Мелисса действовала быстро. Она отослала слуг на задний двор и в людскую — вечерять, пить эль и не высовываться, пока их не позовут. Ей нужно было, чтобы дом онемел. Чтобы камни стен стали единственными свидетелями.

Теперь их осталось двое.

Огромный зал, заставленный объедками и оплывшими свечами, казался декорацией к спектаклю, который подошел к концу. Габриэль сидел в своем кресле во главе стола. Он не шевелился. Его золотая сутана в полумраке больше не сияла — она тускло мерцала, как чешуя глубоководного гада.

Мелисса подошла ближе. Она встала напротив него, скрестив руки на груди, и посмотрела на него своим «цыганским» прищуром — колючим, пронизывающим, полным застарелой боли и свежей ненависти. Она хотела пробить его, увидеть в нем хоть каплю грязи, хоть тень того страха, который он внушал ей все это время.

Габриэль поднял на нее глаза. Он смотрел на нее с легкостью ангела — так смотрят на пылинку, танцующую в луче света. Его взгляд был прозрачным и кристально бесчувственным. В нем не было ни вызова, ни высокомерия, ни даже жизни. Это была пустота идеальной формы. Он молчал, и это молчание звучало громче любого оскорбления. Он словно говорил ей: «Ты можешь ненавидеть меня, можешь хотеть моей смерти, но ты никогда не станешь для меня хоть каплю значимой»

Мелисса чувствовала, как внутри нее закипает бешеная, черная ярость. Она видела перед собой не человека, а безупречную фарфоровую куклу, которую Михаэль зачем-то возвел на алтарь. И в этот момент ей до смерти захотелось узнать — а что будет, если эту куклу ударить? Если разбить прозрачный тоненький фарфор и посмотреть, как потечет из трещин настоящая, теплая, грешная кровь.

Она сделала шаг вперед, и тень от ее чепца легла на его идеальное лицо, перечеркивая его пополам.

— Ты думаешь, ты здесь бог, Степенство? — прошептала она, и ее голос был похож на шипение гадюки в сухой траве. — Но в этом доме боги долго не живут.

Габриэль не шелохнулся. Он продолжал смотреть сквозь нее, ожидая Михаэля, и эта его неподвижность была самым изощренным издевательством, какое Мелисса когда-либо знала. Сверху, из спальни, доносились тяжелые, хриплые звуки — Олсон стонал во сне, как перекормленный боров, и этот звук подчеркивал мертвенную тишину пустого зала. Когда Михаэль спустился по лестнице, его шаги отозвались гулким эхом, словно он нес на себе грозу, готовую вот-вот пролиться раскаленным оловом на них всех.

Он остановился между своей тайной женой и своим ангелом. Габриэль все так же сидел в кресле, и его губы тронула легкая, едва уловимая улыбка — бесстрастная и пустая. Мелисса резко обернулась к своему мужу, ее глаза лихорадочно блестели в полумраке. Михаэль медленно подошел к ней и положил руку ей на плечо. Его пальцы заметно дрожали, и в его касании Мелисса ощутила теплоту признания. Тихое, беззвучное “спасибо”.

Мелисса, не сводя колючего взгляда с Адьютора, прильнула к этой руке. Она напоказ, с вызовом потерлась щекой о ладонь мужа, словно метила свою территорию. Она была живой, дикой, пахнущей болотом и травами кошкой, а он — лишь холодным, мертвым фарфором в золотой оправе. Габриэль даже не подумал вступать в этот спор за внимание Михаэля. Напротив, он медленно поднял руки к затылку, развязал шелковую ленту и позволил своим волосам рассыпаться по плечам. Он встряхнул головой с таким глубоким, искренним облегчением, будто сбросил не ленту, а терновый венец. В этом движении вдруг проступило что-то человеческое, мальчишеское, давно забытое. Михаэль смотрел на него, не отрываясь. Его пальцы машинально, рассеянно поглаживали волосы Мелиссы, но взгляд был прикован к Габриэлю. В глазах Михаэля светилась такая мечтательная, болезненная нежность, что Мелиссу начало трясти от ярости.

