Градан встал, и само движение его тела было подобно медленному развороту змеиных колец. Он привычно потянулся к своей трубке — вечной, резной, которую, казалось, никогда не нужно было набивать табаком или поджигать. Стоило ему коснуться мундштука, как из чаши потянулся тонкий, сладковатый дым, пахнущий ладаном и старым пеплом.

Он подошел к Мирко со спины и тяжело, по-хозяйски похлопал его по плечу.

— На воздух тебе надо, — произнес он, и в этом предложении не было выбора, только приговор.

Мирко невольно съежился под его ладонью, чувствуя, как жар от пальцев Градана прошивает рубаху и касается той самой болезненной царапины, оставленной «черным бесом».

— Не надо... — едва слышно прошептал он, ощущая, как стены замка, еще недавно казавшиеся тюрьмой, теперь кажутся единственным спасением от того, что ждало снаружи. — Может, я останусь?

Но ноги сами, подчиняясь беспрекословной воле Хозяина гор, толкнули его вверх. Мирко покорно встал, чувствуя себя марионеткой, у которой натянули нити. Градан наклонился к нему, почти касаясь лицом, и внезапно, с какой-то странной, пугающей небрежностью, взъерошил ему волосы. В этот миг изумрудная зелень в его глазах исчезла — в них плеснулась такая беспросветная, густая темнота, что Мирко показалось, будто он заглянул в самую бездну.

Градан повел Мирко из залы, почти невесомо придерживая за плечи. Его пальцы едва касались ткани, но в этой легкости чувствовалась неодолимая, вкрадчивая сила. Мирко казалось, что его ведет не человек, а само воплощение Железного Пика — колдовское, всесильное.

Легко-то легко, да только от этого касания внутри у Мирко все леденело от жути. Под пальцами Градана кожа горела, словно к ней приложили раскаленное клеймо. Кровь под его рукой закипала, отзываясь в каждой ранке на губах, в каждой царапине на спине, оставленной «черным бесом».

Каждый шаг по гулким коридорам отдавался в висках. Мирко чувствовал, как эта тяжелая, змеиная воля вливается в него через прикосновение, лишая возможности сопротивляться. Солнечный свет, ждавший впереди, больше не казался спасительным — он лишь ярче подсвечивал ту тьму, которую Градан нес в себе и которой теперь щедро делился со своим гостем.

Во дворе все дышало обманчивым покоем. Солнце сияло так весело и сладко, словно пыталось выжечь саму память о ночных кошмарах. Густые лозы плюща и диких роз стремительно бежали по серым камням стен, оплетая замок живым, благоухающим ковром. Кроваво-красные бутоны раскрывались навстречу теплу, наполняя воздух густым, дурманящим ароматом.

Но Мирко видел правду. Эта яркая зелень и цветочная сладость были лишь тонкой завесой, прикрывающей нечто иное. За пышным цветением роз, в глубоких тенях между листьями, затаился шепчущий колдовской мрак. Он сочился из щелей фундамента, змеился под ногами и замирал в неподвижном воздухе, ожидая своего часа.

Рука Градана на плече стала еще тяжелее. В этом ослепительном свете прикосновение Домнула ощущалось как ледяной упрек самой жизни. Мирко казалось, что стоит ему сделать лишний шаг, и этот солнечный фасад осыплется прахом, обнажая истинный облик Железного Пика — место, где цветы питаются кровью, а свет служит лишь для того, чтобы тени казались длиннее.

Градан отпустил его плечо, и это мгновенно принесло не облегчение, а холодную пустоту. Он сорвал одну из диких роз — тяжелый, налитый соком бутон — и медленно провел лепестками по губам Мирко. Это движение было тягучим и опасным, словно поцелуй змеи, пробующей жертву перед тем, как сомкнуть челюсти. Роса, еще не просохшая в тени каменных стен, холодом смочила воспаленную кожу. Влага попала в трещинки, смешалась с солью сыра и вкусом крови, вызывая внизу живота сладостную, мучительную дрожь.

Мирко был почти нецелованный. В отцовском замке он сторонился деревенских девок, что приходили на заработки. Те были шумными, пахли парным молоком и тяжелым потом, лезли со своими грубыми ласками, от которых Мирко только морщился. Дан тогда посмеивался, хлопал его по спине и называл «святошей», а Мирко после тех случайных прикосновений еле рот отмыл, чувствуя себя испачканным чем-то чужим и ненужным.

А здесь все было иначе. Этот колдовской мрак, спрятанный за красотой роз, эта ледяная нежность чудовища — это было именно то, о чем он думал, когда слушал заунывные песни о любви, те самые, что пели бродячие лютнисты в сумерках. В тех песнях любовь всегда пахла смертью, ладаном и запретной тайной.

