Кристофер снова вышел на палубу, спасаясь от удушливой, зыбкой атмосферы собственной каюты.

Морской холод ночи мгновенно обрушился на него, выбивая из легких остатки хмельного тепла. Фрегат шел полным ходом, и над мачтами раскинулось бездонное черное небо. Кристофер запрокинул голову, вглядываясь в вышину. Созвездия уже чуточку изменили свой привычный рисунок, едва заметно сдвинувшись к горизонту — верный знак того, что корабль упрямо режет мили, уходя на юг.

Любой сухопутный обыватель бы и не заметил этой разницы, посчитав небо над головой вечным и неизменным. Но для Хейла, пробывшего в море полжизни, эти крошечные смещения сияющих точек были так же очевидны, как строчки в вахтенном журнале.

Капитан долго смотрел вверх, туда, где на темном бархате мерцали далекие светила. Сегодня они казались не золотыми и не белыми, скорее блеклыми, серыми, точь-в-точь как тот странный, гипнотический блеск в глазах его нового юнги. Такой же далекий, нечитаемый и таящий в себе шторм.

Кристофер закрыл глаза, еще сильнее ежась от пронизывающего ветра, и внезапно для самого себя вспомнил жену.

Морская служба редко оставляет место для тихого семейного тепла, вот и он женился поздно, когда виски уже слегка припорошило ранней сединой, а за плечами стояли годы штормов. Детей они завести так и не успели — слишком мало времени им было отпущено вместе. Она умерла пять лет как, оставив после себя лишь горькое воспоминание о несостоявшемся доме и эту вечную, глухую пустоту, которую Кристофер привык заливать виски и глушить ревом океана.

Теперь, стоя на темной палубе под серыми звездами, он со зловещей отчетливостью понял, почему этот мальчишка, этот Джереми, так глубоко растревожил его душу. В его каюте сейчас спала чужая, хрупкая юность — та самая, которую Кристофер когда-то упустил, которой не успел отдать отцовское тепло и которую теперь, вопреки здравому смыслу, отчаянно пытался защитить от жестокого мира своего собственного корабля.

— Не спится? — раздался за плечом вкрадчивый, сиплый голос.

Боцман подкрался со спины бесшумно, точно жирная трюмная крыса. В темноте ночи его грузный силуэт казался частью грот-мачты, и только тусклый блеск маленьких, глубоко посаженных глаз выдавал его присутствие. Старый проныра умел ходить по палубе без единого скрипа, когда ему это было нужно.

Кристофер не вздрогнул. Он медленно открыл глаза, не снимая рук с леера, и даже не повернул головы в сторону подчиненного. Холодный ветер швырнул в лицо порцию соленых брызг.

— Не твое дело, старик, — ледяным, ровным тоном отозвался капитан, в котором сквозило опасное предупреждение. — Твоя вахта — следить за парусами, а не за моим сном.

Боцман хмыкнул, переступив с ноги на ногу, и оперся о соседний шканц. От него за версту несло паршивым табаком и застарелым потом. Уходить он явно не собирался, карауля секундную слабость командира, чтобы просунуть свой нос туда, куда его не просили. Вся команда сейчас спала и видела, как бы выудить из капитана хоть каплю признания о его странном «госте».

Боцман молчал, но это молчание было красноречивее всех грязных слов, что когда-либо звучали в портовых кабаках Тортуги или Портсмута. Оно буквально сочилось ядом и липким, торжествующим любопытством.

Кристофер спиной чувствовал этот давящий, сальный взгляд. Капитан слишком хорошо знал флотские нравы, знал эту скотскую, оголодавшую ораву, запертую в деревянной коробке на долгие месяцы. Он с дьявольской точностью знал, о чем бы его сейчас спросили эти псы, имей они хоть каплю смелости.

Пробовал ли он этот девичий рот? На вкус ли он как роза, эта его «балеринка»? Каково это — подминать под себя барчука со сливочной кожей и латинскими стишками на губах?

И прочая дрянь, от которой у Кристофера внутри все переворачивалось от глухой, бешеной ярости.

Капитан медленно повернул голову к боцману, глаза сузились до едва заметных, смертоносных щелей. Под этим взглядом старый проныра невольно подобрался, растеряв всю свою наглую спесь. Он кашлянул и вежливо исчез вон. Капитан проводил его взглядом и брезгливо скривив губы, отвернулся, позволяя морю очистить глаза и разум от той мерзости, что принес с собой старый сплетник. А еще говорят, что сплетни - удел женщин, их слабость. Капитан сплюнул на палубу потирая ледяные плечи. До рассвета оставалось не так уж много времени.

