Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $129 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ЧАНДУ. Глава 7: Прекрати так смотреть, так дышать...


Юноша стоял у переборки, выпрямившись, руки опущены вдоль тела. Его прозрачные, чистые глаза ждали распоряжений. Обычный юнга, послушный секретарь, готовый записывать приказы в капитанский журнал.
А распоряжение у Кристофера сейчас было только одно, дикое, рвущееся наружу безмолвным криком: «Прекрати это. Прекрати быть. Прекрати так смотреть, так дышать, так ломать меня».
Но отдать это распоряжение было невозможно. И, что еще страшнее, исполнить его тоже было невозможно. Куда ты его денешь с военного корабля посреди бескрайней соленой пустыни? Запереть в трюме? Списать на берег в ближайшем грязном порту на съедение портовым крысам? Кристофер понимал, что скорее сам пустит себе пулю в висок, чем позволит кому-то еще коснуться этого фарфорового чудовища. Они были заперты в этой деревянной коробке посреди океана, намертво сшитые друг с другом общим, непроизнесенным грехом.
Он едва нашел в себе силы, чтобы вытолкнуть из сухой глотки хоть какие-то распоряжения. С ним не бывало такого уже добрых двадцать лет — чтобы он, Кристофер Хейл, боевой офицер Королевского флота, застыл изваянием и просто не знал, что сказать.
Память безжалостно подкинула обрывки прошлого, издевательски трезвые и страшные. Даже тогда, в зловонном, сыром подземелье, скованный кандалами, в бреду лихорадки и в абсолютном, казалось бы, отчаянии — он твердо знал, как удержать сознание и достоинство офицера. Даже когда мир рушился, когда он стоял над гробом собственной жены и земля уходила из-под ног, он находил в себе железную волю распоряжаться... распоряжаться ее похоронами, каждым шагом траурной процессии, каждым чертовым фунтом, выплаченным могильщикам. У него всегда был контроль. В самые черные часы его жизни разум оставался его главным оружием.
А тут...
Мальчишка с прозрачными глазами просто завязал узел на канате и стер края времени, а капитан великого фрегата раздавлен, обезоружен и не может связать двух слов.
— Займись... капитанским журналом, — наконец глухо, почти чужим голосом произнес Кристофер, отворачиваясь к окну, лишь бы не видеть этого безупречного лица. — Проверь записи за прошлую вахту. И не выходи на палубу до рассвета. Это все.
Джей лишь едва заметно склонил голову, принимая приказ с той самой легкой, пугающей покорностью, которая была сильнее любого неповиновения. На фрегате снова воцарилась тишина, но Кристофер знал: его двадцатилетняя броня пробита насквозь, и заделать эту брешь уже не удастся.
Джей молча прошел к секретеру. Его тонкие пальцы, еще хранившие едва уловимый запах морской смолы и тепла капитанских рук, уверенно потянулись к тяжелым кожаным папкам. Он утопил свои руки в бумагах, бережно перебирая плотные листы судовых манифестов, накладных и рапортов, ведь одно неверное движение — и все полетит к чертям.
Один шорох, одна не вовремя оброненная фраза, один слишком долгий взгляд Кристофера в сторону своего секретаря перед командой — и хрупкое равновесие, которое Джей так изящно сшил обратно, разлетится в клочья. Капитанский авторитет, законы флота, их собственные жизни — все сейчас держалось на тонкой нити этого делового, холодного безмолвия.
Скрипнуло гусиное перо, послушно макнувшись в чернильницу. Джей склонился над журналом, и его длинные ресницы бросили мягкую тень на бледные скулы. Он выводил безупречные, ровные строчки вахтенных записей, уходя в эту рутину с головой, словно выстраивая бумажную баррикаду между ними и тем безумием, что только что едва не поглотило каюту.