Мирко прикрыл глаза, не в силах сопротивляться. Градан взял его руку, обхватив запястье длинными холодными пальцами, и принялся рассматривать ладонь с тем самым пристальным интересом, с каким изучают редкую заморскую вещицу... или обреченную жертву. Мирко замер, глядя на это сплетение их рук: бледная кожа господарича и нечеловеческая, тяжелая хватка Хозяина гор. Казалось, если Градан сейчас склонится ниже и лизнет его ладонь своим страшным раздвоенным языком, Мирко падет замертво прямо здесь, на глазах у молчаливых роз. Но падет он не от ужаса, который гнал его прочь в первую ночь, и не от смертного страха перед чудовищем. Это было бы падение в бездну, которую он сам в себе открыл, слушая в детстве баллады о темных князьях и роковой страсти. То самое чувство, от которого сладко и больно ныло в груди, когда реальность отцовского дома казалась слишком пресной. Градан не просто держал его за руку — он держал его за самую суть, за ту потаенную часть души, которая всегда жаждала этого колдовского мрака.

Мирко смотрел на его темные губы, все еще чувствуя на своих холодную влагу росы, и понимал: если этот «поцелуй змеи» случится по-настоящему, возврата к людям, к Дану, к прежнему себе уже не будет. И самое страшное было в том, что он этого больше не хотел.

За кустами, среди густых переплетений плюща и диких роз, на мгновение мелькнули черные, налитые ядовитой желтизной глаза. Послышалось резкое, приглушенное шипение — словно кот, таившийся в тени, случайно укололся о шип розы. Это было предупреждение, ревнивый вздох самого мрака, который не желал делиться своей добычей.

Градан даже не повернул головы. Он продолжал с тем же вкрадчивым созерцанием изучать руку Мирко, словно читал на его ладони карту будущих страданий и восторгов. Лишь губы его едва шевельнулись, выпуская облачко вечного ладанного дыма.

— Nu te chinui degeaba, motanule, — бросил он в сторону кустов на резком, гортанном румынском.

(Не мучайся зря, котенька!)

Голос его прозвучал обыденно, но в этой будничности скрывалась совершенная власть. Кот за кустами мгновенно умолк, растворяясь в зелени, а Мирко почувствовал, как пальцы Градана на его запястье сжались чуть крепче.

Мирко хорошо знал этот язык — в замок его отца, стоявшего на самой границе Трансильвании и Буковины, часто приходили наемники и сезонные рабочие из южных предгорий. Пока Градан медленно, с пугающей нежностью вел когтем по синему ручейку вены на его тонком запястье, вызывая жестокие мурашки, Мирко против воли вспоминал обрывки разговоров этих хмурых людей.

Его мать была родом из Марамуреша, края деревянных церквей и древнего шепота гор, и в детстве Мирко казалось, что ее тихие колыбельные — лишь сказки. Но сейчас, когда кровь под кожей буквально горела от близости Домнула, слова наемников обретали плоть.

Они говорили, что вокруг Железного Пика природа извращена: здесь мрет все живое, что не принадлежит его господину, а волкодлаки лютуют в лесах так, словно ими правит сама жажда крови. Рассказывали, что местные стригои не знают меры, потому что здесь, под сенью этих стен, законы живых и мертвых давно перепутались в один неразрывный узел.

Мирко смотрел, как черный коготь Градана едва заметно вдавливается в его кожу, и понимал: все, что наемники шептали у костров, было правдой. Градан вскинул глаза, не отрываясь от его руки, и кончик когтя замер, с силой надавив на синий ручеек вены. Острая, пульсирующая боль прошила предплечье, перекрывая ток крови, и Мирко невольно охнул.Градан склонился еще ниже, почти касаясь его кожи холодным кончиком носа, и прошептал что-то зловещее, на языке, который звучал как скрежет камней в горном обвале. Слова были непонятны, но их тяжесть ощущалась физически.

— Что? — едва прошелестел Мирко, чувствуя, как сознание начинает плыть от боли и вкрадчивого запаха ладана.

— Покажу что, если не будешь послушен мне, — голос Градана стал похож на шелест сухой чешуи. — Как Ила твоя была.

Мирко скривился. Внутри все болезненно сжалось при упоминании этого имени, но не от любви. «Не моя она», — пронеслось в голове с внезапным раздражением, но вслух он этого не сказал. Было странно и даже страшно осознавать, как быстро образ невесты, который он должен был хранить в сердце как оберег, стерся, поблек и выцвел под изумрудным взглядом Хозяина.