Кристофер вернулся в каюту после тяжелой рассветной вахты, злой на весь мир и на самого себя.

На столе его уже ждал завтрак — скромный флотский паек: галеты, солонина и кружка обжигающего чая. Но то, как этот завтрак был подан, заставило Хейла замереть на пороге. Джереми не просто проснулся вовремя; он успел привести себя в порядок. Куртка Королевского флота была аккуратно расправлена, ни одной лишней складки. Бумаги на секретере лежали идеальной, ровной стопкой — вахтенный журнал был переписан без единой кляксы.

Джереми сидел на краю стула, пряча руки в рукавах, и стоило капитану войти, он поднялся с тихим, безупречным поклоном. Его манеры — то, как он подал Кристоферу приборы, как вежливо отступил на шаг, как держал осанку — сквозили таким породистым, нездешним изяществом, что каюта военного фрегата на миг показалась Кристоферу обеденной залой в дорогом поместье. Джереми вел себя так, словно вокруг не было штормящего моря и грязных сплетен, словно этот завтрак — светский ритуал, а не передышка между вахтами.

Капитан сел, молча вонзая нож в солонину. Мысли грызли его сильнее голода.

Держать мальчишку запертым в каюте, в потемках, как комнатную собачку или позорную тайну — это просто эгоистично. Трусливо. Кристофер вдруг разозлился на собственную ночную панику. Неужели он, капитан Хейл, гроза контрабандистов и гроссмейстер железной дисциплины, не справится с собственной командой? Неужели он позволит матросским ухмылкам диктовать, как ему управлять кораблем? Если боцман или еще какая тварь посмеет косо посмотреть на юнгу — Кристофер найдет способ спустить с них шкуру по уставу.

К тому же, это не светский салон, а море. Великий океан. То самое место, ради которого в девятнадцать лет сбегают из дома — ради соленых брызг в лицо, ради рева ветра в парусах, ради безумного чувства свободы, когда за спиной сгорают мосты. Оставить Джереми гнить в четырех стенах, лишив его этого воздуха, значило задушить его окончательно.

Кристофер отодвинул тарелку, тяжело взглянул на юношу и коротко бросил:

— Заканчивай здесь. Забирай пустые чернильницы и иди на бак. Воздухом подышишь, заодно поможешь коку сбросить помои за борт.

Джереми на секунду замер, словно не поверив своим ушам. В его серых глазах мелькнула робкая, живая искра — предвкушение настоящей, палубной жизни, от которой его так упорно прятали.

— Спасибо, капитан, сэр, — тихо, но с явным облегчением ответил он.

— На палубе держаться со мной как с командиром. На матросов не смотреть, в разговоры не вступать, — ледяным тоном добавил Хейл, вставая. — Иди. И не дай бог тебе споткнуться у леера.

Когда Джереми выскользнул за дверь, Кристофер подошел к оружейному шкафу, проверяя рукоять кортика. Пришло время показать команде, кто на этом фрегате хозяин, и чьи приказы не обсуждаются даже взглядом.

Когда Кристофер ступил на палубу, он почти сразу понял: псы почуяли кровь. Они не лаяли открыто — на королевском фрегате за такое можно было быстро познакомиться с девятихвостой кошкой, но матросня уже начала свою охоту. Вкрадчиво, тихо, исподтишка.

Джереми стоял у леера на баке, держа в руках пустую кадку, и ветер трепал его греховно длинные волосы. Возле него, как бы ненароком выполняя палубную работу, уже отирались трое матросов из вахты боцмана.

— Ишь ты, какая у нас на борту балеринка завелась, — долетел до капитана тихий, свистящий шепот одного из артиллеристов. Мужчина сплюнул табачную жвачку прямо к ногам юноши. — Слышь, парень, а ручки-то у тебя для канатов нежные. Нешто в столицах только перьями махать учили? Или еще чему поинтереснее?

Они обступали его медленно, сужая кольцо, пробуя границы дозволенного, как волки, проверяющие крепость старого забора. Боцман стоял чуть поодаль, у грот-мачты, и демонстративно смотрел в другую сторону, делая вид, что занят снастями, но его ухо было повернуто к баку.

