Окрыленный чувством новой свободы, Мирко бродил по замку, жадно вдыхая прохладу майской ночи, которая остужала его влажную после купальни кожу. Он шел, едва касаясь ногами плит, пока ноги сами не привели его к конюшням. Ему хотелось попрощаться, в последний раз вдохнуть запах сена и успокоить свою любимую гнедую кобылу — Мургу, чье имя напоминало о недавнем детстве, пахло молоком и сладостями.

Но едва он ступил под низкие своды, как реальность с треском раскололась.

Мирко застыл, вжавшись в тень у кормушки. Он не заметил, как начал исступленно жевать губу изнутри, мочаля нежную плоть до солоноватого привкуса крови.

Там, в полумраке, цыганский черт — тот самый слуга Градана — был намертво прижат грудью к каменной стене. Его тело, изогнутое в пояснице с грацией дикого кота, казалось почти неживым в своей гибкости. Черт стонал — тихо, мяукающе, запрокинув голову так, что видна была напряженная жила на шее.

А позади него, впечатывая его в камни мощным, неодолимым весом, возвышался Градан.

Разум Мирко в одно мгновение размазало по стенам конюшни. Небо и ад поменялись местами, и все, что он знал о мире до этого момента, превратилось в прах. Стало невыносимо жарко — так, словно под кожей зажегся пожар, готовый испепелить его на месте.

«Вот что… вот что…» — пусто и бессвязно вертелось в голове, в такт тому, как черт выгибался под напором Хозяина.

Градан что-то хрипло шептал ему на самое ухо, обжигая дыханием, и слуга, захлебываясь стоном, отвечал на певучем румынском:

— Da, stăpâne… da…

(Да, хозяин… да…)

Мирко отшатнулся, пятясь назад, пока не вывалился из конюшни в ночную тьму. Он исчез оттуда бесшумно, как призрак, но его шатало, словно после тяжелого удара в голову. Ноги налились свинцом, идти было невыносимо трудно. А внизу живота завязался тугой, жестокий узел, который тянул и выкручивал внутренности, лишая возможности дышать.

Он бежал прочь от этого зрелища, но картина — изогнутая спина черта и властная хватка Градана — выжглась в его разуме навсегда, превращая его недавнюю надежду на спасение в злую, издевательскую шутку.

Мирко брел по темному коридору, хватаясь рукой за холодные выступы камней, чтобы не упасть. Образ, застывший перед глазами, не желал исчезать, он впечатался в сознание, как кощунство, которое не может существовать даже тенью, даже отголоском.

Он и не помыслил бы даже в Аду, что мужчина может так... с мужчиной.

Мир, который еще пять минут назад казался ему понятным в своей жестокости, рухнул. В его мире, в мире княжеских дворов, воинской чести и суровых законов предков, такое не просто порицалось — оно просто не существовало. Он знал о грехе, знал о похоти, видел, как дружинники тискают девок в купальне, и это было ему противно, но это было естественно. Но то, что он увидел в конюшне, выходило за рамки любого человеческого или даже бесовского разумения.

В его представлении мужчина был столпом, мечом, защитником. Градан — грозный Домнул гор, внушавший трепет одним своим присутствием, только что разрушил этот образ, превратив его в нечто иное, пугающее своей запредельностью. И этот цыганский черт, извивающийся под его руками, отвечающий на чужом языке с такой покорностью...

Мирко прижал ладони к горящим щекам. Ему казалось, что он сам осквернился, просто взглянув на это. Живот крутило от того самого «жестокого узла», и это была не только тошнота отвращения. Это был первородный страх перед хаосом, в который превратилась его жизнь. Если столпы мира могут так легко гнуться и ломаться, если Хозяин гор может делить ложе — или камни конюшни — со своим слугой, то какие еще законы здесь не действуют?

Он понял, что в этом замке не существует правил, к которым его готовили. Здесь нет «удали молодецкой», нет чести в ее привычном понимании. Здесь есть только воля Градана, темная и всепоглощающая, не знающая ни границ, ни стыда. И Мирко, со своей «чистотой» и надеждами на выкуп, теперь казался себе не героем, а маленькой щепкой в водовороте, который вот-вот затянет его на самое дно.