Кристофер продолжал стоять у окна, спиной к нему, вглядываясь в черную, штормящую бездну за бортом. Он слышал этот размеренный, сухой стук пера о бумагу. Каждая написанная Джеем буква словно вколачивала еще один гвоздь в крышку гроба прежнего Кристофера Хейла, но этот звук — методичный, спокойный — был сейчас единственным, что удерживало разум капитана от окончательного падения в темноту.
Кристофер продолжал стоять спиной к секретеру, ожесточенно вглядываясь в непроглядную черноту за стеклом кормовой галереи. Он чувствовал спиной каждое движение пера, каждую перевернутую страницу. Ему нужно было вернуть контроль, вернуть сухую, капитанскую дистанцию, разбить этот удушливый, интимный полумрак каюты хоть какими-то звуками.
И Хейл начал спрашивать. Ломаным, неестественно ровным голосом, не оглядываясь:
— Не испытываешь ли морской болезни? Фрегат штормит, а ты на ногах.
Перо на мгновение замерло, но Кристофер, не дожидаясь ответа, тут же бросил следующий вопрос, словно пытался завалить Джея словами, как балластом:
— Понимаешь ли, куда попал? Это военный корабль Его Величества, а не прогулочная яхта. Здесь люди ломаются за неделю.
Джей по-прежнему молчал, лишь бумажный лист тихо шелестнул под его ладонью.
— И наконец... — Кристофер сжал кулаки так, что суставы побелели. — Где ты научился так пить? На палубе ты держался лучше половины моих матросов после тройной порции рома.
Каждое слово давалось ему с трудом, и внутри Кристофера с каждым новым вопросом рос бешеный, удушливый протест. Мысли взрывались отвращением к самому себе: «Не те вопросы! Что ты несешь, идиот?!»
Он должен был говорить о другом. Должно было прозвучать слово-клеймо. Жестокое, отрезвляющее слово «содомия», статья морского устава, смертный приговор, вечное проклятие, суровое напоминание о том, кто они друг другу по закону людей и Бога. Он должен был размазать этого мальчишку авторитетом, поставить между ними стену из виселиц и трибуналов.
А вместо этого он, боевой капитан, гроза морей, как слабоумный идиот блеет о морской болезни и роме, трусливо прячась за бытовыми расспросами, лишь бы снова не встретиться взглядом с этими прозрачными, все понимающими глазами.
Джей ответил ровно и четко, в своей извечной манере — вообще не о том, о чем его спрашивали. Он заговорил о своем шраме, о чужой отметке между лопаток, преподнеся это с такой хрупкой, почти детской простотой, которая напрочь исключала любые мысли о порочном прошлом.
— Этот след остался у меня из монастырского приюта Святой Анны под Лионом, мой капитан, — тихо произнес Джей, и перо в его руке вывело безупречно ровную букву. — Когда мне было девять, настоятель счел мою гордость слишком опасной для спасения души. Он заставил меня всю зиму носить под рубашкой тяжелую, грубо выкованную железную ладанку с острыми краями. Я не имел права снимать ее даже ночью, и за три года этот металл просто врос мне в кожу между лопаток. Настоятель говорил, что это метка Господа, усмиряющая плоть.
Он произнес это без тени обиды или горечи, словно рассказывал о погоде за колыхающимся стеклом кормовой галереи. В его голосе звенела чистая, кристальная невинность ребенка, который принял чужую жестокость как должное, даже не догадываясь, насколько чудовищной она была.
Хейл оцепенел. Внутри у него все перевернулось от глухой, разрывающей сердце жалости. Тяжелая волна сострадания к этому хрупкому существу разом смыла всю его надуманную капитанскую строгость. Кристофер сжал кулаки, чувствуя, как уставные параграфы, греховные мысли и вопросы о роме растворяются в пронзительной тишине каюты. Он напрочь забыл, о чем только что допрашивал мальчишку, готовый проклясть и этот приют, и весь этот жестокий мир, посмевший оставить свой уродливый след на безупречной спине Джея.