Кристофер уже взялся за рукоять кортика, готовый оборвать это суровым окриком, но тут Джереми повернулся.

Капитан замер, наблюдая. Вместо того чтобы испугаться, сжаться или побежать назад в каюту, юнга повел себя как святая простота. На его лице не отразилось ни тени понимания того грязного, сального подтекста, который вкладывали в свои слова матросы. Он посмотрел на коренастого артиллериста чистым, ясным взглядом, в котором светилось лишь вежливое, кроткое дружелюбие.

— Доброго утра, мистер, — мягко, с безупречной и бесхитростной улыбкой произнес Джереми, слегка склонив голову. — Вы правы, к канатам я еще не привык, но мистер Хейл приказал мне помогать коку. Если вы подскажете, как лучше крепить эту кадку, чтобы она не улетела за борт во время шквала, я буду вам крайне признателен. Мой учитель говорил, что всякий труд почтенен, если выполнять его на совесть.

Матросы опешили. Артиллерист, собиравшийся сказать очередную сальную гадость, так и остался стоять с полуоткрытым ртом. Эта абсолютная, почти детская наивность и светская вежливость посреди грязной палубы подействовали на них как ушат ледяной воды. Охотники наткнулись на щит, которого они никак не ожидали — на чистоту, которую они просто не знали, как пачкать дальше, под тяжелым взглядом командира.

Кристофер затаенно, едва заметно улыбнулся, пряча усы в воротник шинели. Напряжение, сковавшее его плечи секунду назад, вдруг бесследно растворилось, уступив место какому-то странному, почти благоговейному покою.

Этот голос... Боги, его можно было слушать вечно. Посреди вечного скрипа гнилого дерева, свиста ветра в снастях и хриплой портовой брани, голос Джереми звучал как чистейшая серебряная струна. В нем не было флотской луженой лукавости или аристократического высокомерия — только хрустальная, звенящая ясность.

Капитан поймал себя на мысли, что готов часами стоять вот так, на пронизывающем ветру, что гулял по узким водам Каттегата, — просто чтобы улавливать эти интонации. Слева, в мутной дымке, угадывался низкий, холодный берег, но капитан не смотрел на него. Его внимание было приковано к Джереми. Эстетика была в каждой ноте, в каждом мягком падении гласных, в том, как плавно Джереми выговаривал суровые морские термины, превращая их в подобие кантилены.

Казалось, само дыхание Балтики, прорывающееся через датские проливы, становилось мягче, сталкиваясь с его голосом. Это было сродни хорошей музыке или выверенной архитектуре — вещь чужеродная для палубы военного фрегата, втиснутого в тесные воды между скандинавскими берегами, где серый горизонт медленно смещался, открывая путь на север, но оттого этот момент казался еще более драгоценным.

Матросы тем временем переглядывались, окончательно сбитые с толку. Набычившийся артиллерист почесал затылок под грязной банданой, не зная, то ли сплюнуть еще раз, то ли действительно показать «святой простоте», как вязать морской узел на кадке.

Капитан Хейл сделал глубокий вдох, возвращая себе суровость, и твердым шагом направился к баку. Представление окончено, пора было закрепить этот урок дисциплины, пока его сокровище не наговорило лишнего этой дремучей своре. Он подошел вплотную, и матросы мгновенно отшатнулись от юнги, вытягиваясь во фрунт. Тяжелые сапоги Кристофера глухо стукнули по доскам палубы.

— Разойтись по местам! — не повышая голоса, но с такой силой, что артиллерист едва не выронил свой скребок, бросил капитан. — На баке не богадельня, чтобы лясы точить. Боцман! Займи людей делом, пока я не вспомнил, как звучит линь.

Старый проныра, наблюдавший издалека, тут же засуетился, сгоняя матросню с бака зычными матюками. Кольцо распалось. Псы нехотя отступили, унося с собой поджатые хвосты и затаенную мерзость.

Кристофер остался стоять лицом к морю, глядя на серые гребни волн, и лишь слегка повернул голову к юноше. Внешне он оставался суровым, неприступным командиром, чей авторитет только что приструнил всю палубу.

— Иди в каюту, Майр, — негромко приказал он, не глядя на мальчика. — На сегодня воздуха с тебя хватит. И не думай, что эта их глупость повторится без последствий.