Варвара, вездесущая и беззвучная, словно туманная тень, соткалась из полумрака на краю коридора. Она стояла неподвижно, сложив сухие старческие ручонки на животе и поджав тонкие, как ниточки, губы. В ее немигающем взгляде Мирко почудилось знание, от которого захотелось немедленно отмыться.

Привычно вскидывая щит напускной грубости, он выкрикнул:

— Что встала, старая?! — голос сорвался на высокой ноте, но он старательно подражал пьяному отцу, когда тот бывал в дурном расположении духа.

Лицо старухи изменилось не сразу. Улыбка поползла по ее морщинам медленно, точно змея, выходящая из спячки, и наконец елейно растеклась, делая Варвару еще более жуткой в этом мерцающем свете факелов.

— Постель постелила господаричу Мирко, — пропела она дребезжащим шепотом. — Заждалась перина-то мягкая! Пойдем, соколик, пойдем...

Она подхватила его под локоть, пальцами неожиданно сильными и холодными, как железные клещи. Мирко, потерявший волю от увиденного в конюшне, покорно дал себя увести. Он шел, спотыкаясь на ровном месте, и постоянно оглядывался через плечо назад, в сторону стойл.

Там, в темноте, осталось нечто запретное, что перевернуло его нутро. Страх боролся с удушающим, порочным любопытством. Живот продолжало жестоко тянуть, и вопреки ужасу, ему до боли хотелось вернуться, заглянуть в ту щель еще раз и досмотреть этот безумный кошмар до самого конца, чтобы окончательно убедиться — мир никогда не станет прежним.

Мирко лежал, не шевелясь, вцепившись в край тяжелого покрывала так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он покорно позволил Варваре уложить себя, но сон был невозможен. Его глаза не просто не закрывались — они таращились в пустоту, огромные и неподвижные, отражая безумие этой ночи.

По высокому потолку, в такт колыханию невидимых занавесей, гуляли рваные тени от окна. В воспаленном сознании Мирко они казались живыми: будто легионы стригоев карабкаются по стенам, готовясь обрушиться через край подоконника. Холодный, дрожащий свет луны пробивался сквозь узкий проем, вычерчивая на камне зловещий силуэт, напоминающий тень дракона, расправившего крылья над его ложем.

Во рту стало горячо и влажно. Металлический привкус соли медленно растекался по языку, заполняя горло и спускаясь ниже, к самому животу, который все еще сводило жестоким узлом. Это была его собственная кровь — густая и теплая, сочившаяся из изжеванных в кровь губ. Он сглатывал ее, чувствуя, как этот вкус окончательно связывает его с этим замком, с Граданом и с тем звериным, непостижимым миром, который только что открылся ему в темноте конюшни.

Каждое движение теней казалось ему теперь частью того самого шепота на румынском, а тишина комнаты звенела от «Da, stăpâne… », которое теперь навсегда поселилось в его памяти.

— Точно змею нацеловал, — разбудил его ворчливый, сухой голос, ворвавшийся в липкий полусон.

Мирко вздрогнул и резко сел на постели, едва не запутавшись в тяжелом покрывале. Перед ним снова стояла Варвара. В утреннем свете она казалась еще более древней, а ее лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало кору того самого старого дерева из сада. Она смотрела на его распухшие, окровавленные губы с какой-то странной, ворчливой насмешкой, будто видела его насквозь.

За окном брезжил рассвет — холодный, сизый, едва пробивающийся сквозь густые горные туманы. Ночь, полная влажного жара купален и стонов в конюшне, отступила, оставив после себя лишь горький привкус крови во рту и свинцовую тяжесть в голове.

— Ишь, как измочалил себя, господарич, — продолжала она, не дожидаясь ответа, и ее руки, похожие на сухие ветки, задвигались, поправляя что-то на столе. — Вставай, пора! Дружина твоя уже на конях, копытами землю бьют. Пора прощаться, коли честь имеешь!