Ее нутро обжигало воспоминание о том, что Михаэль делал с ней в коптильне, как его руки — те самые, что сейчас лениво ласкали ее волосы — сжимали ее тело, как он искал в ней спасения от своих бесов. «Неужели и с ним... неужели он касался этой куклы так же, как меня?» — эта мысль жалила ее, как раскаленная игла.

Габриэль, не обращая внимания на бурю, бушующую в жене его кузнеца, взял со стола салфетку из тончайшего льна. Медленно, почти лениво он отер свой идеальный, тонкогубый рот, избавляясь от остатков вина. В этот момент Михаэль перестал дышать. Мелисса почувствовала, как замерла его грудная клетка под ее лопатками. Она ощутила, как в его легких выгорел воздух, и ту ледяную судорогу замирания, которая бьет, только когда человек видит нечто запредельно желанное. Михаэль был не здесь, не с ней. Он тонул в этом движении чужих губ, в этой белизне пальцев.

Ревность Мелиссы переросла в чистую, дикую ненависть. Она чувствовала себя лишней, она видела, что Михаэль ослеплен Габриэлем, и это слепило ее саму до белых пятен.

— Вы закончили глазеть один на другого? — прошипела она, и ее голос в тишине зала прозвучал как треск ломающейся кости.

Габриэль перевел на нее взгляд. Теперь, с распущенными волосами, он казался еще более призрачным и неземным, и в его глазах Мелисса прочитала страшную вещь: ему было все равно. И на ее ревность, и на ее существование - что она есть, что рассыпется ледяным прахом, он даже ресницами своими кукольными не поведет. Казалось, ему все равно даже на то, что Михаэль задыхается от любви к нему. Он словно был выше этого, и именно эта его высота делала желание Мелиссы переломать его невыносимым.

Михаэль, все еще глядя на Габриэля, неосознанно спустил руку с волос Мелиссы на ее шею. Его длинные грубые пальцы сомкнулись, закрыв ее горло почти полностью, и вдруг с силой сжались. Мелисса замерла. Дыхание перекрыло, в глазах полыхнули искры, но вместо страха ее захлестнуло острое, невыносимое вожделение. Ей хотелось, чтобы он прямо здесь, на глазах у этой золотой куклы, повалил ее на стол, среди объедков и разбитого хрусталя, и взял ее — грубо, по-звериному. Пусть этот святоша смотрит, пусть его прозрачные глаза наполнятся низменной похотью. Пусть он падет со своей высоты и ко всем чертям разобьется!

Но Габриэль не переменился, он лишь медленно встал. Его лицо оставалось безупречно гладким.

— Излишества — это грех, — произнес он своим медовым голосом, в котором не было ни капли сочувствия к страданиям Михаэля, и уж тем более, его Грача. — Пора завершать этот пир.

Он плавно, текуче двинулся к выходу. Проходя мимо Михаэля, на мгновение задержался и невесомо, кончиками пальцев, мазнул по его щеке. Михаэль вспыхнул так, будто его прижгли каленым железом. Мелисса гневно отпрянула, чувствуя, как этот мимолетный жест связывает их двоих в круг, в который ей нет входа.

— Завтра на охоту? — тихо и сладко спросил Габриэль, глядя Михаэлю в самую душу.

— Да... на рассвете, — отозвался тот, и в его голосе было столько придыхания, что у Мелиссы внутри все залило расплавленным металлом.

Когда тяжелая дверь закрылась за «Степенством», Мелисса бросилась к окну. Сквозь морозные узоры она увидела его тонкую высокую фигуру. Габриэль уходил в безумную, стылую метель Бладхольма без своей горностаевой накидки, оставленной на спинке кресла.