Джереми не шелохнулся. Его взгляд был прикован к низким, хмурым берегам, которые сжимали горизонт, превращая море в холодный, пустынный коридор. Здесь, в Каттегате, воздух казался густым от соли и какой-то древней, давящей на плечи тишины. Для того, кто впервые покинул твердый берег, эти суровые воды, подернутые свинцовой дымкой, выглядели не просто как путь, а как край мира.

Он аккуратно подхватил пустую кадку, шагнул ближе — так близко, что Кристофер почувствовал тепло, исходящее от его плеча, и замер на мгновение, невольно вглядываясь в серую рябь.

— Этот воздух… он звучит иначе, сэр, — тихо произнес Джереми, не сводя глаз с горизонта. — Он пропитан чем-то, что заставляет забыть о земном. Кажется, само небо здесь касается воды по-особенному.

Кристофер едва заметно дернул уголком губ, наконец переводя взгляд на горизонт.

— Это Каттегат, Майр. Земля предков и легенд, — произнес он, и его голос, обычно жесткий, сейчас странно резонировал с ровным гулом ветра. — Викинги называли эти проливы своими воротами в вечность. Здесь ветер не просто дует — он пересказывает истории, которые старше любого фрегата в составе королевского флота. Так что не трать свой страх на глупые перепалки матросов. Сохрани его для моря.

Джереми замер, глядя на свинцовые воды пролива, и Кристофер, сам того не осознавая, задержал дыхание. Он окинул юношу коротким, почти режущим взглядом. В этом профиле, в том, как свет северного неба подчеркивал бледность кожи, было что-то, что не укладывалось в привычные рамки его мира. Густые, иссиня-черные волосы, прямые и гладкие, как шёлк, совсем азиатские, при такой бледной коже и серых глазах. Тонкая кость аристократа. Он не англичанин и не ирландец, скорее экзотическая полукровка, возможно чей-то бастард, отсюда могло быть его образование и дисциплина. Но и эти загадки меркли по сравнению с самой главной тайной: в глазах юноши, который прожил на свете всего ничего, сквозила сама вечность. Казалось, он понимает хмурый Каттегат не как чужак, а как старый знакомый. Словно он не родился на свет, а просто вышел из этой самой серой пучины, приняв человеческий облик лишь для удобства.

— Благодарю вас, мой капитан, — раздался тихий, почти невесомый шепот.

И от этого шепота Кристофера буквально продрало по хребту, словно по оголенной коже провели ледяным лезвием. Куда делась вся эта давешняя «святая простота»? Голос Джереми вдруг упал на октаву ниже, став бархатным, глубоким, бьющим в самую душу, минуя все выставленные Кристофером барьеры и флотские уставы. В этом низком, интимном звуке посреди шумной палубы было столько скрытой, опасной силы, что у капитана перехватило дыхание.

— Говорят, Рагнар Лодброк искал бессмертие в битвах, — его голос звучал как тихий шелест волн о борт. — Но мне кажется, он просто бежал от самого себя. А вот Ивар... Ивар Бескостный не имел этого выбора. Он был проклят с рождения, но его проклятие стало его величайшим даром. Он не мог танцевать на пирах, но он научился танцевать на трупах своих врагов. Он нашел свою силу в том единственном, что у него осталось — в его ненависти и в его разуме. Вы учите меня беречь страх для моря. Я буду беречь его. И когда море захочет забрать меня, я вспомню Ивара!

Юноша развернулся и бесшумно, с прежней безупречной грацией скрылся в люке, ведущем на жилую палубу. А Кристофер так и остался стоять у леера, сжимая пальцами холодное дерево, чувствуя, как внутри, вопреки всему его опыту и разуму, разгорается самый страшный и желанный пожар в его жизни.

Когда капитан вернулся в каюту, он едва не споткнулся на ровном месте о порог собственного кабинета. Ноги словно на мгновение отказались служить ему, а воздух в груди сперло.

Джереми сидел на краю походной койки, спиной к двери. Ветер на баке успел изрядно растрепать его прическу, и теперь юноша медленно, бережно разбирал узел своих отросших волос. Его длинные, тонкие пальцы двигались с какой-то гипнотической точностью, словно они перебирали не пряди, а живые, чуткие струны арфы сирены.

В полумраке каюты эти волосы казались шелковой паутиной. Каждое движение кисти, каждый наклон головы Джереми были наполнены той же невыносимой, чистой эстетикой, которая сводила капитана с ума на палубе. Юноша делал это совершенно естественно, не подозревая — или, наоборот, слишком хорошо понимая, — какое разрушительное действие эта картина оказывает на вошедшего.

