глаза сирены, вынутой на сушу, русалки, что бесконечно долго терпит без воды. Глаза, затопленные глубоко изнутри болью. Той, которую никому и никогда не надо было видеть. И сквозь болезненный, воспаленный морок проступила правда. Джей конечно, врал даже сейчас. Не каялся он и не сожалел, о том, что «не устоял, не отказал, поддался». Но в его глазах, как на дне моря, куда Кристофер наконец, упал, которого достиг, он видел правду. Ту, о которой не спрашивал. Та, что прозвучала лишь однажды в самом дыхании Джея между его слов «но я умею уходить». Эта сирена была выловлена кем-то другим, а в клетку корсета «миссис Хейл» ее посадил сам Кристофер.
И правда эта лишила их двоих способности дышать. Они оба замерли, Джей на самом деле не дышал, Кристофер видел, как синеют его губы.
— Джей! — ломко вскрикнул он, впиваясь в эти его отдающие готовностью сейчас же умереть губы, выдыхая ему в рот свое дыхание, делясь им, заставляя, вынуждая и дышать, и жить. Он схватил острые, жесткие плечи, простыня сползала, Джей упрямо продолжал прикрываться, поправляя ее, Кристофер дернул ее, принуждая отдать, сбросить, прекратить щадить его, пряча след удушенья.
— Да почему, Джей, почему?! — завыл Хейл, в невыносимой боли, тряся Джея за плечи так, что волосы его разметались.
— Что «почему»? — прошелестел Джей, еле слышно и в глазах его, застывших, распахнутых, Кристофер отчетливо видел это — как Джей не справляется, не может спрятать привычную, фоновую, как глубоководное течение, боль. Она была настолько глубока, так мастерски скрыта прямо на виду, в прозрачном, безмятежном, нечитаемом взгляде, что разглядеть ее возможно было только лишь сейчас — когда Кристофер достиг этого дна в своем падении, сам перестал собственной боли сопротивляться, он вдруг буквально заключил ее в объятья. Его собственная боль соприкоснулась с болью Джея, и стала для него отчетливо видна. Ответ на вопрос «почему» внезапно стал ему не нужен.
Он выпустил плечи Джея, и опустился на край кровати. Сгорбившись, он тяжело, надрывно выдохнул. Искоса глянул, как Джей трогает свои поцелованные губы, лихорадочным, неверным жестом, как ищет простыню, натягивает ее обратно. Как на какой-то жалкий миг все его привычные защиты треснули, и обнажилась невыносимая для него истина — его увидел кто-то, таким, какой он на самом деле есть... И это, самого себя, надо было немедля спрятать. В это мгновенье Кристоферу явился сам бог, и бог этот оказался — боль... Он покачал головой, требовательно отобрал у Джея несчастную простыню, тот отдал чуть ли не с борьбой, жестом ребенка, который знает, что со взрослым драться бесполезно. Кристофер обнял его, сгреб в охапку, судорогая скорчила его, когда Джей проводил простыню отчаянными глазами, словно только за нее он сейчас мог спрятаться.
— Нет, Джей, нет, — сказал ему Кристофер, целуя в шелковый висок. —Я сам тебя спрячу!
Джей застыл, опять на крошечное мгновенье, но тут же расслабился, принимая объятия с покороностью. Но эти мелкие моменты, они словно поломки в отлаженном механизме, словно еле уловимый скрип между корабельных досок - знак того, что дерево рассыхается и ему срочно нужна вода, чтобы дерево разбухло, все щели сомкнулись и корабль оставался на плаву. Вот так же рассыхался сейчас Джей. Едва уловимо, чуть заметно, но для Кристофера страшно, страшнее сигнала к бою, где никто и никогда не знает, сколько и кому осталось до мучительной смерти.
— Ты о чем, — прошептал Джей, неопределенным голосом и не мужским и не женским, словно не сумел определиться, подобрать нотную партию к моменту. — Что «почему», Кристофер?
Капитан прерывисто, мучительно вздохнул.
— Я сам уже все понял, — сказал он, с горестным надломом. Губы его уже дрогнули продолжить фразу, Джей вскинул голову и заглянул ему в глаза.
— Тшшш... не надо!
И Кристофер смолчал. «Почему ты так легко всегда соглашаешься на смерть. Почему когда я нашел тебя в трюме, ты даже не кричал, и не сражался. Почему ты не поднял рук и не попытался остановить меня, когда я тебя душил». Ничего этого он не сказал. И это больше были не вопросы. Потому что Джей не так уж и хотел жить. Не желал до конца сражаться. Он всегда был готов со всем покончить. С тем, что он носил в себе, смерть для него была хорошей подругой, готовой выручить при случае парой монеток на глаза...
— Не надо, — повторил Джей, целуя его закрытые глаза, влажными, горячими губами. — Я не хочу этого слышать.
— Хорошо, — согласно кивнул Кристофер. —Тогда... скажи, что мне тебе дать, чтобы ты... так не делал.
— Как... — начал было своим женским, нежным голосом Джей, но Кристофер перехватил его запястья и уставился в глаза таким взглядом, что Джей снова замер, пристально вчитываясь в то, что ему без слов говорили. «Не умирай так легко, не сбегай, терпи эту жизнь со мною вместе!»
— Ладно, — выдохнул он, опуская голову и волосы закрыли его лицо вуалью. Кристофер отвел шелковые шторы, требуя немедленного ответа. И когда Джей поднял глаза, в них был настоящий он.
— Мне нужны чистые бланки, капитан Хейл, — сказал он ровным, низким голосом, без единой ноты «леди». На немой вопрос и приподнятые брови Хейла, он качнул головой, сдул с лица мешающую прядь и внезапно лизнул Кристоферу кончик носа. Пока тот не опомнился, Джей впервые произнес это слово:
— Опиум.
чанду