Вдоль крепостной стены, окутанной тенью плюща и диких роз, беззвучно проскользнуло нечто светлое. Мирко вскинул глаза, и сердце его пропустило удар. Будто ночной стригой, презрев крутизну утеса, все же долез из долины сюда, в самое сердце Железного Пика.

Это существо походило на призрак в белом платье, чья ткань казалась сотканной из лунного света и густого тумана. У него были длинные темные волосы, спускавшиеся по плечам, но не как у девки — в них сквозила мужская, хищная жесткость, странно контрастировавшая с нарядом.

Градан перехватил потрясенный взгляд Мирко и громко, с нескрываемым вызовом проговорил:

— А вот и наглядный пример того, что бывает, если не слушаться. Ну или если проиграть войну.

Мирко часто задышал, чувствуя, как внутри все леденеет от чего-то невыносимо, до жути неправильного. Градан сделал властный жест рукой, и существо замерло. Склонив голову в веночке из вялых бледных роз и смиренно сложив руки на подоле, оно снова тронулось с места, мелко-мелко перебирая ногами под длинной юбкой, словно действительно плыло над камнями.

Градан, не выпуская плеча Мирко, другой рукой с силой накрутил на кулак волосы существа. Тот поднял голову, и по лицу Мирко мазнули его глаза — бездонные, полные мертвенного безразличия. Мирко в ужасе зажал рот ладонью, но тут же отнял ее, стыдясь собственной реакции и, что было еще страшнее, стыдясь за весь этот "белый свет", выставленный на посмешище.

Градан смотрел насмешливо и свысока, продолжая наматывать на руку пряди молодого мужчины, пленника, облаченного в женское платье. У него были крашеные, покусанные до крови губы и мягкие, почти девичьи черты выбеленного лица. Какая... Мирко хотел бы сказать "гадость", но слово застряло в горле. В этом существе была зловещая, надломленная красота, порочная, абсолютная покорность, от которой становилось душно. Это было предупреждение, написанное не кровью, а унижением. И рука Градана на плече Мирко теперь казалась не просто горячей — она клеймила его той же участью.

Мирко невольно вскинул свободную от когтей руку, ведомый странным, отчаянным порывом — сорвать этот гадкий венок из вялых роз, очистить лицо этого существа от позора или просто убедиться, что оно еще из плоти и крови. Его пальцы почти коснулись бледных лепестков, но в последний миг он в ужасе отшатнулся, словно испугавшись обжечься об эту надломленную чистоту.

Градан удержал его. Тяжелая ладонь на плече превратилась в тиски, не давая Мирко отступить ни на шаг, вминая его обратно в это липкое, солнечное безумие двора.

— Куда же ты, господарич? — вкрадчиво прошептал Градан над самым ухом, и его дыхание, пахнущее пряным дымом, опалило кожу. — Хотел пожалеть? Или примерить?

Существо в белом даже не вздрогнуло, когда рука Мирко метнулась к нему. Оно продолжало стоять с покорно склоненной головой, пока Градан медленно наматывал его волосы на кулак, заставляя смотреть на Мирко снизу вверх. В этом взгляде пленника не было мольбы — только бесконечная, выжженная пустыня, в которую Градан теперь заглядывал вместе с Мирко, словно в зеркало их общего будущего.

— Не бойся его, — Градан насмешливо дернул мужчину за волосы, заставляя того издать тихий, почти горловой звук. — Он послушен. Он знает, что в Железном Пике у каждого своя роль. И твоя еще не написана, Мирко. Но чернила для нее уже закипают в твоих жилах.

Мирко чувствовал, как под пальцами Градана снова вспыхивает та самая сладостная и мучительная дрожь, перемежающаяся с ледяным ужасом. Он стоял между двумя безднами: одна была облачена в белое и увенчана увядшими розами, а другая — в черное и пахла дымом, держа его за плечо так крепко, что кости едва не трещали. И солнце, так весело сиявшее мгновение назад, теперь казалось лишь прожектором в пыточной камере, где мрак больше не прятался за розами, а торжествующе выходил на свет.

Градан сгреб белую ткань на плече существа, притянул его к себе и грубо, почти с ненавистью, поцеловал в висок, сминая венок из роз. Зверское обладания, выставленное напоказ. Сразу после он отшвырнул «призрака» прочь так жестко, что тот пошатнулся, едва не повалившись на камни.

Но стоило длинному пальцу с острым когтем взметнуться в предупреждающем жесте, как создание замерло, чудом удержав равновесие на подламывающихся ногах. Оно застыло, вновь склонив голову, словно у него не было права даже на падение, если на то не было воли хозяина.