Кристофер замер у двери, боясь сделать даже вдох, чтобы не нарушить этот зыбкий, интимный момент. Струны в пальцах Джереми безмолвно пели, и этот беззвучный мотив бил Кристофера в самую душу, заставляя забыть и о ледяном море за бортом, и о лающих псах на палубе.

— Я не позволял тебе безделья, — хрипло пробормотал он, чувствуя себя как пьяный, хотя во рту не было ни капли рома.

Собственный голос показался Кристоферу чужим, надтреснутым и тяжелым, словно он продирался сквозь пелену дурмана. Он все еще стоял у двери, не в силах отвести взгляд от этих движений, от тонких пальцев, запутавшихся в темных прядях. Рассудок, всегда бывший его главным союзником, сейчас предательски капитулировал, оставляя капитана беззащитным перед этим наваждением.

Джереми вздрогнул от неожиданности, его пальцы замерли на «струнах» волос. Он медленно повернул голову, и узел распался, рассыпавшись по его плечам мягкой, шелковой волной. В полумраке каюты его серые глаза расширились, отражая робкое замешательство, но в глубине этого взгляда снова промелькнула та самая пугающая, взрослая глубина, от которой у Хейла холодело внутри.

— Простите, мой капитан... — тихо, с покорным придыханием отозвался юноша, и его низкий голос снова ударил Кристофера в самое сердце. — Ветер спутал их. Я сейчас же вернусь к бумагам.

Он потянулся было к шнуру из тонкой кожи, чтобы снова убрать эту непослушную, слишком нежную для военного корабля гриву, но Кристофер сделал тяжелый шаг вперед, сам не ведая, хочет ли он остановить этот жест. Его пальцы, огрубевшие от канатов, соли и морозного северного ветра, заметно дрожали. Когда он коснулся этих рассыпавшихся прядей, тяжелая, горячая судорога пробила его от ладони до самого позвоночника. Чистый, невесомый китайский шелк, какой привозят лишь на самых дорогих купеческих фрегатах из далеких восточных морей.

Хейл за свою жизнь повидал немало портов, от грязных притонов Европы до злачных мест Ост-Индии. Голова его кружилась от этого тактильного шока: да согрешит он перед Богом, но даже у китайских шлюх в самых роскошных закрытых домах Макао не было таких волос. Даже у очень дорогих, за ночь с которыми отдавали целые состояния, за которых дрались и гибли.

Пальцы капитана запутались в этой мягкой прохладе, контрастируя с его собственной мозолистой кожей. Джереми под этим прикосновением послушно замер. Он не отстранился, не сжался — лишь медленно, затаив дыхание, поднял свои серые глаза на Кристофера. В каюте стало так тихо, что было слышно, как кровь стучит в висках у обоих, заглушая даже рокот шторма за глухими деревянными стенами.

— Тебе стоило бы их срезать, но... — Кристофер осекся, и эти слова повисли в тяжелом, спертом воздухе каюты.

Он сам не понял, зачем это сказал. Глупый, абсурдный приказ, рожденный секундной паникой разума, который отчаянно пытался возвести хоть какую-то стену между ними. Срезать эту шелковую погибель, лишить Джереми этой чужеродной, манящей красоты, сделать его обычным, как все эти оборванцы на палубе... Хейл понимал, что лжет самому себе. Даже остриженный наголо, этот мальчишка останется для него прежним наваждением.

Джереми не отвел головы. Он лишь чуть заметно подался вперед, навстречу державшей его пряди руке капитана, и посмотрел прямо в глаза Кристоферу — снизу вверх, из-под густых, темных ресниц. В этом взгляде не было страха перед суровым командиром, только звенящая готовность отдать себя на милость его силе.

— Прикажете — и срежу, — тихо, но удивительно твердо ответил он. В его низком голосе послышалась едва уловимая, покорная преданность, от которой у Хейла перехватило дыхание. — Мой нож у меня в кармане, мой капитан. Одно ваше слово.

Он замер, ожидая решения, и этот прямой, пронзительный взгляд из-под ресниц требовал от Кристофера гораздо большего, чем просто капитанского приказа. Джереми словно протягивал ему оружие против самого себя, зная, что Хейл ни за что не сможет его применить.