Кристофер долго молчал, вслушиваясь в то, как возобновляется размеренный, едва слышный скрип пера. Этот тихий рассказ о железной ладанке, въевшемся в детскую кожу, оконсательно выбил из-под ног палубу его уверенности. Капитан Королевского флота, привыкший судить людей по делам их и карать за слабости, теперь чувствовал себя обезоруженным. Перед ним сидел не искуситель, не порочное чудовище, присланное из ада для его погибели, а просто искалеченный, чистый ребенок, которого этот мир ломал с самого детства.
Хейл медленно перевел дыхание, глядя, как на стекле галереи оседает мелкая соленая изморозь. Протест внутри утих, сменившись тяжелым, глухим смирением. Наказывать здесь было некого. Судить — не за что.
— Продолжай записи, — тихо, уже без прежней грозной стали в голосе произнес Кристофер, так и не повернувшись. — И... если чернила будут высыхать слишком быстро от тепла лампы, разбавь их парой капель воды. Не порти бумагу.
Джей ничего не ответил, но скрип пера на мгновение стал чуть мягче, словно юноша принял эту неуклюжую, замаскированную под приказ заботу. Фрегат продолжал качаться на своих невидимых, опиумных волнах, унося их двоих все дальше в ночную глушь, где реальный мир с его виселицами и законами пока еще не мог их настичь...
Кристофер достал папиросу, чиркнул огнивом и глубоко затянулся, с облегчением прячась за сизым, плотным облаком табачного дыма. Сквозь эту полупрозрачную завесу было легче, безопаснее рассматривать мальчишку.
И именно там, в укрытии из горького дыма, его настигло новое чувство — странное, пугающее своей неуместной сладостью. Хейлу вдруг до дрожи в пальцах понравилось осознание: ведь никто... никто же не заставляет Джея сидеть здесь. Никто не принуждает его улыбаться этой чистой улыбкой, сшивать края времени и покорно сносить капитанские расспросы. А это значило лишь одно — он нравится Джею.
Абсурдное, дикое, абсолютно недопустимое чувство для офицера Его Величества! Кристофер мысленно ударил себя по лицу за эту минутную, глупую сентиментальность, но что делать? Сердце уже пропустило удар, и изгнать эту предательскую радость из груди было выше его сил.
Пытаясь нащупать хоть какую-то опору под ногами и спасти остатки трещащего по швам самоуважения, Хейл судорожно принялся искать логические оправдания. Он внушал себе, что дело вовсе не в порочной тяге. Просто соблазн слишком велик, когда перед тобой не мужчина... нет, Джереми невозможно воспринимать как мужчину. Он — серафим, сошедший со старинной церковной фрески, небесное существо, случайно оказавшееся в этом грязном земном мире.
И вообще, успокаивал себя Кристофер, затягиваясь крепким табаком, то, что он сейчас делает — все эти согретые стопы, эта внезапная мягкость — это не грех. Это просто естественная, благородная забота сильного о слабом. Мужская, капитанская обязанность защитить того, кто не может постоять за себя сам.
За баррикадой из этих наспех придуманных оправданий Хейл попытался укрыться, как за крепостной стеной, молясь, чтобы Джей сквозь свой табачный дым не заметил, насколько эта стена хрупкая.
Эта новая мысль укоренилась в сознании Кристофера, принося с собой странное, почти лихорадочное умиротворение. Ну конечно. Повадки Джея — это не тонкий расчет искушенной шлюхи, не заученные уловки портовых соблазнителей. Юноша просто по-детски наивен, глубоко, до прозрачности свят и совершенно, абсолютно неопытен в этом жестоком мире. Он выжил в монастырском приюте, сохранив эту пугающую, чистую душу, но здесь, среди ошалелых от качки матросов и грубых офицеров, эта святость была равносильна смертному приговору.
«Пропадет же, — с тяжелой, собственнической тоской подумал капитан. — Растопчут, сожрут и не заметят. Придется научить... Придется самому стать его броней и его проводником».