Мирко коснулся пальцами губ — они отозвались резкой болью. Сон не принес облегчения; напротив, все увиденное ночью теперь казалось еще более реальным и пугающим. Он осознал, что наступило то самое «завтра», которого он так боялся и которого одновременно желал. Солнце вставало над Железным Пиком.Тело Мирко ломило, оно буквально звенело от застоявшегося напряжения и того самого непролитого жара, который всю ночь выкручивал ему суставы. Этот жар, так и не нашедший выхода ни в звериной удали купален, ни в позорном бегстве, теперь окончательно скис и отдавал невыносимой горечью в каждой мышце.

Мирко с трудом поднялся, чувствуя себя так, будто его всю ночь волокли за лошадью по острым камням. Он посмотрел на свои руки — бледные, тонкие, все еще дрожащие — и вспомнил мощную хватку Градана в конюшне. Горечь во рту усилилась, смешиваясь с железным вкусом засохшей крови.

— Пусть едут, — прохрипел он, едва узнавая собственный голос.

Каждое движение причиняло боль, но это была не та благородная боль после честной битвы, о которой пели гусляры. Это была боль человека, чьи основы мира были размолоты в труху за одну майскую ночь. Он понимал: сейчас он выйдет к Дану и дружине, наденет маску «героя-спасителя», но внутри он уже никогда не будет тем сбереженным княжичем, который въезжал в эти ворота.

Варвара стояла рядом, наблюдая за его мучениями с тем же змеиным спокойствием. Для нее он был лишь очередной плененной душой, которую горы начали медленно переваривать.

— Оденься, господарич, — сухо велела она, протягивая ему чистое, холодное платье. — Хозяин не любит ждать, а твоим людям не терпится покинуть наши туманы!

Мирко натягивал одежду, чувствуя, как ткань неприятно царапает горящую кожу. Он был готов к разлуке, но не был уверен, готов ли он остаться один на один с тем, что узнал о Хозяине гор.

Прощание было мучительным. Мирко трясло от озноба, как в лихорадке; холодная испарина выступила на лбу, а челюсти сводило так, что зубы выстукивали дробь. Иллария горько плакала, прижимая платок к лицу, но ее слезы казались ему теперь чем-то далеким и ненастоящим, товаром к чужой ярмарке.

Дан подошел последним. Он крепко, по-мужски хлопнул его по плечу и посмотрел в глаза — долго, тяжело, с тем самым невыносимым сочувствием, которое Мирко ненавидел больше всего на свете. В этом взгляде было все: и признание его «жертвы», и жалость к его слабости, и прощание с тем мальчиком, которого он знал. Мирко не выдержал, дернул плечом и, резко развернувшись, почти бегом ушел обратно в гулкую пустоту замка.

За спиной раздался топот копыт по деревянному настилу и тяжелый грохот закрывающихся ворот.

Все. Это конец. Его прошлая жизнь, его долг, его светлые надежды — все осталось по ту сторону рва.

И вдруг среди этой безнадежности в груди расцвела злая, ядовитая радость. Мирко остановился посреди коридора и жадно глотнул тяжелый воздух Железного Пика. Ему хотелось кричать от внезапного облегчения.

«Ну и пошли вы все! — бешено пульсировало в висках. — Все до одного!»

Ему больше не нужно было притворяться, не нужно было соответствовать ожиданиям отца или меряться силой с Даном. Не нужно было играть роль благородного жениха для Илларии, которая теперь казалась ему лишь обузой. Он остался здесь, в этом проклятом месте, среди теней и греха, но он был свободен от них всех, кто держал его, связав по рукам и ногам и требовал плясать по их указке. Впереди был только Градан и его пугающая, неведомая правда, и эта бездна манила Мирко куда сильнее, чем опостылевшая чистота княжеского двора.

— Иди за стол, — проскрежетала Варвара, кивнув в сторону тяжелой дубовой столешницы. — Простынет хлеб, грешно это!

Мирко не сдержался и прыснул в ладонь. На кожу брызнула темная кровь из разбитых, искусанных губ.