— Простынет, — бросила она равнодушно, хотя озлобленно желала ему сгинуть в сугробе. Она обернулась. Михаэль сидел на краешке кресла с размякшим, мечтательным взглядом, будто растворился вместе со своим ненаглядным Габриэлем в мареве метели. Мелисса, задыхаясь от ненависти и ревности, сорвала меховой плащ Адьютора с кресла и накинула себе на плечи. Она шагнула к Михаэлю, толкнула его обратно вглубь широкого кресла и, задрав тяжелые юбки, резко села на него сверху, буквально заставляя его плоть подчиниться ее ярости.

Михаэль не сопротивлялся, но он не смотрел на нее. Его руки судорожно вцепились в края горностая на плечах Мелиссы. Он сжимал дорогой мех на ее груди, подтягивал его к себе и, наконец, уткнулся лицом в белый мех, прячась в нем, как в убежище.

Мелисса распалялась все сильнее. Она двигалась ритмично и зло, чувствуя, как ее собственное тело предает ее, откликаясь на его безумие. От меха шел запах Габриэля — тонкий аромат снега, старых книг и какого-то холодного, цветочного яда. Ей казалось, что Адьютор здесь, что он незримо присутствует в этом соитии, наблюдая за ними из каждой тени зала.

Это было отвратительно. Это было унизительно. И это было невыносимо, до крика, хорошо. Она ненавидела этот запах, она ненавидела человека, который его оставил, но в эту минуту она сама становилась частью этого запаха, впитывая его своей кожей, пока Михаэль под ней стонал, выкрикивая чужое имя в белый, равнодушный мех.

Обрезавшись о край болезненного наслаждения, Мелисса спрыгнула с Михаэля, тяжело дыша, и резким, брезгливым движением сорвала с плеч проклятую накидку. Она швырнула тяжелый мех Михаэлю прямо в лицо, словно пытаясь стереть с него это выражение блаженного оцепенения. Плащ накрыл его с головой, скрыв на мгновение и его лихорадочные глаза, и его грех перед ней. Михаэль не разозлился. Из-под груды белого меха донесся тихий, дребезжащий смех — так смеются люди, которые только что вернулись с того света и обнаружили, что земля все еще вертится. Он стянул накидку с лица, глядя на нее затуманенным и нежным взглядом.

— Мелисса... Грач... ну, Грач мой... — пробормотал он, используя это старое, только их прозвище, которое раньше кололо ее сердце теплом, а теперь ощущалось как насмешка. Она лишь дернула плечом, поправляя смятые юбки. Глядя на него сверху вниз, Мелисса вложила в голос всю ту горечь, что копилась у нее во рту весь этот извращенный день:

— Излишества — это грех, падре! — бросила она его же словами и, не оглядываясь, ушла в глубину дома.

Наверху, в спальне, Олсон продолжал храпеть, издавая звуки, похожие на скрежет ржавых пил. Мелисса, не в силах просто лечь в постель к этому борову, принялась яростно, до боли в суставах, убирать дом. Она хватала грязные тарелки, сбрасывала остатки еды, терла столешницу так, словно хотела содрать сам слой дерева, к которому прикасались точеные руки Адьютора.

Михаэль медленно поднялся. Он подошел к ней сзади, когда она застыла над горой посуды, и почти невесомо, одними губами, поцеловал ее в макушку. Это был поцелуй благодарности палача своему помощнику. Мелисса замерла с тарелками в руках, чувствуя, как внутри все обращается в лед. Она не обернулась.

Он ушел тихо, как уходит тень. Но краем глаза она успела заметить, как он, уже стоя в дверях, судорожно смял в кулаке ту самую льняную салфетку, которой Габриэль вытирал губы. Михаэль спрятал ее в складках сутаны, прижимая к сердцу так, будто это была величайшая святыня в мире.

Мелисса осталась одна в пустом, гулком зале. Она смотрела на чисто вытертый стол, где только что происходило их отвратительное и изощренно-прекрасное безумие, и слышала, как за окном свирепствует метель, унося поцелуи и проклятия этого вечера в бескрайнюю молочную муть Бладхольма.