Хейл оправдывал себя этой благородной, отцовской миссией, но его собственный взгляд, наперекор всем праведным мыслям, помимо воли снова оказался намертво прикован к губам Джея.
Сквозь полупрозрачные кольца табачного дыма Кристофер смотрел на то, как юноша едва заметно шевелит губами, беззвучно сверяя строчки в журнале. И в этой сосредоточенности была такая невыносимая, дразнящая чувственность, от которой у капитана перехватывало дыхание. Мучительный, запретный вкус. Эти губы казались ему лепестками пыльной, увядающей розы — редкого, хрупкого цветка, который чудом уцелел в пороховом дыму и соленой гари военного фрегата. Цветка, который Кристоферу безумно, до судорог в пальцах хотелось сорвать, даже если эта пыльца окажется для него смертельным ядом.
Джей...
Очень плохое слово. Оно словно шелк скользило по языку, оставляя после себя опасную, непозволительную сладость. Хейл мысленно перекатывал эти два слога, чувствуя, как они крадут его суровость, как размягчают волю, превращая грозного капитана в раба собственного наваждения. Обычное имя, но в его сознании оно пахло грехом, полумраком каюты и запретным теплом. Было в этом звуке что-то гладкое, текучее, ласкающее слух — как дорогая ткань, которая опутывает шею, прежде чем затянуться удавкой.
Кристофер сделал еще одну глубокую затяжку, пытаясь выжечь это ощущение горьким дымом, но шелковый след на языке никуда не девался.
Юнга вскинул глаза. В их прозрачной, манящей глубине не было ни усталости, ни торжества — лишь покой послушной стихии.
— Тут больше ничего нет, мой капитан.
Кристофер нахмурился, чувствуя, как внутри снова вскипает привычное недоверие старого волка, которого пытаются обвести вокруг пальца. Он сделал шаг вперед, нарушая им же установленную границу.
— Ты не мог так быстро. Там работы на три вахты вперед!
— Проверьте, — Джей едва заметно отступил, уступая место у секретера и мягко опустив ресницы.
Хейл подошел, потянулся к тяжелому фолианту и замер. И правда, все было готово. Строчки вахтенного журнала, которые другие писаря выводили часами, путая мили и пумбы, здесь лежали безупречными, ровными рядами. Чернила едва успели подсохнуть, буквы дышали каллиграфической точностью, ни единой кляксы, ни одной помарки. Словно это писала не человеческая рука, а некий бесплотный дух, для которого время и труд не имели веса.
Кристофер медленно закрыл журнал, и этот глухой стук кожи о дерево прозвучал как приговор.
Куда его теперь девать? Предлог исчерпан. Работа кончилась. Держать его в каюте просто так, под предлогом проверки бумаг, означало расписаться в собственной слабости перед самим собой. Выставить за дверь, отправить на бак к матросам — отдать cерафима в лапы голодной, озлобленной толпе, которая сожрет эту святость за один переход.
Капитан стоял у стола, чувствуя, как шелковое имя «Джей» снова бьется на кончике языка, а тишина каюты становится невыносимо тесной для них двоих.
Ему до скрипа зубов хотелось сделать всего один шаг, сократить это ничтожное расстояние между ними, уткнуться лицом в эти шелковистые, пахнущие чистым мылом и монастырской прохладой волосы и забыть... забыть раз и навсегда, кто он такой.
Забыть, что он Кристофер Хейл, грозный капитан Королевского флота. Забыть о суровых законах Адмиралтейства, о виселицах, о долге перед короной и о мертвой жене, чьи похороны он когда-то организовывал с ледяным спокойствием. Смыть с себя эту двадцатилетнюю железную броню морской карьеры, которая сейчас казалась неподъемным, удушающим грузом. Стать просто человеком, укрывшимся от бури в единственной безопасной гавани.