— Грех! — сквозь смех выдохнул он, вытирая рот тыльной стороной кисти. — Это здесь-то? Вы еще помните это слово?

Варвара медленно прищурилась и сложила руки на груди. В полумраке залы Мирко показалось, что она неуловимо меняется: осанка выпрямилась, старческая сухость сменилась странной, хищной полнотой, а седые пряди, выбившиеся из-под платка, будто налились темнотой. Она больше не выглядела дряхлой прислужницей — теперь в ней сквозила сила, древняя и опасная.

Мирко, подстегиваемый лихорадочным весельем и злостью, не отвел глаз, выдержав ее змеиный, немигающий взгляд.

— А у нас тутова, ферт господарич, свои грехи, — елейно, с какой-то утробной издевкой пропела она.

Мирко совсем развеселился. Вся эта жуть ночи, конюшня, кровь и холод теперь казались ему хмельным дурманом, который сделал его неуязвимым.

— И какие же? — бросил он, вызывающе вскинув подбородок. — Кого здесь этим удивишь?

Варвара едва заметно качнула головой, и в ее глазах блеснул отсвет факела.

— А вон иди, — она указала сухим пальцем вглубь залы, где тени были особенно густыми. — Градан расскажет. Он гостям доходчиво объясняет, почем в наших горах совесть и чье тело — чья правда.

Веселье испарилось так же внезапно, как и нахлынуло. Мирко замер, словно наткнувшись на невидимую преграду, и разом отрезвел. Лихорадочный жар сменился липким холодом, а вкус собственной крови на языке, который только что казался символом его безумной свободы, теперь вызывал лишь глухую, тягучую дурноту.

Он молча кивнул Варваре — спорить не хотелось, да и не имело смысла. Его ноги, все еще ватные от озноба, несли его вглубь залы, туда, где за тяжелыми дубовыми дверями скрывался Градан.

Мирко шел по длинному коридору, и эхо его шагов казалось ему слишком громким в этой внезапно наступившей тишине. Каждый шаг приближал его к той самой «правде», о которой шептались тени и о которой пело румынское наречие в ночной конюшне. Он чувствовал себя приговоренным, который сам идет на плаху, но в то же время внутри него, под слоем тошноты и страха, билось острое, болезненное ожидание.

Дверь в покои Хозяина гор была приоткрыта, пропуская тонкую полоску золотистого света, в которой плясали пылинки. Мирко остановился на пороге, прижав ладонь к животу, который снова предательски потянул вниз. Он вытер остатки крови с подбородка и шагнул внутрь, в логово зверя, который теперь был его единственным законом.

Градан сидел за небольшим столом, залитым холодным утренним светом. Взгляд Мирко сразу выхватил самое пугающее — блюдо, на котором пластами лежало сырое, сочащееся сукровицей мясо, поблескивающее в лучах солнца, точно драгоценные камни. Хозяин гор неспешно курил, выпуская под своды сизый ароматный дым, а другой рукой лениво поглаживал тонкое запястье бесовского цыгана, который замер на краю стола, выгнувшись, словно довольный кот.

При появлении Мирко цыган остро блеснул желтизной зрачков, не меняя позы. Градан медленно обернулся. Его тяжелый, всевидящий взгляд скользнул по избитому лицу гостя, задержавшись на распухших, запекшихся губах.

— Bună dimineața, — негромко произнес он, и в этом приветствии Мирко почудилась вкрадчивая, опасная ласка.

(Доброе утро).

Градан коротким жестом указал на стул напротив и на тарелки с едой. Мирко затошнило: есть мясо, когда во рту все еще стоит вкус собственной крови, казалось невозможным, почти кощунственным. Но ослушаться этого жеста было выше его сил.

Цыган-бес внезапно выпрямился. Сходя со стола, он прошел мимо Мирко с пугающей текучестью и, словно невзначай, задел его. Короткие, острые когти вспороли ткань рубахи и обожгли кожу на спине длинной царапиной. Мирко вздрогнул, но не успел даже вскрикнуть, как голос Градана, сухой и хлесткий, ударил по нервам:

— Negru Drac, încetează imediat!