Капитан шатнулся назад, резко разжимая пальцы, словно обжегся о раскаленное железо. Связи между разумом и телом восстановились с болезненным, оглушительным щелчком, заставив его отступить на два шага к выходу.

Этот голос и шелк в руке его убивал. Они уничтожали в нем все, что он так бережно выстраивал годами: его железную волю, его капитанский авторитет, его право судить и казнить три сотни человек на фрегате. Кристофер тяжело дышал, глядя на Джереми так, словно перед ним сидел не хрупкий юнец, а морской демон, способный одним шепотом пустить ко дну весь Королевский флот. Шелковые пряди еще сохраняли тепло его загрубевших пальцев, покрывалом наложницы покоясь на плечи юноши.

— Оставь нож в кармане, Майр, — вытолкнул из себя Кристофер, и его голос прозвучал как глухой рык раненого зверя. — И прическу свою оставь. Хватит с меня на сегодня этой дурости!

Он круто развернулся, едва не задев плечом косяк, и практически вылетел из каюты обратно в холодный коридор, остро нуждаясь в ледяном сквозняке палубы и запахе пороха, чтобы заглушить этот невыносимый, сводящий с ума аромат чистейшего китайского шелка.

Легкие, почти невесомые шаги за спиной заставили Кристофера мгновенно одеревенеть. Он так и не успел дойти до трапа, ведущего наверх, застряв в полумраке узкого коридора между каютами.

— Вы забыли, — раздался совсем рядом почтительный и обволакивающий шепот.

Джереми стоял позади, едва дыша. В вытянутых руках он бережно держал капитанский кортик в кожаных ножнах — тот самый, который Кристофер в спешке оставил на столе, когда бежал от наваждения. Мальчишка не просто вернул вещь, он принес Хейлу его главное оружие, символ его власти, словно возвращал капитану его утраченную силу.

В этот самый миг фрегат тяжело ухнул вниз, подмятый высокой, шальной волной. Палуба ушла из-под ног, корабль сильно качнуло влево, и Джереми, не удержавшись, по инерции подался вперед.

Его хрупкое, но удивительно крепкое тело на миг полностью прижало к широкой, обтянутой сукном спине капитана. Кристофер ощутил это всем существом: чужую грудь, уткнувшуюся между его лопаток, мягкое касание подбородка у своего плеча и этот сводящий с ума запах волос.

Волна прошла, корабль выровнялся, возвращаясь на курс. Джереми мог бы сразу отстраниться, сделать шаг назад, упасть на колени в извинениях — устав требовал именно этого. Но он задержался. На одну лишнюю, бесконечную, тягучую секунду он остался прижатым к Кристоферу, позволяя обоим почувствовать, как бешено и в один такт стучат их сердца в этой тесной, темной утробе фрегата.

— Ты должен извиниться, — хрипло бросил капитан, не оборачиваясь, хотя каждый мускул в его теле был натянут как канат перед бурей. — Тебе надо заучить устав. Наизусть. Чтобы от зубов отскакивало, Майр. Нарушение дистанции с командиром — это карцер. Либо линь.

— Да?.. — с девичьей наивностью распахнулись серые глаза, когда Кристофер все же медленно повернул к нему голову.

Они стояли слишком близко в полутьме узкого коридора. Шаг — и они коснутся друг друга снова, уже без всякой помощи штормовых волн. Джереми, на полголовы ниже капитана, смотрел чуть снизу вверх, и в этом полумраке его зрачки казались огромными, почти черными, поглощающими весь редкий свет, долетавший с трапа.

— Не знал... — тихо выдохнул юноша.

Но извинения так и не последовало. Джереми не отступил ни на дюйм, не склонил покорно голову. Вместо этого он медленным, почти вызывающим движением руки отбросил тяжелые шелковые волосы назад, за плечо.

Ворот его форменной куртки был слегка расстегнут, и этот жест полностью открыл Кристоферу его шею. Безупречная, бледная кожа в полумраке коридора казалась фарфоровой, беззащитной и одновременно манящей. Юноша словно подставлял под удар самое уязвимое место, безмолвно демонстрируя: «Карай, если хочешь. Я в твоей власти». И эта покорность была опаснее любого бунта.

Кристофер рванулся вперед, теряя остатки самообладания. Пальцы мертвой хваткой вцепились в раскрытый ворот куртки Джереми, грубо потянули сукно вверх и начали застегивать пуговицы одну за другой, едва не удушая парня. Ткань натянулась, врезаясь в бледную кожу.