Джей стоял совсем рядом, опустив голову, и это безмолвное присутствие искушало сильнее любого дьявольского шепота. Капитану казалось, что если он сейчас прикоснется к нему, если втянет этот запах, то весь реальный мир за стенами каюты просто перестанет существовать. Время остановится, края скрепит эта безумная, святая нежность, и Кристофер наконец обретет покой.
Но он продолжал стоять, вцепившись пальцами в край секретера так, что дерево жалобно трещало, балансируя на грани между спасительным падением и своей обреченной, капитанской честью.
Он впервые в жизни ощутил тошноту от качки. Для человека, который провел в море больше половины жизни и выдерживал свирепые океанские штормы, это чувство было неестественным, пугающим и совершенно чуждым. Его желудок болезненно сжался, а к горлу подступил горький, удушливый ком. Но Кристофер понимал, что океан здесь ни при чем — фрегат качался на волнах так же, как и сотни раз до этого.
Его тошнило от самого себя. Словно он отравился — медленно, осознанно отравил собственную душу этим сладким, шелковым грехом, который впустил в свои мысли. Это имя, эти губы цвета пыльной розы, это дикое желание бросить к ногам мальчишки свою честь и устав — все это теперь циркулировало в его крови как чистый яд. Он сам поднес этот кубок к губам, а теперь его изнутри выжигало осознание собственного падения.
Капитан судорожно сглотнул, прижимая ладонь к груди, под которой глухо и тяжело билось раненное этой запретной святостью сердце.
Джей не стал толкать его дальше в эту пропасть. Словно почувствовав, как капитан балансирует на грани обморока и безумия, юноша предложил аккуратный, ювелирный исход ситуации, вовремя подав голос.
— Мой капитан, — его тон был безупречно ровным, лишенным малейшего намека на двусмысленность, но в нем крылось спасение. — Если распоряжений больше нет, я просил бы позволения отнести проверенный журнал штурману. Ему необходимо сверить курс до полуночи.
Этот тихий, будничный голос прозвучал как спасательный круг. Он мгновенно вернул Кристофера в жесткие, осязаемые рамки корабельной реальности, силой выдернув его из удушливого марева собственных мыслей. Джей сам, своими руками, выстроил между ними безопасную стену из уставных обязанностей, давая Хейлу шанс сохранить лицо.
Капитан судорожно глотнул прохладный воздух каюты, чувствуя, как отступает подступившая к горлу тошнота.
— Да... — Хейл хрипло прочистил горло, изо всех сил цепляясь за возвращающийся контроль. — Отнеси. И свободнен до утренней проверки.
Джей аккуратно принял тяжелую книгу, слегка поклонился и бесшумно двинулся к дверям, оставляя Кристофера наедине с уходящим штормом и горьким дымом его собственной трубки.
Кристофер рухнул на колени перед небольшим распятием в углу каюты, едва дверь за Джеем закрылась. Он каялся, неистово, до хрипа, но молитва жгла губы, словно раскаленный свинец портового клейма. Слова святых текстов, которые должны были принести очищение, застревали в горле, обращаясь в пустой, лишенный спасения шум.
В этой судорожной молитве не было самых главных слов. Он просил о прощении греховных помыслов, умолял избавить его от искушения, но не мог, не смел признаться Господу в том, что выжигало его изнутри сильнее любого адского пламени.
Ему до позорной дрожи, до сладостной судороги в груди приятно это внимание. Приятна мысль, что небесный серафим выбрал его сам. И страшнее всего — этот внезапный, мимолетный отклик на поцелуй, который Кристофер все-таки успел сорвать, эта едва заметная, робкая податливость полных губ, ответивших на его безумие.
Капитан вжимал лоб в холодное дерево, шепча пустые псалмы, но вместо лика Христа видел лишь прозрачные глаза юнги, и его собственное покаяние превращалось в самый изощренный, самый сладкий богохульный грех.
Subscription levels2

МЯУ

$1.29 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up