(Черный Бес, ну-ка перестань!)

Цыган замер на мгновение, сверкнул глазами на хозяина и растворился в тени за дверью. Мирко остался стоять, чувствуя, как по спине медленно ползет капля крови, а Градан, вновь затянувшись, смотрел на него так, словно уже знал вкус каждой его раны.

Варвара опять вылезла непонятно откуда, точно змея, выскользнувшая из-под трухлявой колоды. Она бесшумно возникла у стола и поставила перед Мирко тарелку: свежий хлеб, плотный овечий сыр и ломти соленого мяса. Это была нормальная, человеческая еда, разительно отличавшаяся от того кровавого месива, что лежало перед Хозяином гор.

Мирко заставил себя отломить кусок. Жевать было больно, сухая корка царапала и без того измученные губы. Хлеб во рту мгновенно пропитался горячей соленой кровью, смешивая вкус жизни с привкусом собственного поражения. Градан наблюдал за каждым его движением, не прерывая трапезы. В тишине комнаты, нарушаемой лишь сухим потрескиванием трубки, Мирко чувствовал, как взгляд Хозяина вскрывает его мысли, одну за другой.

— Ешь, — негромко произнес Градан, и в его голосе больше не было железа, только странная, почти отеческая тяжесть. — Тебе понадобятся силы. В Железном Пике слабые долго не живут, а ты теперь — мой гость. Надолго.

Мирко сглотнул кровавый ком. Мысль о наймитах отца, о спасении и о «подвиге», которая так грела его ночью, теперь казалась хрупкой и прозрачной, как утренний туман за окном. Здесь, под пристальным взором этого человека, который только что ласкал «черного беса» так же легко, как отдавал приказы, реальность за стенами замка начала стремительно блекнуть.

Градан взял длинными, роскошными пальцами кусочек сырого мяса и неспешно отправил его в рот. Его губы мгновенно окрасились алым, и он слизнул кровь одним коротким, точным движением. Мирко, наблюдавший за этим, вздрогнул всем телом и едва не подавился куском хлеба, ставшим колом в горле.

В ярком свете солнца, бьющего в окно и обнажающего каждую пылинку в воздухе, все стало окончательно ясно.

У Градана был язык змея. Тонкий, раздвоенный на конце, он на мгновение мелькнул между окровавленных губ, пробуя воздух на вкус. Это не было наваждением или игрой теней в купальне — это была истинная природа Хозяина гор, явленная при свете дня.

Мирко застыл с зажатым в руке куском сыра, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. Теперь он понимал, почему «черный бес» подчинялся каждому звуку этого голоса и почему Варвара так странно молодела в стенах этого замка. Он был заперт не просто с жестоким воином или колдуном, а с существом, чья кровь была древнее и холоднее человеческой. Живот снова болезненно потянуло, и Мирко осознал, что его надежда на наймитов отца теперь кажется не просто наивной, а самоубийственной. Попасть в Железный Пик было легко, но из него не вырываются те, на кого Хозяин уже положил свою тяжелую, меченую змеиным жалом руку.

— Ты почти не ешь, — тихим, почти заботливым голосом заметил Градан.

В этом тоне не было угрозы, только пугающее внимание хищника к своей добыче. Мирко почувствовал, как горло свело судорогой, мешая сделать даже вдох. Перед глазами все еще стоял этот раздвоенный язык, слизывающий кровь, и осознание того, что забота этого существа может быть опаснее его гнева.

Мирко опустил взгляд на свою тарелку. Хлеб, пропитанный его собственной кровью, теперь казался ему частью какого-то жуткого причастия. Он понимал, что каждое слово и каждое действие в этом солнечном, но проклятом покое связывает его с Граданом все крепче.

— Я... мне не хочется, — выдавил он, едва узнавая свой хриплый голос.

Градан слегка наклонил голову, и в свете солнца его глаза блеснули чем-то нечеловеческим. Он не настаивал, но его молчание давило тяжелее любых слов, заставляя Мирко кожей чувствовать, как Железный Пик медленно смыкает свои стены вокруг него, отрезая путь назад, к людям.