Мирко оцепенел, почти перестав дышать. В голове теснились образы страшных сказок о тех, кто попадал в милость к стригоям. Он боялся шевельнуться, опасаясь, что воображение услужливо подсунет ответ на самый страшный вопрос: что делает Градан с теми, кто падает без разрешения. Под рукой Домнула на плече кожа все еще горела, напоминая о близости «черного беса» и той зловещей связи, что уже начала прорастать в костях. Белое платье пленника казалось Мирко не просто одеждой, а саваном для живого человека, чья воля была выпита до капли.

У него от ужаса и горького соучастия во рту появился вкус пепла, перебивший остатки соленой крови. Слеза невольно наполнила глаза, обжигая веки, но Мирко не посмел даже вздохнуть. Он резко сморгнул, заставляя влагу исчезнуть, раствориться, лишь бы Градан не заметил этой минутной слабости.

В этом замке, где дикие розы скрывали колдовской мрак, любое проявление чувств казалось опасным. Кто знает, что будет, если Хозяину гор вдруг понадобятся слезы Мирко? Сколько их придется тогда пролить, если Градан решит сделать их частью своей жуткой коллекции или очередным ингредиентом для своей вечной трубки?

Мирко стоял неподвижно, чувствуя, как рука Градана на плече продолжает пленять его, связывая с этим местом сильнее любых цепей. Он смотрел на существо в белом, на поникший венок из вялых роз и понимал: в Железном Пике цена непослушания — потеря себя, но цена милости может быть еще страшнее. Его собственная воля, еще недавно казавшаяся незыблемой, теперь таяла, как роса на лепестках под взглядом существа, которое признает только одного хозяина.

«Дан бы не плакал», — в памяти с ледяным убеждением зазвучал голос матери. Она всегда упрекала его этой мягкостью, а отец стыдил еще горше: «Как ты войну будешь вести с таким сердцем?»

Мирко зажмурился на мгновение, и перед глазами всплыли серые тени — пленные, пригнанные с последней пограничной стычки. Отец тогда силой толкал его вперед, заставляя смотреть в их лица, в их сломленные хребты. Это было едва выносимо, тошнота подступала к самому горлу, но он терпел. Терпел и сжимал кулаки, чтобы казаться мужчиной, чтобы соответствовать их суровой правде.

Но сейчас, глядя в спину существа в белом платье, Мирко почувствовал нечто иное. Ему неистово, до судорог захотелось содрать с себя эту «кожу мужчины» — если именно она дает право подвергать такому других. Если быть мужчиной в этом мире — значит быть тем, кто выжигает внутренности людей до седого пепла, оставляя в глазах лишь пустоту, и милостиво прикрывает живых мертвецов погребальным венком.

Он посмотрел на Градана, на его тяжелую, уверенную руку, и понял, что та «мужественность», которой его учили в отцовском замке, здесь, в Железном Пике, обрела свою истинную, чудовищную форму. И эта форма была ему отвратительна. Мирко предпочел бы раствориться в этом колдовском мраке, стать тенью среди роз, чем однажды обнаружить на своих руках ту же небрежную власть, с которой Домнул только что отшвырнул своего «призрака».

Кровь под когтем Градана пульсировала, словно отсчитывая последние секунды его прежней души. Мирко стоял, прямой и неподвижный, но внутри он уже сорвал с себя все доспехи, обнажая ту самую уязвимость, которую так презирали его родители. Ведь лучше быть сломленным, как этот юноша в белом, чем тем, кто ломает.

— Запомнил? — спросил Градан, глубоко затягиваясь своей вечной трубкой. Дым, пахнущий ладаном и старым пеплом, окутал его лицо, делая взгляд изумрудных глаз еще более непроницаемым.

Мирко не кивнул и не проронил ни слова. Его горло перехватило, словно тот самый «поцелуй змеи» превратился в тугую удавку. Он неподвижно смотрел в пустоту — в ту самую точку у стены, где мгновение назад стоял призрак еще живого человека. Перед глазами все еще плыло белое платье и венец из вялых роз, ставший символом окончательного крушения человеческой воли.

Тишина двора, до этого наполненная щебетом и шелестом роз, теперь казалась Мирко оглушительной. Он чувствовал, как за его спиной смыкается колдовской мрак, а рука Градана на плече тяжелеет, превращаясь из опоры в разрушение. В этот миг Мирко окончательно осознал: уроки отца о войне и мужестве были лишь бледной тенью той жестокой истины, которую открыл ему Хозяин гор. Пепел во рту стал почти осязаемым, и Мирко понял, что прежний мир, где были Ила, Дан и отцовская крепость на границе Марамуреша, исчез навсегда. Остались только эти стены, этот запах ладана и страшная покорность, которая теперь прорастала в нем самом, вопреки всей его боли и сопротивлению.