— Лихорадка — не шутка, Майр! — хрипло, почти ядовито выплюнул капитан прямо в губы юноше, пытаясь скрыть за мнимой заботой свой собственный, колотящий тело страх. — Будешь ходить с голой шеей на моем корабле — сдохнешь к Борнео.

От сильного толчка Джереми вжалило в переборку, пуговицы с трудом поддавались дрожащим пальцам Хейла, и со стороны эта возня — сопящий, нависший над юнгой капитан, грубо хватающий его за ворот в темном углу, пока фрегат мерно качался на волнах — выглядела до ужаса, до предела двусмысленно. Непристойно.

И именно за этим качанием их застали.

У подножия трапа раздался тяжелый, шаркающий шаг. Кристофер замер, не разжимая рук, и медленно повернул голову. Из полумрака на них смотрел боцман. Старый пес застыл, крепко вцепившись в поручень. Его толстые губы чуть приоткрылись, а в глубоко посаженных глазах промелькнуло сначала дикое изумление, а затем — медленная, торжествующая, мерзкая ухмылка. Он увидел все. И то, как близко они стояли, и открытую шею «балеринки», и тяжелое дыхание своего командира.

Это был швах. Конец. На военном корабле Королевского флота такие сцены не прощались даже капитанам. Если эта тварь сейчас поднимется наверх и шепнет команде хоть слово — по фрегату поползет такой пожар, который Кристофер уже не сможет затушить никаким уставом.

Кристофер уже готов был развернуться и сломать боцману челюсть прямо там, на месте, чтобы стереть эту мерзкую ухмылку с его хари, но в самый последний миг его взгляд скользнул ниже. Краем глаза капитан заметил ядовитую, торжествующую ухмылку Джереми. Мальчишка даже не посмотрел на боцмана. Он продолжал смотреть только на Кристофера, но его серые глаза больше не были наивными. В них горел чистый, порочный триумф. Джереми знал, что боцман здесь. Он, возможно, услышал его шаги еще раньше. И эта подставленная шея, и лишняя секунда у спины — все это было идеальной, расчетливой ловушкой. «Святая простота» только что загнала грозного капитана Хейла в угол, лишив его путей к отступлению и повязав их одной грязной тайной на двоих. Джереми хотел, чтобы их увидели. Он хотел стать уязвимостью Кристофера, его несмываемым позором и его единственным хозяином в этой темноте.

Внутри у Кристофера все заледенело, а затем взорвалось бешеной, черной яростью. Его обвели вокруг пальца как сопляка.

Капитан резко, с силой рванул ворот куртки Джереми на себя, заставляя юношу задохнуться и приподняться на цыпочки. Впечатав его спиной в переборку с глухим стуком, Хейл повернул голову к боцману. На его лице не было ни тени страха или смущения — только первобытная, хищная жесткость командира, готового убивать.

— Чего вылупился, как треска на прилавке, боцман? — громом раскатился по коридору ледяной, хлесткий голос Кристофера. Он демонстративно не выпускал ворот Джереми, удерживая его как пойманную за шиворот крысу. — Этот щенок мало того, что устав не знает, так еще и пуговицы на форме застегнуть не в состоянии! Стоит тут, хрипит, сопли распустил. Не хватал бы я его за грудки — он бы мне прямо на сапоги рухнул со своей лихорадкой!

Боцман моргнул, его торжествующая ухмылка на мгновение дрогнула под этим бешеным, прямым давлением.

— Живо тащи сюда судового врача! — рявкнул Кристофер, делая шаг в сторону боцмана, заслоняя собой Джереми. — И если этот симулянт завтра не встанет на вахту из-за своего дохлого здоровья, ты лично будешь драить бак вместо него. Чего стоишь? Пошел вон с глаз моих, пока я тебе хребет не переломал!

Боцман, мгновенно растеряв всю свою спесь под этим яростным напором, буркнул что-то невнятное, развернулся и спешно припустил вверх по трапу, тяжело топая сапогами.

Когда шаги старого пса стихли, Кристофер медленно повернулся к Джереми. Он дышал тяжело, шумно, а его пальцы все еще сжимали сукно чужого ворота, едва не врезаясь в бледную шею. Ловушка захлопнулась, и капитан это понимал. Понимал это и Джереми, чья ядовитая ухмылка медленно растаяла в темноте, уступив место преданному, жгучему ожиданию расплаты.