Градан неспешно отер пальцы белоснежной салфеткой и потянулся через стол. Его прикосновение было неожиданно невесомым — он коснулся разбитых губ Мирко с каким-то особым, сакральным интересом. В этом жесте не было грубости, лишь тайная, пугающая нежность, словно он вкладывал в раны невидимую ладанку, запечатывая их своей волей.

Мирко замер, боясь пошевелиться. Холод пальцев Хозяина гор обжигал сильнее, чем ночной мороз, а в воздухе явственно почуялся запах ладана и старой крови. Ощущение было настолько завершенным, что в голове билась только одна мысль: сейчас останется только произнести «аминь», и жизнь Мирко, какой он ее знал, закончится навсегда.

— Больно? — спросил Градан, и его голос бархатно дрогнул, обволакивая Мирко вязким теплом.

Его раскосые глаза на мгновение вспыхнули чистейшими изумрудами, в которых не было ни капли человеческого сострадания — лишь холодный свет древних гор. Мирко, не в силах выносить этот пронзительный взгляд, низко опустил голову и едва заметно кивнул.

— Э-эх, — вздохнул Градан, медленно сминая в кулаке льняную салфетку.

Этот вздох должен был звучать сочувственно, но Мирко, чей слух был обострен до предела, явственно уловил в нем тень досады. Досады, искусно спрятанной под личиной жалости. Градану было мало этой боли; он досадовал, что ее недостаточно. Мирко узнал это выражение лица — эти чуть поджатые, напряженные губы. Точно так же выглядели наставники на тренировках в его прошлой жизни, когда били его тупым учебным мечом, недовольные тем, что удар пришелся вскользь и не выбил дух из неопытного противника.

Мирко нервно положил в рот кусочек сыра и тут же охнул, едва не выронив его. Соль, щедро рассыпанная в домашнем овечьем сыре, мгновенно «укусила» израненные губы, заставляя их пульсировать от новой порции боли.

— Что ночью делал? — негромко спросил Градан, склонив голову набок с тем самым вкрадчивым любопытством, от которого по коже бежали мурашки.

Мирко вспыхнул до корней волос. Ярость и стыд смешались в груди в горький коктейль.

— Че тут можно делать? — выкрикнул он, чувствуя, как голос предательски дрожит. Он уставился в лукавые изумрудные глаза Градана прямо и жестко, пытаясь выдержать этот нечеловеческий взгляд. — Спал.

— М-м, — Градан едва заметно качнул головой и преломил хлеб, без капли интереса, словно ответ его не удивил.

«Он знает», — обожгла Мирко внезапная догадка. Клятая Варвара! Она все видела, все рассказала своему хозяину, смакуя каждую деталь его позора у конюшни. Но вслед за этим страхом в душе поднялось нечто иное — темное, липкое и пугающее. Ему до боли, до хруста в костях захотелось, чтобы Градан правда знал. Не из вторых рук, не из доносов старухи, а видел сам — этот его ужас, это его падение, это его невольное, постыдное внимание к тому, что происходило в темноте.

Зачем ему это нужно — помыслить было страшно, но это желание уже пустило корни в его животе, свиваясь в тот самый жестокий узел, который не давал дышать. Если Градан знает, значит, он уже не просто пленник. Значит, он — соучастник этой тьмы.

Мирко замер, и кусок сыра, который он только что с трудом проглотил, показался комом раскаленного свинца. Слова Градана ударили точнее и больнее, чем любая оплеуха.

— А с губами что? — Градан едва заметно кивнул, и в этом движении было столько ленивого превосходства, что Мирко захотелось провалиться сквозь каменный пол. — Вуйна Варвара сказала, с чертями целовался.

Градан произнес это слово — «вуйна» — с той самой властной привычностью, которая подтверждала: старуха здесь не просто прислуга, она часть его самого, его корень и его глаза. (Тетка, почтительное обращение).

Мирко почувствовал, как к лицу прилила горячая, постыдная кровь. Он снова увидел перед собой темноту конюшни, почувствовал запах сена и пота, услышал хриплое дыхание...

— Варвара много болтает, — выдавил Мирко, стараясь, чтобы голос не сорвался на крик.

Градан лишь слегка приподнял бровь. Его изумрудные глаза сверкнули с вкрадчивым интересом, а тонкий, раздвоенный язык снова на мгновение коснулся алых от крови губ, словно он пробовал на вкус саму ложь Мирко.

— Вуйна никогда не болтает попусту, — мягко возразил он, и в этом «мягко» Мирко почудилась смертельная угроза. — Она видит суть! И если она говорит, что на твоих губах отметина беса, значит, ты нашел в моих владениях то, что искал. Или то, что искало тебя.

Он подался вперед, и запах ладана, смешанный с ароматом дорогого табака и сырой плоти, окутал Мирко, лишая возможности мыслить здраво.

— Так кто же это был, господарич? Черт... или кто-то похуже?

Мирко подавился своей же кровью, губы опять разошлись, и тонкая соленая струйка потекла по подбородку. Он судорожно вытер ее тыльной стороной ладони, размазывая багровую полосу по щеке.

— Да мавки твои, хозяин, — выдавил он, пытаясь подражать уверенному, чуть наглому тону Дана.

Вышло так себе. Голос сорвался, превратившись в хриплый шепот, а в глазах против воли плеснул страх пополам с отчаянием. Попытка примерить на себя чужую силу в присутствии Градана выглядела жалкой, как детская маска на лице приговоренного.

Градан замер с куском хлеба в руках. Его изумрудные глаза медленно сузились, превращаясь в две тонкие, светящиеся щели. В комнате стало так тихо, что Мирко услышал, как Варвара где-то за его спиной скрипнула зубами.

— Мавки, значит? — Градан произнес это слово медленно, смакуя каждый звук своим змеиным языком. — Мои мавки не целуют до крови, господарич. Они топят, уводят в трясину или ломают кости. А кровь с губ пьют другие домочадцы Железного Пика.

Он положил хлеб обратно на стол и подался вперед, так близко, что Мирко почувствовал исходящий от него холод могильной земли.

— Не пытайся говорить голосом того, кто остался за воротами, — вкрадчиво добавил он, и в его глазах блеснуло опасное веселье. — Дан далеко. А ты здесь. И мавки тут ни при чем. Тебя пометил Негру Драк, а он признает только одного хозяина.

Мирко сжал кулаки под столом, чувствуя, как царапина на спине, оставленная «черным бесом», внезапно вспыхнула нестерпимым жаром. Он понял, что его ложь не просто раскрыта — она была принята как приглашение к игре, правил которой он не знал.

Градан вдруг лукаво прищурился, и в глубине его изумрудных зрачков колыхнулось что-то колдовски тяжелое.

— Скажу мавкам быть поласковей в другой раз... — протянул он, и голос его стал вкрадчивым, почти нежным. — А котам когти подрежу. Негоже гостей обижать... без меня.

Это «без меня» полоснуло Мирко по хребту сильнее, чем когти Negru Drac. Каждое слово отозвалось в самых костях, пробуждая память, которую он отчаянно пытался загнать в самый темный угол сознания. Внутри все заныло точно так же, как в тот миг — во сне или наяву? — когда огромная чешуйчатая лапа дракона коснулась его спины, едва задевая позвонки.

Тогда это казалось призрачным кошмаром, но сейчас, под взглядом Хозяина гор, то же самое ощущение вспыхнуло огнем, обжигая кожу под рубахой. Мирко прошибла позорная, крупная дрожь, которую было невозможно скрыть. Плечи дернулись, и он вцепился пальцами в край стола так, что побелели костяшки.

«Не было такого. Не было. Сны всем снятся», — лихорадочно забилось в голове, как пойманная птица. Но тело предавало его, откликаясь на голос Градана как на звук свирели крысолова.

Мирко молчал, низко опустив голову. Он глотал соленую кровь, смешанную с привкусом сыра и хлеба, чувствуя, как этот «завтрак» окончательно превращается в обряд инициации. Он не мог поднять глаз, потому что знал: Градан видит эту дрожь и упивается ею.